И девица могучим плечиком девичьим повела как-то не по-девичьи, но с известной долей скромности – так, чтобы человек намерение имел и даже какой-никакой предлог, но без назойливости и распущенности, с коими нынешние девицы предлагают помочь выбрать кефир в сетевом магазине «Седьмой континент». Что ты уже не уверен, за кефиром пришел или ЗА ЧЕМ ЕЩЕ… ТАКИМ!..

И такая уверенность в этой девице была, что я, не медля, пошел бы за ней в ад или в рай (конечно, желательно в рай, но с такой девицей и ад покажется раем), но она всего-навсего предложила пройти сквозь стену избы, минуя трехногого пса, который посторонился, давая нам дорогу с величавостью дворецкого в исполнении Саши Адабашьяна. Мы прошли сквозь стену рука об руку и оказались посреди поля широкого, пред рекой чистоводной, у начала моста каменного, другим концом упиравшегося в ворота из чистой меди, сверкавшей на солнце ровно золото, но золото на воротах в русских землях не употребляется. Нет, в некоторых уделах денежки на золото водились, но уж больно металл мягкий, пред хорошим копьем не устоит. И не в силу продажности, а в силу мягкости золотого металла. И я не имею в виду копье питайской штамповки, а настоящее копье из франкского али аглицкого бутика.

И вот идем мы с этой девицей по мосту, и вот уже два холопа преграждают путь к воротам скрещенными копьями (не питайской подделкой, а настоящими копьями из франкского… ан нет, аглицкого бутика. У аглицких копий наконечник погрубее, попрямолинейнее, более целевой, нежели франкский с его обилием завитков и украшений, что замудохаешься его из трупа вытаскивать. Застреваете, сука!).

– Куда прете, сударь? – спросил один из холопов.

– Под муда, – ответила девица, и холопы распахнули ворота.

Во дворе возле замка стоял изможденный чел в ржавой кольчуге, в семейных сатиновых трусах, с металлическими забралами спереди и сзади, в кирзовых сапогах, расшитых дешевым бисером. В руке он держал копье уж точно питайской выделки. Потому что вместо наконечника у него был серебряный елочный шпиль. А вместо древка – кривоватый ствол новогодней елки времен Петра Великого. И был это Кощей Бессмертный, узнать которого не составляло труда. Около него стояла Джоди Прекрасная. А вокруг шныряли зайцы, утки, щуки в неимоверных количествах. А как не быть неимоверных количеств? Если за века они естественным путем размножались: кто – из яиц, кто – из икринок, а кто – из зайцев. И только иголки вокруг не шныряли. Потому что нечего, не ровен час кто уколется. А таких было выше крыши – вокруг, помимо зайцев, уток и щук, шныряли маленькие Кощеи Бессмертные и Джеймсы-царевичи… Такова была на Руси в отличие от Израиля бабья доля: рожать детей по отцу, а не по матери. А «по матери» на Руси была, есть и будет другая свято-отческая традиция. Великий русский язык; именно из-за него во всей его необъятной полноте, а не из-за чего еще псевдометафизического, гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают Руси дорогу другие народы и государства. Им и бабу приласкать, и ворога отшворить. Или, наоборот: бабу отшворить и ворога приласкать. И все будет к месту, и все будет ладненько.

И предстали мы пред светлые очи Кощея Бессмертного и Джоди Прекрасной. Собственно говоря, очи-то были только у Джоди, а у Кощея – дырки одни в черепе. Потому что старенький. Но зла в дырках видно не было. Потому что старенький. Очень старенький. Потому что у не очень стареньких в глазах какая-то невольная неприязнь к молоденьким имеется – в смысле зависти, потому что все прошло, а дальше совсем уж старость, что опасливо как-то и неприютно. А у совсем стареньких опасливости уже нет. Она в раньшей старости осталась, а впереди, как с годами обосновывается в каждом русском человеке вера, неохватная молодость с чуть заметным дуновением перехода. Так что глазные дырки у Кощея были добрые. Потому что очень старенькие. И спросил Кощеюшка, стар-старичок, куда, мол, молодые путь-дорогу-шлях-тракт-тренд держите. Ну, я, разумеется, ничего скрывать не стал. Мол, так и так, путь держу в сельцо Вудсток, где посреди моря-окияна остров Буян, посреди которого часовенка сооружена неведомо кем, для пребывания в нем камня Алатырь, исполняющего все желания. А когда Джоди Прекрасная пожелали узнать, какое такое желание имеется у пожилого еврея когда рядом с ним такая краса неоглядная да еще и при мотоцикле совсем оборзели ничего им не хватает вот тебе и раз спать ему причудилось а эта девица на что когда спать при ней а не с ней жутчайшее оскорбление человеческого естества в лице всех женщин мира которые жутчайше оскорбляются всем своим человеческим естеством когда их половой принадлежностью гендерной составляющей телесной сущностью настырно пренебрегают и вот прямо сейчас в наказание обратит меня в камень нет уж хрена лысого ни в какой не Алатырь а на котором написано налево пойдешь коня потеряешь направо пойдешь уже не помню чего а прямо пойдешь голову сложишь а ты Кощеюшка не лезь не твое это дело больно к старости жалостлив стал до чего дожили каждого проезжего еврея пожалеть готов который от такой девицы красной отказывается ах вон оно что ты сама девка не хочешь а это никакого значения не имеет даже фригидные бабы хотят чтобы их хотели не оргазма для а самоутверждения в соблазнительности своей ради так что признавайтесь мужчина желаете ли вы сией девицей обладать плоти утешения своей для и по возможно внезапно вспыхнувшему лирическому чувству в душе потому айн цвайн драй по щучьему велению камнем каменным окаменеешь с надписью налево пойдешь коня потеряешь направо пойдешь уже не помню а прямо пойдешь голову сложишь поняла что хочешь а вот хренушки тебе чтобы такая красная девица такому ой не доброму молодцу не мущщине во цвете лет не пожилому вдовцу силу в корне своем сохранившему а твари дрожащей права даже не имеющей свою вагинушку средь лесов густых меж ног белых прячущуюся на усладу отдавать… Козел ты драный, – завершила свой панегирик/пасквиль (это с чьей стороны посмотреть) Джоди Прекрасная (в чем я уже не уверен, сука старая).

А Кощей дырками своими добрыми смотрел на нее с восхищением. Да и Петр Первый, помимо других подвигов своих, заслуживший славу изощренным словослагательством, тоже кивнул бы Джоди с одобрением. А Джоди, видимо, удовлетворенная своим монологом, переменила тональность речи на прямо противоположную. То есть замолчала вовсе. И тут, наконец, девица, молчавшая во время гнева, слово молвила.

– Михаилу Федоровичу очень нужно в сельцо Вудсток, на остров Буян, к камню Алатырь, чтобы исполнилось его желание – заснуть, как в раннем младенчестве, глотнув материнского молока под гудок паровоза, увозящего его в эвакуацию. Ну и еще целый ряд дел его там ожидает, о которых он пока знать не может, потому как не в курсе событий, происходящих в других линиях этой книги. И не знает даже полностью и в литературно-бытовых деталях, кто и что там его ждет. Потому что автор, по неслучайному совпадению также носящий имя-отчество Михаил Федорович, этому Михаилу Федоровичу ничего не сообщил. Чтобы интрига была. Чтобы у десятка-другого читателей дух захватывало. Чтобы он ночь не спал. Чтобы узнать в конце, а не в начале, что убийца – дворецкий. Вот. А чем дело закончится, действительно, неизвестно. Потому что Михаил Федорович, автор который, ночь не спит, день не спит и вообще не спит, все пишет и пишет, чтобы узнать, что убийца все-таки не дворецкий… Так что, давай свои три традиционные загадки, чтобы пропустить нас на контрольно-пропускной пункт к пути-дороге-шляху-тракту-тренду к сельцу Вудсток, к острову Буяну, где в часовенке лежит камень Алатырь, исполняющий желания.

– А вот загадки – это не ко мне, – отвещала Джоди. – Я в основном по хозяйству, а мистика всякая и мелкий философешник не по женской части. И я чего-то не слышала, чтобы Блаватская – насчет борща, а Симона де Бовуар – по части стирки подгузников. И всякая премудрость начинается тогда, когда кончается прекрасность. Мудрость приходит с морщинами, а укладывать в койку морщинистых телок – чистой воды геронтофилия. И только в отдельных случаях – благотворительность. Так что на предмет загадок – вот, муж мой неоднократный Кощей Бессмертный. Настолько мудрый, что уже даже и морщины стерлись. А я покамест обед сготовлю. Вот и печь спешит, огнищем дышит. Баба-Яга растопила для Иванушки.

И Джоди, уже и не понятно какая, но вполне еще пригодная для ночей темных, ласок страстных, поцелуев жарких, совокупления великого, умом не разбираемого, а телом и душой каждого живого человечка жаждуемого, пошла к печи, важно покачивая бедрами.

Волжский плес…

Анивский залив при закате…

Зеленая перепутанная трава, ждущая косы…

Утрешний снежок в предвкушении первого птичьего шажочка…

Подсыхающая грунтовка на девственно-чистом холсте в ожидании дефлорации…

Оленья важенка, подергивающая головой в ожидании победителя, который, тяжело дыша, лизнет ее глаза шершавым языком…

Первая девичья мастурбация, пальчик с кровавым маникюром, жалкий паллиатив того… Не плачь, красавица, пройдут дожди…

И я обрету свой сон. Джем Моррисон избудет свои, еще неосознанные грехи. Джемми Хендрикс не отгуляет свадьбу брата Берри с изнасилованной русской девочкой, но получит свои яйца от Михаила Федоровича, от меня то есть (а где я их возьму?), чтобы заключить контракт с «Барселоной». Керт Кобейн узнает у меня ответ на вопрос о вопросе, который он должен задать, чтобы… что? А бедная, драная-передраная Джанис Джоплин станет чистенькой, как уже упоминавшиеся выше плес, залив, трава, снежок, грунтовка, оленья важенка… И все, все у нас еще будет впереди…

– Итак, малый, – выдернул меня из меня Кощей, – вопрос к тебе такой, на который я и сам не могу найти ответа, хотя мучаюсь им столетия, но не нахожу, не нахожу, не нахожу ответа…

(Уж если Кощей не может найти ответа сколько-то там веков, то куда уж мне, относительно простому гражданину РФ, найти ответ моему герою на пока еще неизвестно что… Но что делать? Ведь вы же, господа, понимаете, что если я не найду ответа на вопрос, то и все участвующие в этой истории люди останутся при своих, то есть ни при чем. И зачем тогда я заварил весь этот сыр-бор, если конца он иметь не будет? Нет, я найду какой-нибудь выход из созданного мною или еще кем положения. И все как-то устаканится ко взаимному удовлетворению всех участников игры… Каждая книга должна иметь свой конец. О Книге Мертвых я не говорю.)

– Так вот, юноша, тебя, кажись, Мишанькой кличут, мой тебе вопрос: «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни?» – с выражением прочитал Кощей и замолчал. И был в этой загадке какой-то неясный, еле слышный крик души.

Мы с девицей переглянулись. По ее взгляду я понял, что она даже не может себе представить, что у этого ветхого скелета были когда-то златые дни. А судя по достаточному количеству ошивающихся мелких Кощеев Бессмертных, не только дни, но и ночи. А качающийся в подвешенной к облаку люльке кощеевский младенец подсказывал, что ночи не канули в Лету. Что в весьма неотдаленном прошлом ночь была, был рассвет и трава в росе, а в росе отдыхали Кощей и Джоди. И не имеет роли и не играет значения, насколько Кощей был бессмертным, а Джоди – прекрасной (премудрой). Так что вопросец, заданный утомленным временем чуваком, казалось, не имел ответа. Но ответ давать было надо. Ведь не может быть так, чтобы вопрос был, а ответа на него не было. Потому что тот чувак, который там, все устроил так, чтобы гармонично. Чтобы у мужчины – женщина, у белого – черное, у зла – добро, у позитива – негатив и у вопроса – соответственно ответ. Он даже себе для гармонии создал другого чувака. Чтобы даже у каждого абсолюта был свой антиабсолют. В целях всеобщей гармонии. Потому что гармония не в том, чтобы все «лав стори», а чтобы еще и бедная Лиза.

Так что ответ должон быть. Вот где-то тут он должон витать, обретаться, крутиться, чтобы мягко лечь на язык и открыть дорогу в местечко Вудсток на острове Буян, в часовенку, где лежит камень Алатырь, исполняющий желания, чтобы каждый получил свое…

А ты, мой читатель, решил для себя вопрос о пользе потраченных башлей. И авторской волей я погружаю героя своего Михаила Федоровича в глубокое прошлое нашего народа, когда православные священники, дай им Бог здоровья, еще не шастали по Руси, не вбивали в незамысловатые мозги русичей мысли о грехе первородном, и баба была не источником греха и всяческой мерзости, а была женщиной желанной и уважаемой, потому что… потому что… а потому что все на ней держится: и дом, и мир в доме, и все-все-все, что в этом доме обретается, проживает или заходит по случайности жизни ночь скоротать, миску щей похлебать, с хозяином о том о сем перетолковать или просто ломоть хлеба попросить для пропитания в пути неведомо куда и неведомо откуда. И никак русичу во всем этом деле без бабы. Ну никак. А об усладе тела и души, исходящей от всякой бабы, какой ни есть, я уж и не говорю. Каждый из вас это знает. Вот стоит только представить…

Стояло на Руси глухое беспросветное язычество. Богов была тьма-тьмущая, каждый требовал свое, и хлебом, и денежкой, и пивком не брезговали, а отдельные до баб русских были охочи. Чего я понять никак не могу. Ибо чего в ней, русской бабе, такого есть, чего у мужика нет. А ничего такого нет! И запросто без нее обойтись можно! Можно, можно, можно!!! Но не долго. В зависимости от прожитых годов и жизненной силы. В мужике и бабе. Вот почему каждый мужик стремился держать при себе бабу, а баба готова была притулиться к мужику. ЧТОБЫ! Ну и по хозяйству. А так, баба даже вовсе и ни к чему.

Так вот, Кощей родился от обычных бабы и мужика по имени… А имен-то их я и не знаю… Откуда мне знать их имена, когда они сами их не ведали. Шла Баба из Вологды в Керчь, а навстречу ей из Керчи в Вологду шел Мужик. А зачем шли, по какой такой надобности били ноги из Вологды в Керчь и из Керчи в Вологду и что забыли – одна в Керчи, а другой в Вологде, когда и городов-то таких на карте Руси не числилось, равно, как и самой карты, мне неведомо. Да и незачем, потому что цель шествия к истории удаления из жизни Кощея Бессмертного весны его златых дней решительно никакого отношения не имеет. И вот остановились они в каком-то краю березовом в малиновой заре около ручья серебряного в седых добродушных ковылях и ломтем хлеба перекусили, сладкой водицей запили и свернулись калачиком для сна. Чтобы сон придал им силы для дальнейшего пути. Ей – из Вологды в Керчь, ему – из Керчи в Вологду. Но звезды были такие яркие, а луна такая полная, а шелест листьев края березового таким… ШЕЛЕСТЯЩИМ, что калачики тел их развернулись, и вот…

Ох, господа, я будто сам был в этом краю березовом после малиновой зари… Ах, зачем эта ночь так была хороша?.. Немыслимо хороша!.. Как не бывает ни у кого!.. Как бывает у всех!.. Миллиарды раз!.. Когда не то что в самой малой одеже жарко, а даже кожа обжигает, и вот тут… Мать!.. Ольга Валентиновна!.. Какие тефтели?! Что значит «только что»?.. Две недели назад – это «только что»?! А вот «час назад» не считается. Это – по работе. Это – для реализма. А щас – романтика. Видишь, какие яркие звезды, какая полная луна, а край березовый шелестит… ах как шелестит… Да выключи ты этот пылесос… Ну вот… со своими тефтелями… пылесосом… Да нет… Чего уж теперь… Теперь уже поздно… Нет… Ну так… Оно конечно… Это ж надо! Одиннадцать часов дня, а звезды, бля, а луна, а край березовый…

А через девять месяцев у бабы, которая шла из Вологды в Керчь, народился малец. И было это во городе во Казани. А как баба попала во город во Казань, по пути из Вологды в Керчь, когда и Казани тоже еще не было, мне доподлинно неизвестно. Да и не шибко я на эту тему заморачиваюсь, потому как на собственном опыте знаю, как идти из района усопшего Черкизовского рынка к центру Москвы и через дни, недели, месяцы, годы пути оказаться в том же самом районе усопшего Черкизовского рынка, не дойдя даже до ближайшей станции метро. Потому что главное для нас, ребята, не цель пути, а сам путь. Ну и сердцем не стареть, и песню, что придумали, до конца допеть. И пока не допоем, будем идти, идти, идти… Дорога!

Так что ничего мудреного, иррационального для русского человека, вышедшего из Вологды в Керчь с неясными целями, в рождении во городе во Казани мальца нет. И назвала его мать Кощеем. Внятного ответа на вопрос, кто такой Кощей и почему Кощей, получить никому не удалось. Не было на Руси с седых времен имени Кощей! Да и в седых, и в до седых тоже память не сохранила. И прозвище ему дали Бессмертный. А все потому, что роды у бабы принял якобы случайно забредший в Казань человек из жидов по имени Агасфер. Почему «якобы»? А потому, что народившийся чувачок был, как две капли воды, похож на этого самого Агасфера. Ну а в Казани Агасфер был известен как патентованный шлендра вот уже три тысячи лет. Я ни на что не намекаю, но думаю, что прозвище Бессмертный пацанчик получил небезосновательно. Что, между прочим, доказывает встреча с ним моих героев Михаила Федоровича и девицы в Замудонск-Тверском через две тыщи лет. Как бы ни пыталась уничтожить его Русская православная церковь.

И значит, час за часом, день за днем, месяц за месяцем и… (продолжите линию сами) Кощей вошел в пору возмужания, а при наличии в нем жидовской крови созрел по ихним обычаям для продолжения рода. Говоря русским языком, в портках у него «зашеволилось».

А на Руси, коя тогда еще не была Святой, внебрачные половые связи не возбранялись. Потому что а как? Терпеть это шеволение в портках при последующем стоянии, когда елдаком можно заместо всякого плуга землю пахать? А он, мил человек, не для земли предназначен! Не чернозем пахать! А ниву иную оживлять, в другу землю семя бросать. Потому что сладкое это дело, ребята, ой сладкое. А какая же, скажите на милость, жизнь человеческая без сладости этой самой… Нету этой жизни! Или есть, но уж совсем не человеческая. А потому, ребята, придумал наш народишко празднество языческое, до сих пор сохранившееся, Ночь на Ивана Купалу, когда вошедшие в полноценность девки и парни бросались в соитие ради соития, совокуплялись на радость богам и всему миру просто так, по велению сердца и тела, без всяких там меркантильностей типа приданого и словесной хреновины вроде «у нас – купец, а у вас – товар». И греха в том никто не видел. А лишь молодость да слияние, и две плоти – одна плоть есть. А то ведь как? И благословение, и венчание, ЗАГС, там, все – чин-чинарем, и детишки пошли, и вон она уже старость, а оглянуться назад, книжки прочитанные вспомнить, примеры других жизнев обмыслить, и умирая… Твою мать!!! А в портках уже не шеволится, да и в сортире – неурядицы, а у бабы от томления ее девичьего даже и памяти не осталось. Одна радость – дети. А ведь радость, милые мои, должна быть не одна. Ведь как я (а кто я, я уже сам не очень соображаю) своим умишком понимаю, «Песни песней» каждый из нас достоин.

И вот, когда Кощею исполнилось пятнадцать годков, и сила в нем появилась немереная, и на девок стал заглядываться с идеями плотскими, наступила очередная ночь на Ивана Купалу. И после бражки хмельной, после купания в реке местной неторопливо-ласковой, после хороводов наступил по заведенному обычаю час прыжков через костер. И в одном из них, на самой вершине прыжка, когда вверх – уже, а вниз – еще не, в дрожащем, переливающемся искряном воздухе повстречал Кощей Джоди, кою раньше и не замечал в будничной скучности. А тут вдруг разом разглядел, и чакры (или что там у нас) открылись, и взял ее за руку, и воздух теплый от костров языческих подхватил их и понес в дубравы заветные, в папоротник цветущий, на землю приветливую. И вошел Кощей в Джоди, поднялся на ее самую высокую вершину, а она – на его, и закричали они дико, так, что птицы по гнездам проснулись, у волчицы в логове течка началась, лешие из дупел своих высунулись в поисках девиц грибных да земляничных, кикиморы ленивую гладь болот всколыхнули и хмыря болотного побудили, чтобы… да он и сам был не против… В общем, милостивые государи мои, ребята, мужики, чуваки… ЖИЗНЬ!

И поутру Кощей отвел Джоди, которую назвал Прекрасной (а как еще? если она прекрасная и есть. Не Бьютифул же!), под каким именем она и вошла в русский фольклор, к себе в избу, где обретался со дня рождения с маменькой своей, некогда шедшей из Вологды в Керчь, да забредшей неведомой силой в Казань. (Да тут ничего необычного нет. Я раньше хотел сказать, но запамятовал. Много позжее один малый шел на Одессу, а вышел к Херсону. Для нас плутанье в географии – дело обычное. Да и в истории тож непрямыми путями лазаем.) И тут выясняется такая хрень. Оказывается, на эту Джоди давно глаз положил малой один, да не просто малой, а сын местного казанского царя с именем нерусским, с именем Иоанн, от жидов полученным, ибо в русском народе отродясь таких диковинных имен не было. А были имена все простые, назатейливые: Ярослав, Игорь, Калган, Мокей… Ну и Кощей, конечно. А уж потом, после Крещения, русский народ имя Иоанн до Ивана сократил. Чтобы с этим именем жидовским язык не сломать. Ну мыслимое ли дело – Иоанн! Не смешите мои седые яйца. Да, забыл сказать, от «жидов» я имел в виду того же шлендру Агасфера. Да и Иоанн был… Ну, да это не мои, а казанского царька проблемы.

И Иоанн-царевич пошел с войском своим, прямо скажем, невеликим (человек пять) Кощея воевать и избу его к своему царству присовокупить. По тем временам каждый вшивый городишко называл себя царством. И непременно «великим». Так эти царства друг дружку пугали. И до сих пор эта фигня тянется. Ну и лады. Великое так великое. Лишь бы было что пожрать. А не всегда! Вот так вот. Что тут поделашь? (Можете считать это за опечатку, а может быть, это у меня стилизация!)

Так вот, Кощей это войско разметал, а Джоди, которая понесла (была в тягости), от опасности увез в Тверское царство, которое по неизвестным мне причинам и назвал Тверским. Ну и царством, конечно. Хотя все царство и заключалось в том замке, в котором мы застали Михаила Федоровича с девицей. Там-то Джоди и разрешилась от тягости, которую она понесла в ночь на Ивана Купалу, пацаненком, которого, не мудрствуя лукаво, назвали Кощеем. Как и подсказал Агасфер. А куда от него денешься? Одно слово – вечный.

(Между прочим, именно с тех пор в управленческом аппарате любого русского предприятия, учреждения, органа власти всенепременно обнаруживается хоть один чувак из жидов. И даже бытует такое выражение: «еврей при губернаторе».)

Но Иоанн-царевич обиду затаил и набрал войско немереное, числом до шестнадцати штыков, а то и до семнадцати. А некоторые считали, что штыков было двадцать два. Это те, которые умели считать до двадцати двух. А если бы среди Иоанн-царевичевой обслуги нашелся хоть один бухгалтер, то штыков, возможно, набралось бы и все тридцать восемь. А большего числа в те года и не было. Дальше было слово «тьма». Так что блоковское «нас – тьмы и тьмы» может означать и два, и три, и пять раз по тридцать восемь. Но по тогдашней малолюдности и этого было до и выше. Короче, результат кампании был предрешен. Замок Кощея эти козлы пожгли, самого Кощея на цепь в подвальный бункер определили под охрану Змея Горыныча, а Джоди Иоанн-царевич обрюхатил, и она от него понесла (стала в тягости), а потом разрешилась мелким Иоанном-царевичем, парнишкой мудаковатым, но ушлым. Когда он вошел в рост, то папаньку ради Казанского царства пришил, а маменьку выгнал на все четыре стороны. Но она пошла не во все четыре, а в одну. В сторону Тверского царства, где томился ее коханый дроля, кобель ненаглядный, соитель ее сердешный в бункере подвальном в цепях кованых под присмотром Горыныча Змея. В те времена голова у него была всего одна. Потому что – самодержавие! Уж потом, в демократические времена, появилась нужда в разделении властей, и голов каким-то непостижимым образом стало три. Это вот какая-то непостижимая особенность русской демократии – непостижимое размножение властей. Но сейчас у Змея голова была одна, разумом не блещущая, поэтому Джоди, пока Змей спал, а спал он все время, потому что а что еще делать, единственную голову ему отрубила. А способности к регенерации у Горыныча были еще не развиты, так что он какое-то время обретался в отключке – а как иначе, когда головы нет, – и валялся на заднем дворе. Тогда и возникла мысль о демократии – в смысле трех голов. Но это было уже потом, когда Джоди расковала Кощея и тут же от него понесла. Или сначала понесла, а потом расковала. Достоверно об этом ничего нигде не сказано. Ни в «Повести временных лет», ни у Татищева, ни в «Истории государства Российского» Карамзина Николая Михайловича. Вообще, процессы зачатия в становлении сначала Руси, потом святой Руси, а там и Российской империи освещены слабо и еще ждут своего пытливого исследователя.

А меж тем народившийся Иоанн-царевич по закону о престолонаследии из Казани отправился воевать Кощея, хотя ни военного, ни экономического смысла в этом деле последующие исследователи не видели. Разве что какая-то политическая интрига просматривалась. А именно – установление двухполярной Руси в смысле национального самосознания. А главное – и в это время, и в последующие года утвердить основной принцип внутренней и внешней политики сначала Руси, потом Святой Руси, а там и Российской империи – НЕ́ ХРЕНА!

Ну и напоролись. Оклемавшийся Змей Горыныч, с зачатками демократии в виде регенерировавшей головы и зародышами парламентской и судебной голов во главе (какая-то литературная лажа тут просматривается, ну да ладно) с Кощеем-младшим по недосмотру Иоанна-царевича старшего, оставшегося ни убитым, ни даже закованным, войско Иоанна-царевича младшего порубили. А местами даже и пожгли из судебной головы Змея Горыныча по части неотвратимости наказания.

И народился еще один Кощейчик. А в Кинешемском царстве, хотя и царства-то такового не было, объявился естественным путем от Соловья-разбойника и Марьи-искусницы (я уже об этом где-то писал, а где – не помню; голова стала белая, что с ней я поделаю, ни фига не помнит) еще один Иоанн-царевич, который что?.. правильно, отправился воевать Кощея. А тот по случаю юбилея, столетия дома Кощеева, был не шибко трезв, что мы и каждый русский человек понять можем. А все Кощеево царство было пьяно в лохмотья, что мы и каждый русский человек понять можем. Потому как зелена вина было Кощеем выставлено немерено, а также белого, красного и вермута розового ужгородского винзавода. (Вот ведь какая прелестная прелесть: Ужгорода еще не было, а ужгородский винзавод уже был!) Ну и Змей тоже был того. Все три ветви власти. И кинешемский Иоанн-царевич по сложившейсяся традиции повязал Кощея, а Джоди обрюхатил. И пока все Кощеево царство гуляло тридцать лет и три года, младой кинешемский Иоанн-царевич в возраст вошел, так что, когда Кощеева шобла протрезвела, было кому голову рубить. Что младший Кощей и сделал. А мамашу Джоди, как переходящее знамя передовика коммунистического труда, папашке вернул…

Тут я на время прерываю историю рода Кощеева, чтобы Михаил Федорович и девица непонятная при нем (я-то знаю, кто такая, да и вы, мои любезные читатели, представление об сем имеете из уст полковника Элвиса, но литературного интриганства ради умолчу до конца главы, может быть, вы, любезные, об сем подзабыли в суете жизненных забот, меж чтением разных слагаемых этой книги, и слегка внутренним голосом ахнете: эвон он как дал!) могли разобраться в услышанном, дать услышанному угнездиться в сознании, удобно в нем устроиться и пустить корни, дабы приблизить ответ на Кощееву загадку: «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни?» с неясным, едва слышным криком души…

Джоди принесла пищу простую, но питательную, состоящую из знаковых для Кощеева образа веществ, как-то: щуку фаршированную – из любви к этому блюду, доставшейся от блаженной памяти Агасфера, которого, по свидетельству Е. Петрова и И. Ильфа, пришили петлюровцы; суп овощной с утятиной и тушеного зайца с яйцом. Все было вкусно, но Кощей ел без охоты.

Потому что ел он это каждый день. Ибо Джоди после шестнадцатой попытки убить Кощея разнообразными царевичами и постоянного полового вмешательства в ее личную с Кощеем жизнь этими разнообразными царевичами набралась премудрости и измыслила легенду, что душа Кощеева живет в яйце, которое в утке, которая в зайце, который в щуке. И тем отвадила кодлы царевичей в ложное русло. С тех пор на Руси и пошли охота и рыболовство. А Кощей остался жив и целехонек, только одряхлел до скелетного состояния. А Джоди, как истинная русская женщина, после каждого насильничания ягодка опять. И телом своим, душой своей бабьей, словом ласковым поддерживала в Кощее жизнь, дабы он, глядя на бесчинства русской истории, не сломал от вековой тоски иголку, в которой и таилась его жизнь.

А иголка эта носила мистический характер и в материальном виде вроде бы и не существовала. Ею Джоди то и дело сшивала ткань бытия русского народа, рвущуюся от постоянного насилия. Как со стороны сторонних народов, так и собственноручно (не очень верный термин) сделанного русскими же людишками. В разуме поврежденными, с душами пакостными, на мысленные извращения гораздыми. И хуже насилия физического было насилие над духом человеческим, образом и подобием Духа Божьего, коим сотворен был человек. И для счастья он был создан Господом (Он мне сам говорил в реанимации больницы имени Алексеева, в девичестве Кащенко). Конечно, первородный грех непослушания кое-как это счастье порушил… «в поте лица своего» там, «в муках рожать…», но на самом деле счастье человеческое еще более укрепил. Хлебушек после трудностей дня куда как сладок, чем после просто так. И плач мальчонки иль девчоночки в мучительной родильной крови куда как искупает крики боли при их рождении. Да и чё далеко лазать, когда всего пару тыщ лет назад Христос этот самый грех первородный сомнительный на кресте искупил. И страданиями своими открыл человеческому люду дорогу к счастью. И там, и здесь. Один почтенный чувак перед смертью скажет: «Положите с прицепом на постников, кои твердят, что на страдания обречен человек грехами своими, что дьявол в нем силен, силен, сука, что силов никаких нет бороться с искушениями его. Я же, помирая, говорю вам словами из передачи “Чистосердечное признание”на канале РЕН. Ну, почти… “Если вам вдруг станет чё-то хреновато, запомните: мы на вашей стороне. И будьте счастливы”». (Думаю, вы догадались, что почтенным старцем буду я.)

Я не могу сказать, кому принадлежат вышесказанные слова. Мне, автору этой книги, Липскерову Михаилу Федоровичу, или герою моему, Михаилу Федоровичу Липскерову, горю моему. По ходу повествования я все больше и больше сливаюсь с ним. Или, наоборот, он все больше выбирается из меня… Так или иначе, мысли мои каким-то неявным образом были услышаны. Михаил Федорович с девицей переглянулись, и девица слово после дозволения молвила:

– Ваш вопрос, господин Кощей, мне не очень понятен. Вот сидите вы, сытый и довольный, жена ваша Джоди рядышком обретается. Сыночки ваши тут же за столом, а судя по животу супруги вашей, еще кое-кто намечается. Так о каком вопросе речь идет? Куда-куда… весны моей… Да вот же они – ваши златые дни… Вокруг вас… И весны, и лета… И пока это все есть, то и каждая осень станет для вас весной. А зимы по случаю бессмертия не будет никогда…

И я с этим согласился. (Я, Михаил Федорович написанный, а не пишущий.) А девица продолжила:

– И уж как мне ни было худо, надежда, что все будет хорошо, вот она тут, и откроется мне путь в местечко Вудсток, на остров Буян. В часовенку, где камень Алатырь, исполняющий желания.

И кивнули Кощей и Джоди. И не важно, правильно ответила на загадку девица или нет, не нашего ума дело. Потому что, как я думаю, Кощей и Джоди правильный ответ услышать и не собирались. А собирались услышать то, что хотели услышать. И появился у дальней стены замка трехногий пес, и отворились дотоле невидимые ворота. От которых тянулась стежка-дорожка к сельцу Вудсток, к острову Буяну, где в часовенке дремлет камень Алатырь, исполняющий желания.

Девица свистнула лихо, и пред нами, как лист перед травой, бия колесом и фыркая выхлопом, явился мотоцикл «Урал». И мы с девицей, аки джигиты Кантемировы, сели на мотоцикл «Урал», и даванула она на педаль, и крутанула рукоятку…

Джоди, угнездив руки над не родившимся пока маленьким Кощеем, спросила:

– А скажи, девица красная, кто путь-дорогу к нам подсказал?

– Милиционер Джилиам Клинтон из Замудонск-Красногвардейского, а до него – дедушка в горах над Замудонск-Мартановским…

И она еще раз крутанула рукоятку. Рванул мотоцикл, вылетел в ворота, и девица, предвосхищая мой вопрос, прокричала сквозь мчащийся навстречу мотоциклу ветер:

– А звать меня, Михаил Федорович, Эмми Уайнхауз. Пока.