Стало светлее, и черная вода в болотинах засеребрилась. В тростниках и вересковых зарослях запели птицы. Где-то вдали многократно протрубил гигантский олень. Болото жадно хватало ноги Лока, опустившиеся уже по колени, и он должен был размахивать руками, чтобы не упасть. В голове у него был туман, а под ним скрывался глухой, гнетущий голод, который непонятным путем спускался по телу и подбирался к сердцу. Нос Лока непроизвольно нюхал воздух, чтобы узнать, нет ли рядом какой еды, и взгляд скользил то в одну сторону, то в другую, на трясину и густое кружево вереска. Он изловчился, подобрал пальцы ног, выдернул ступни из трясины и на четвереньках добрался до берега, где земля была плотной. Воздух согревался, и крошечные насекомые звенели крыльями и тоненько жужжали, и гудели, как голова после сильного удара. Лок тряхнул головой, но тонкий, противный звон не отступал и мучительная тяжесть лежала на сердце.

На опушке под деревьями таились в земле луковицы, их молодые ростки совсем недавно выбрались из почвы. Лок выдергивал их ногами, передавал руке и бросал в рот. Лок-внешний вроде бы совсем и не хотел есть, но Лок-внутренний заставлял зубы жевать, а горло раздуваться и глотать. Он ощутил, что его мучает жажда, и побежал снова к трясине, но хлябь стала совсем иной: сейчас она пугала, чего не было, когда он разыскивал Фа по ее запаху. Ноги его отказывались туда идти.

Колени Лока согнулись. Он ринулся назад по опавшей листве и веткам, причем голова его поднялась, повернулась, глаза дико озирались, удивленные глаза над раскрытым во всю ширь ртом. Из этого рта вылетел страдальческий крик, долгий и хриплый, в нем слышны были боль и горесть человека. Пронзительный писк летучих тварей не смолкал, и водопад все так же шумел у подножья горы. Где-то далеко снова затрубил олень.

Горестный крик Лока стих, теперь он прислушивался к земле и на время забылся. Он опустился на четвереньки, пополз, выковыривая пальцами съедобные луковицы и отправляя их в рот. Жажда вновь заговорила в нем, Лок опустился на корточки и стал искать рядом с собой твердую землю у края воды. Он повис вниз головой на ветке, опустившейся к самой воде, и принялся пить из черной, как агат, глади.

Со стороны леса послышались шаги. Лок выскочил на сушу и увидел двоих новых людей, которые стремительно пронеслись среди деревьев, с гнутыми палками в руках. Слышно было, как на прогалине шумно галдят другие, как ударяются друг о друга долбленые бревна, как рубят деревья. Лок вспомнил про Лику и кинулся к прогалине, добежал до кустов, из-за которых уже не было видно, что делают новые люди.

— Э-эх! Э-эх! Э-эх!

Внезапно Лок увидел внутри себя, как долбленое бревно выползло носом на берег, а потом неподвижно застыло на прогалине. Он пополз вперед и притаился. На реке уже не оставалось бревен, а значит, они оттуда уже не могли вылезти. Теперь он увидел внутри себя, как бревна возвращаются назад в воду, и это было совсем необъяснимо, но столь явственно связано с прошлым видением и со звуками, которые разносились по прогалине, что он сообразил, почему именно первое видение вызвало второе. Это был какой-то перелом — Лок ощутил гордость и скорбь и превратился в Мала. Он тихо сказал зарослям вереска, усыпанного юными побегами:

— Теперь Лок стал Малом.

Внезапно ему показалось, что у него совсем другая голова и в ней множество видений, в которых он сумеет легко разобраться, лишь только пожелает. Видения неведомо как возникали в нем. Они свивались в ту общую нить жизни, которая навсегда соединила его с Лику и с новым человечком; видения не обходили и новых людей, к которым Лока-внешнего и Лока-внутреннего неудержимо влекло по зову крови, смешанному со страхом, потому что он знал: эти люди убьют его, как только сумеют это сделать.

Он увидел внутри себя, как Лику смотрит нежными, любящими глазами на Танакиль, и понял, почему Ха, поборов весь страх, рванулся навстречу своей неожиданной смерти. Он изо всех сил уцепился за кусты, а волны страстного чувства охватывали и заполняли его, и тогда он внезапно закричал, что было сил:

— Лику! Лику!

Люди на прогалине сразу же прекратили работу, и стук сменился грозным долгим треском. Прямо перед собой Лок увидел голову и плечи Туами, а затем это видение сразу сдвинулось в сторону, и целое дерево, сметая все вокруг густой яркой листвой и кривыми сучьями, обрушилось на землю. Когда зелень обрела покой, Лок снова увидел прогалину, потому что в терновнике открылся проход и через него лезли долбленые бревна. Новые люди отрывали бревна от земли и с трудом тащили все вперед и вперед. Туами кричал, а Куст рвал гнутую палку, пытаясь сдернуть ее с плеча. Лок отбежал подальше и остановился лишь когда новые люди стали выглядеть малыми детьми у самого начала тропы.

Бревна не уходили назад в реку, а лезли вверх, к горному склону. Лок старался вызвать внутри себя следующее видение, которое прояснило бы все это, но не смог, а потом голова его вновь стала прежней головой Лока, и в ней была одна пустота.

Туами рубил дерево, отсекая не ствол у основания, а тонкую верхушку, усыпанную ветками. Лок сразу понял это по стуку, который слышал еще издалека. Слышал он и крик старика:

— Э-эх! Э-эх! Э-эх!

Бревно показалось на тропе. Оно ехало на других бревнах, перекатывалось по ним, а те увязали в мягкой земле, и люди задыхались и кричали, надрываясь от трудных усилий и страха. Старик, который сам даже не притрагивался к бревнам, шумел больше всех. Он скакал, бегал, приказывал, уговаривал, копировал усилия людей и пыхтел вместе с ними; его пронзительный птичий голос неумолчно носился в воздухе. Женщины и девочка Танакиль двигались рядами по бокам долбленого бревна, и даже полная женщина толкала его сзади. В самом бревне находилось лишь одно живое существо: новый человечек стоял на дне, ухватившись за боковину и недоуменно тараща глаза на всю эту сутолоку.

Из кустов на тропу вылез Туами, таща огромный обрубок древесного ствола. Он опустил его на землю и покатил к бревну. Женщины столпились у носа, откуда сурово смотрели глаза, затем дернули его вверх и вперед, обрубок закрутился под бревном, и оно свободно покатилось на нем по мягкой земле. Глаза пропали, а Куст и Туами уже подходили сзади с другим обрубком, так что бревно ни разу не дотронулось до земли. Всюду кипело безостановочное движение и круговорот, словно пчелы роились вокруг щели в утесе, какая-то бурная, но сосредоточенная торопливость. Бревно бежало по тропе, придвигаясь к Локу, а внутри новый человечек покачивался, прыгал, иногда верещал, но все время смотрел, не отрываясь, на ближайшего к нему или же на самого заметного из новых людей. А Лику здесь не было; но Лок, вдруг научившись думать, как Мал, вспомнил, что сзади есть еще одно бревно и куча мешков.

Если новый человечек увлеченно глазел вокруг, то Лок был целиком сосредоточен на приближении новых людей, так, любуясь приливной волной, иногда можно забыть, что надо отступить от берега, пока вода не залила ноги. Только когда новые люди подошли так близко, что стало видно, как каток мнет траву, Лок вспомнил об опасности, исходящей от этих людей, и быстро скрылся в лесу. Остановился он, когда они пропали из виду, но голоса их все еще доносились до него. Женщины надрывно кричали, изо всех сил толкая бревно все дальше и дальше, а в голосе старика уже проступала хрипота. Лок нес в себе столько разных чувств, что уже совсем ничего не понимал. Он страшился новых людей, но и жалел их, как пожалел бы заболевшую женщину. Он бродил под деревьями и машинально собирал еду, а если не находил совсем никакой, то даже не сознавал этого. Он уже снова ничего не видел внутри себя и превратился в какую-то глубокую пропасть чувств, которые нельзя было понять или утратить. Вначале он думал, что виной этому голод, и заталкивал в рот все, что было под рукой. Но вдруг он увидел, что забивает себе рот мелкими скользкими веточками с кислой и несытной сердцевиной. Он столько их проглотил, что ему стало плохо — он упал на четвереньки и извергнул из себя веточки все до последней.

Голоса постепенно удалялись, и теперь Лок уже слышал только старика, когда тот приказывал или ругался. Здесь, где лес переходил в трясину, где над кустами, одинокими ивами и водой виднелось чистое небо, ничто не говорило о новых людях. Лесные голуби любезничали, увлеченные любовной игрой; вокруг все было по-старому, на том же месте оставалась даже толстая ветка, на которой совсем недавно раскачивалась и хохотала девочка, вся покрытая рыжей шерстью. Все вокруг отдыхало и благоденствовало в теплой тишине. Лок поднялся на ноги и поплелся вдоль края трясины к болоту, где обрывался след Фа. Быть Малом оказалось и сладко, и трудно. Изменившийся Лок понимал, что многое ушло навсегда, как уходит без следа морская волна. Он знал, что к страданию можно привыкнуть и жить с ним, если быть терпеливым, как терпелив мужчина к злобным уколам колючек, и еще он хотел понять новых людей, которые все перевернули в его жизни.

Лок открыл «Сходство». Сам того не понимая, он видел рядом с собой какое-то сходство всю свою жизнь. Грибы на стволе дерева, например, были очень сходны с ушами. Теперь, быстро схватывая столь многое, Лок увидел, что использует сходство как орудие так же естественно, как прежде рубил ветки или мясо. Сходство словно даже могло спрятать в кулаке чужих людей, могло перенести их в тот мир, где они становились уже чем-то понятным, а не выдуманным, посторонним и чуждым.

Лок увидел внутри себя, как эти люди-охотники выходят с гнутыми палками, непобедимые и устрашающие.

«Эти люди как изголодавшийся волк в дупле дерева».

Лок вспомнил, как полная женщина спасала нового человечка от старика, вспомнил ее смех, вспомнил и мужчин, которые все дружно тащили тяжесть и при этом еще улыбались друг другу. «Эти люди как мед, что капает из щели в утесе».

Он вспомнил играющую Танакиль, ее проворные пальцы, ее веселье и ее удары палкой.

«Эти люди как мед в овальных камнях, новый мед, который пахнет смертью и жгучим пламенем костра».

Стоило этим людям появиться, и они заполнили всю пустоту, которая возникла после ухода прежних людей.

«Они как река и водопад, они родились из водопада: против них не выстоит никто и ничто».

Лок вспомнил, как неимоверно велико было их умение терпеть, вспомнил Туами, сделавшего оленя из цветной земли.

«Они как Оа».

В голове у Лока образовалась путаница и возникла темнота; а затем он вновь стал прежним Локом и бессмысленно слонялся по трясине, и к нему возвратился голод, унять который не могла никакая пища. Он слышал, как новые люди вернулись по тропе на прогалину, где лежало другое бревно, теперь они молчали, но их выдавал звук шагов и шорох. Видение, яркое, как солнечный свет, вспыхнуло в голове у Лока, но пропало раньше, чем он смог как следует его разглядеть. Он остановился, запрокинув голову и раздувая ноздри. Уши его поймали следы суетливой жизни болота, отринув шум новых людей, и теперь хорошо были слышны болотные курочки, которые шумно рассекали воду округлыми грудками. Они сходились с разных сторон, потом заметили Лока, резко свернули и дружно умчались в сторону. Следом мелькнула водяная крыса, подняв нос и рывками разрезая воду. Из вересковых зарослей, которые кучками были раскиданы по болотинам, слышался плеск, шорох и чавканье. Лок отбежал немного, но тут же возвратился. Он пробрался по трясине и стал осторожно отводить густое кружево веток, которые мешали ему смотреть. Плеск затих, и только поднятая недавно рябь ласкала кустарник, заливая следы Лока. Он принюхался, втянул носом воздух, и кинулся напрямик, ломая кусты. Затем сделал несколько шагов по воде и начал вязнуть в трясине. Снова послышался плеск, и Лок, смеясь и что-то бормоча, как во хмелю, кинулся туда. Лок-внешний ощетинился от мокрого прикосновения к его бедрам и злобной хватки трясины, в которую все глубже опускались ноги. Ощущение тяжести и голода росло, оборачиваясь плотным облаком, которое светилось под лучами солнца. И вдруг тяжесть пропала, возникла легкость, и он принялся смеяться и повторять, как хлебнувшие меда люди, смеялся и смахивал с глаз воду. И вспыхнуло четкое видение.

— Я тут! Я спешу!

— Лок! Лок!

Руки Фа были подняты, кулаки сжаты, зубы стиснуты, она согнулась и с великим трудом брела через воду. Вода все еще касалась их бедер, когда они прижались друг к другу и неловко двинулись к берегу. Еще до того, как они выволокли ноги из хлюпающей жижи, Лок уже смеялся и повторял:

— Плохо быть одному. Очень плохо быть одному.

Фа, опираясь на него, едва двигалась.

— Мне больно. Это сделал тот мужчина своей палкой с камнем на конце.

Лок бережно тронул ее бедро. Кровь уже не сочилась, и лишь черная корка закрывала рану, как распухший от жажды язык.

— Плохо быть одному…

— Когда тот мужчина ударил меня, я спряталась в воду.

— В воде страшно.

— Лучше вода, чем новые люди.

Фа сняла руку с его плеча, и они опустились на землю под рослым буком. Новые люди возвращались с прогалины и волокли второе долбленое бревно. На ходу они пыхтели и тяжко, с всхлипами, дышали. Двое охотников, которые ушли раньше, теперь встречали других криками с голого склона горы.

Фа вытянула раненую ногу.

— Я ела яйца, и камыши, и лягушачью слизь.

Лок увидел, что руки его сами собой стремятся к ней и касаются ее тела. Она глянула на него с сумрачной улыбкой. Он вспомнил ту их мгновенную связь, которая делала беспорядочные видения ясными как день.

— Теперь Мал — это я. Трудно быть Малом.

— Трудно быть женщиной.

— Новые люди как волк и как мед, как кислый мед и как водопад.

— Они как огонь в лесу.

Вдруг внутри у Лока возникло видение, оно поднялось из каких-то тайных глубин. На миг ему подумалось, что видение живет вне его и весь мир сразу стал другим. Сам он совсем не вырос, остался таким же, каким был до сих пор, но все кругом неожиданно и резко выросло. Деревья стали высотой с гору. И он уже не стоял на земле, а мотался, вцепившись руками в гнедую, с рыжиной, шерсть, покрывавшую чей-то загривок. Перед ним была голова, и хотя он не мог увидеть лица, но это было лицо Мала, а впереди неслась Фа гигантского роста. Деревья над ними выплескивали в небо огненные языки и грозно обжигали Лока горячим дыханием. Нужно было спешить и спешить, и шкура вновь стала тесной — от ужаса.

— Теперь все совсем как тогда, когда огонь убежал и поедал в лесу деревья.

Шум, который издавали люди и продвигающиеся вперед бревна, доносился издалека. Убежавшие вперед с резким топотом возвратились по тропе на прогалину. Затем на мгновение послышалась птичья речь и тут же смолкла. Шаги протопали назад по тропе и стихли. Фа и Лок поднялись на ноги и двинулись к тропе. Они не обменялись ни одним словом, но в их извилистом, осторожном движении скрывалась мысль, что невозможно уже просто взять и уйти от новых людей. Пусть они были страшны, как огонь или река, но они манили к себе, как мед или мясо. Тропа тоже стала другой, как и все, к чему притрагивались новые люди. Земля была изрыта и разбросана, катки выдавили, а затем укатали такой широкий путь, что кроме Лока и Фа еще кто-нибудь третий мог пройти здесь, касаясь их плечом.

— Они катали свои долбленые бревна по толстым сучьям, которые вертелись. Новый человечек был в одном бревне. А Лику будет во втором.

Фа тоскливо посмотрела ему в лицо. Потом показала на след, оставленный на гладко укатанной земле.

— Они прошли по нам, как долбленое бревно. Они как холодная зима.

Прежнее щемящее чувство снова захватило Лока, но теперь, когда Фа была рядом с ним, эту тяжесть можно было выдержать.

— Теперь остались только Фа, и Лок, и новый, и Лику.

Потом она долго смотрела на него. Она дала ему руку, и он принял ее. Она шевельнула губами, пытаясь что-то сказать, но не произнесла ни слова. Только рванулась всем телом, а затем ее стала колотить дрожь. Лок видел, как она справилась с дрожью, словно вьюжным утром покидала теплую пещеру. Наконец она убрала руку.

— Идем!

Костер еще догорал, окруженный широкой полосой пепла. Ветки с шалашей были содраны, хотя опорные столбики еще сохранились. А земля на прогалине была взрыта, словно тут пронеслось целое стадо рогатых зверей, удирая от хищников. Лок пробрался к краю прогалины, а Фа держалась за ним. Он медленно прошелся по прогалине. В центре были рисунки и приношения.

Фа обнаружила их и вместе с Локом подошла с опаской, они обошли это место кругом, озираясь, насторожив уши, чтобы вовремя услышать новых людей, если те возвратятся. Рисунки были обожжены огнем, а оленья голова все так же бесстрастно, в упор, смотрела на Лока. Это был уже другой олень, откормленный и праздничный по весне, а на нем поперек лежал кто-то еще. Этот верхний был красного цвета, он широко разбросал огромные руки и ноги, а лицо глядело вверх на Лока, угрожающее и бессмысленное, потому что вместо глаз были круглые белые камешки. Волосы на голове, торчавшие дыбом, смотрели в разные стороны, словно этот человек творил какую-то звериную жестокость, а тело было проткнуто насквозь длинной палкой, и ее острый конец, расщепленный и обмотанный куском меха, глубоко утопал в оленьей туше. Люди отшатнулись в благоговейном ужасе, ведь они никогда не видели ничего подобного. Потом они возвратились и робко подошли к приношениям. Цельная оленья ляжка, сырая, но обескровленная, болталась на палке, и камень с медовым напитком стоял возле оленьей головы. Внутри него ощущался запах меда, как дым и огонь из костра. Фа коснулась мяса, оно резко качнулось, и она сразу отдернула руку. Лок кругом обошел тело, лежавшее поперек оленя, стараясь не коснуться раскинутых рук и ног, и осторожно протянул руку. Еще секунда, и оба принялись терзать приношение, разрывая мышцы в лохмотья и давясь сырым мясом. Прервались они, только когда наелись до такой степени, что их туго набитые животы готовы были лопнуть, а с палки свисала на кожаной полосе лишь белая, начисто обглоданная кость.

Наконец Лок вздохнул и вытер руки о ляжки. Все так же, ни слова не говоря, двое посмотрели друг на друга и опустились на корточки возле сосуда. Далеко на склоне, который вел к уступу, послышался голос старика:

— Э-эх! Э-эх! Э-эх!

Из открытой горловины сосуда поднимался густой дух. На краю сидела муха, неподвижно, как бы в забытьи, но лишь только Лок приблизил губы, она ощутила его дыхание, затрепетала крыльями, поднялась в воздух и тут же опустилась снова.

Фа тронула Лока за руку:

— Не бери это.

Но Лок уже почти дотронулся до сосуда губами, ноздри его раздувались и дергались. Он хрипло произнес:

— Мед.

И сразу припал к горловине, опустил в нее губы и начал пить. Прокисший мед обжег ему небо и язык, так что он откинулся на спину, а Фа кинулась бежать от питья мимо кострища. Потом она повернулась, глядя на Лока с испугом, а он отплевался и вновь подполз к вожделенному сосуду с медовым духом. Здесь он снова осторожно приник к горловине, пробуя напиток. Затем почмокал губами и отпил еще. В восторге он сел на землю и засмеялся ей в лицо:

— Пей.

Робко она склонилась над горловиной и окунула язык в огненное сладостное зелье. Внезапно Лок упал на колени, наклонился вперед и, что-то бормоча, оттолкнул ее так резко, что она шлепнулась назад и очень удивилась. Пока она сидела и облизывалась, Лок присосался к сосуду и глотнул трижды подряд, но на третий раз он уже не достал до поверхности меда, напиток дразнил его, так что он втянул один воздух, захлебнулся им и громогласно, взахлеб, раскашлялся. Фа бесполезно попыталась достать мед языком и принялась сердито упрекать Лока. Подумав, она застыла на мгновение, затем подняла сосуд и поднесла ко рту, так же, как это делали новые люди. Лок, глядя на ее лицо, слившееся с камнем, засмеялся и пытался показать ей, как смешно она выглядит. Но тут он вспомнил про мед, вскочил на ноги и стал отнимать у нее каменный сосуд. Но сосуд этот словно прилип к ее лицу, и когда Лок дернул его вниз, ее лицо тоже опустилось. Потом они дергали сосуд, каждый в свою сторону, и вопили друг на друга. Лок услышал свой собственный голос, резкий, громкий и дикий. Он разжал руки, вслушиваясь в этот новый свой голос, и Фа отшатнулась вместе с сосудом. Тут Лок увидел, что деревья качнулись медленно, очень плавно, в сторону и кверху. Внутри него возникло замечательное видение, которое все расставило по своим местам, и он попробовал поведать об этом Фа, но она даже не слушала его. Тут наступила полная пустота, он лишь видел внутри себя, что уже смотрел на это раньше, и его охватила дикая злость. Он догнал это видение голосом и услышал себя как бы со стороны, отделенного от Лока-внутреннего, услышал, что хохочет и крякает, как селезень. Но одно самое важное слово было первоосновой видения, и хотя само видение пропало, точно испарилось, Лок попытался удержать хотя бы это слово. Он перестал хохотать и с важностью обратился к Фа, которая все стояла, спрятав лицо в каменном сосуде.

— Бревно! — произнес он. — Бревно!

Тут он вспомнил про мед и с возмущением вырвал сосуд из рук Фа. Перед ним качалось и плыло ее багровое лицо, она смеялась и тараторила. Лок поднимал сосуд в точности так же, как его совсем недавно поднимали новые люди, и мед лился ему на грудь. Он отвалился назад, выгнулся, и теперь его лицо оказалось под сосудом и он сумел подставить рот прямо под струю. Фа зашлась звонким смехом. Она свалилась на землю, перекатилась и откинулась навзничь, взбрыкивая ногами. Лок и медовый огонь, который полыхал в его нутре, нехотя отозвались на ее зов. Затем оба снова вспомнили про напиток и снова отбирали сосуд друг у друга и бранились. Фа сумела отхлебнуть глоток, но мед внезапно загустел и уже отказывался течь. Лок вырвал у нее сосуд, встряхнул его, ударил по нему кулаком, заорал, но меду внутри уже не было ни капли. Тогда Лок в злобе ударил сосуд оземь, и тот раскололся надвое, будто в издевательской гримасе. Лок и Фа накинулись на осколки, прильнули к ним, вылизывали и вертели, удивляясь, куда же исчез мед. Гул водопада заливал и прогалину в голове у Лока. А деревья все убыстряли бег. Он резко вскочил на ноги и тут же понял, что земля так же неустойчива, как бревно. Он ударил по пробегавшему дереву, чтобы оно остановилось, но через секунду уже валялся на спине, и небо над ним вертелось, как ветка в водовороте. Он перевернулся и поднялся, с трудом оторвав от земли зад, неустойчиво, как новый человечек. А Фа, словно бабочка с обожженными крылышками, все ползала вокруг кострища, густо усыпанного пеплом. Она бормотала что-то несвязное про гиен. Лок вдруг ощутил, как сила новых людей вливается в него. Он был уже одним из них и стал отныне всемогущ. На прогалине валялось еще много ветвей и несгоревших стволов. Лок подбежал к бревну, лежавшему в стороне, и приказал ему ползти. Он закричал:

— Э-эх! Э-эх! Э-эх!

Бревно скользило, как деревья, только уж слишком медленно. Лок все кричал, но бревно не ускоряло движения. Тогда он поднял ветку и принялся колотить ею бревно, снова и снова, как Танакиль била Лику. Внутри себя он увидел людей по сторонам бревна, они тянули его, разинув рты. Он закричал на них, как кричал старик.

Фа ползала рядом. Двигалась она плавно, неспешно, как бревно и деревья. Лок с диким воплем обрушил палку на ее крестец, конец сломался, отлетел в сторону и запрыгал среди деревьев. Фа взвизгнула и, пошатываясь, поднялась на ноги, так что Лок, который пытался ударить еще, промахнулся. Она повернулась к нему, и теперь они были лицом к лицу и кричали, а деревья все плыли мимо. Лок увидел, как ее правая грудь колыхнулась, рука поднялась, раскрытая ладонь взметнулась в воздухе, и ладонь эта сейчас была важна, потому что в любую секунду могла превратиться в нечто такое, что требовало полного подчинения. Затем его щеку обожгла молния, которая на миг ослепила его и весь мир, земля под ним ушла из-под ног и нанесла ему в правый бок страшный и коварный удар. Он прижался к этой поднявшейся земле, а щека его тем временем то раздувалась, то опадала, и из нее вырывалось пламя. Фа теперь лежала, то отлетая, то приближаясь вплотную, как на качающейся ветке. Потом она тащила его то вверх, то вниз, а он вцепился в нее, и вот уже под ногами снова оказалась твердая земля. Оба плакали и хохотали, а водопад завывал уже здесь, на прогалине, и взъерошенная верхушка мертвого дерева взлетала к самому небу, но не уменьшалась в размере, а наоборот, делалась все больше. Лок напугался, ощущая себя брошенным, он думал, как хорошо было бы находиться рядом с Фа. Он изгнал из себя непостижимую странность и сонливость; затем начал искать Фа, старался удержать ее лицо, которое убегало, как дерево с растопыренной макушкой. Другие деревья непрерывно кружились, словно они так делали постоянно.

Лок проговорил Фа через мутную пелену:

— Я из новых людей.

При этих словах его подбросило в воздух. Затем он двинулся через прогалину, качаясь, медленной походкой, свойственной, как ему казалось, новым людям. Тут он увидел внутри головы, что Фа должна отрубить ему палец. Тогда он стал блуждать наугад по прогалине, чтобы отыскать Фа и сказать про это. Отыскал он ее за деревом близко от воды, и ее тошнило. Он рассказал ей про старуху в реке, но она опять не слушала его, тогда он возвратился к черепкам сосуда и вылизал последние остатки меда. Человек на земле, лежащий поперек оленя, теперь стал стариком, и Лок поведал ему, что новых людей теперь прибавилось. Затем он ощутил неимоверную слабость, так что земля стала мягкой, а внутри него самого все вертелись и крутились видения. Он объяснил лежавшему, что теперь Лок обязан возвратиться на откос, но тут же вспомнил, хотя у него шла кругом голова, что откоса уже нет. Он заголосил, горько и непроизвольно, потому что горевать было сладостно. Оказалось, что, когда он смотрит на деревья, те разбегаются в стороны, и лишь крайним напряжением можно заставить их снова сойтись, но сделать такое усилие он уже не мог. Неожиданно рядом с ним не осталось ничего, кроме солнечного света и гульканья голубей сквозь равномерный шум водопада. Лок откинулся на спину, широко открытыми глазами рассматривая непонятный орнамент, который образовывали двоящиеся ветки на фоне чистого неба. Веки опустились сами собой, и он, точно сорвавшись с утеса, провалился в сон.