В октябре я зашел случайно в актовый зал, где раньше занимался бальными танцами. Достигнув в этом виде спорта только пятого места по училищу, бросил. Ну не мое это, при моем-то телосложении и весе. Мне было не угнаться за тощими и проворными соперниками. Были смешные воспоминания о выездных выступлениях, во время которых существовала традиция напиваться в дым. Но эти смешные казусы и возникали только из-за выпитого спиртного, поэтому и рассказывать о них не буду. Девчонки, посещавшие этот кружок, лично для меня были обладательницами обыкновенной внешности, но с огромной короной на голове. Они-то понимали нашу ограниченность в выборе девушек и ходили гоголем, нахохлившись. К такой на гнилой козе не подъедешь. Она капризничала и меняла партнеров, когда хотела. Прямо как «В мире животных», самка принимает ухаживания готовых к спариванию самцов. Уподобляться животным мне не хотелось, и поэтому знаков внимания им я не проявлял. Женщины вообще народ странный, так что мои флюиды равнодушия были восприняты агрессивно. Да и шут с ними.

Веду я к другому событию, поставившему на уши все училище. В зале сидели какие-то незнакомые мне люди с большими сумками. Уж поверьте, за три года нахождения в этих стенах я мог с точностью с ходу определить всех, кто имеет причастность к обеспечивающим службам. Эти явно были не из «нашего огорода». При более близком знакомстве (а с людьми я находил общий язык достаточно легко) выяснилось, что они являются съемочной бригадой канала Рен-ТВ. Они собирались снять репортаж, называющийся «Один день из жизни нахимовца».

«ООО!!! Это час истины, — подумал я. — Все им расскажу. Пусть люди знают правду, какая ждет их детей в этом заведении».

Но рассказал им не об этом, а о своей активно-политической жизни общественного деятеля. О том, как снимался в эпизодических ролях в кино плечом к плечу с мэтрами синематографа. Среди них были перечислены: Пореченков, Краско, Гальцев, Скляр и другие. Все это была истинная правда, потому что все свое свободное время я посвящал будущей карьере киноактера и искал всевозможные способы достижения своей цели. При указании фамилии актера я описывал конкретную серию и эпизод, так что при желании проверить истинность информации было можно.

Мое желание поступить в училище «на Моховой» было так велико, что я признался в этом родителям, на что был дан отрицательный ответ в резкой форме. Но запретить мне мечтать они не могли, поэтому я взахлеб описывал своим слушателям смешные истории со съемочных площадок. О! Они были поражены и повержены моей неуемной энергетикой и раскованностью. Эта работа, приуроченная к 23 февраля, могла стать для них интересной и занимательной в моем лице. Напоследок я оставил им свои училищные координаты и ФИО. И проследил, чтобы все было записано правильно в их блокнотики. Я уже видел блеск в их глазах, когда меня под бурные аплодисменты душещипательных снобов-нахимовцев-танцоров выперли из актового зала. После этого, набравшись терпения, я ждал…

Прошел октябрь… ноябрь… декабрь… январь, но никто не приглашал меня никуда. Я совсем уже отчаялся «засветиться» крупным планом и потому забыл обо всем этом.

Бегущая строка с печатающим звуком: «Тч-ч-ч-тч-тч-ч-ч-чтч-ч-тч — 7 февраля 2001 года от рождества Христова, день».

Сижу себе на уроке геометрии и вслушиваюсь в сотый раз в теорему Пифагора. После того, как нам поставили вместо нашего учителя этого усатого, похожего на моржа «капраза» Черенкова, больше мы ничего другого не слышали, кроме как «Пифагоровы штаны во все стороны равны». Скорее всего, это было обусловлено отсутствием знаний и навыка работы со справочной литературой. А поскольку этот МОРЖ еще и был непосредственно причастен к моему избиению в Москве, то и отношения у нас складывались молчаливо-холодные. Он «валил» меня, как мог, ставя двойки в классный журнал за все, что хотел. Буркая сквозь усы свои уставные «юморески», он впадал в нервный тик, глядя на меня, и начинал заикаться. Я серьезно задался вопросом о своей дальнейшей учебе. Но кому идти жаловаться? Справедливости мало в этом мире, а в этих застенках и того меньше. Никому нет дела до меня, ни родным, ни чужим.

Урок состоял из двух частей. После окончания первой части и перерыва СААВЕЙ предстал перед МОРЖОМ в связанном виде, со спущенными штанами и кляпом во рту. А ведь его не было всего несколько минут.

— СААВЕЙ!!! Что с вами? — задал грозно вопрос Черенков.

— М-м-м-м, — промычал тот сквозь кляп.

Тогда Чернышев нагнулся и вытащил кляп.

— Я сам, — ответил СААВЕЙ, поглядывая на класс и понимая, что никого сдавать нельзя. МОРЖ окинул взглядом связанные за спиной морским узлом руки, затем посмотрел на колышущиеся на голой попе волосики, вставил кляп обратно и, не поднимая САКУ с пола, продолжил урок. Во время урока СААВЕЙ с голой попой на заднем фоне сокращал свои мышцы, словно червяк, в попытках развязаться, приводя остальных в неописуемый восторг. Наше занятие прервал дневальный, просунувшийся в класс и после ритуальных извинений заявивший: «Попова вызывают к заместителю начальника училища!»

Я похолодел внутри. Конечно же, я общался со всеми начальниками в этом заведении, но меня в первый раз вызвали посреди урока. А это означало, что дело очень важное и не терпит отлагательств. В моей голове судорожно проносились поступки за последний месяц, возможно ставшие причиной столь неожиданного и срочного вызова. А таких, даже при приблизительном подсчете, набиралось предостаточно. В некотором ступоре я вышел из класса и побежал в спальный корпус бриться и гладиться, чтобы перед начальством выглядеть достаточно сносно…

ТУК-ТУК.

— Войдите! — раздалось за гигантской дверью, и я вошел. Багровое лицо замначальника училища сразу бросилось мне в глаза. Затем я заметил какую-то женщину, активно жестикулирующую и пытавшуюся что-то доказать моему начальнику. Я еще больше похолодел и принялся перебирать возможные варианты событий, которые могли меня скомпрометировать вместе с этой особой. Развернувшись, она замолчала и уставилась на меня.

— Это он?!! — спросил капитан первого ранга, кивнув в мою сторону подбородком. Она присмотрелась и сказала:

— ОН!!!

«Я? Что — я???» — пронеслось в моей голове. Мне становилось дурно, я бессильно обмяк, ощутив слабость в коленках. Так, ей примерно пятьдесят. Не помню, не видел. Главное, все отрицать. Скорее всего, меня перепутали и скоро это прояснится. Вряд ли между нами что-то было. Что ей надо? Что это за опознание?

Ее голос перебил мои мысли:

— Ты что, не помнишь? Тогда, на танцах?

О, Боже! Какие танцы? Неужели, я настолько напился, что ничего не помню? Ранее за собой такого не замечал. Я почти весь месяц сидел здесь безвылазно и забавлялся с эротическими журналами.

— Нет, не помню, — а в мыслях: «Что они на меня вешают? Разбой? Никогда не занимался такими вещами. Изнасилование? Если меня на ней силой женят, то я убью ее в первую же ночь. Идиоты, она же не в моем вкусе. Хамство? Скорее всего. Но почему же я ничего не помню? Может, у меня амнезия?»

Но голос этой женщины снова вывел меня из размышлений:

— Саша, ты что? Мы же ведь с тобой виделись в октябре и говорили о съемках репортажа о нахимовцах. Не помнишь? Канал Рен-ТВ?

Блин! Какое облегченье! Конечно же, я сразу все вспомнил.

Начальник улыбнулся и сказал:

— Они едут к тебе на эти выходные. Надеюсь, понятно?

— Э-э-э. Но у меня в эти выходные день рожденья…

Мой день рожденья приходился на 11 февраля. Поступив в это училище, я выяснил, что этот день негласно признан Днем РЫБЫ. Для тех, кому это непонятно, поясняю: в этот день третий курс бил второй и первый, рвал на них одежду и вымогал деньги на подписание ПРИКАЗОВ. Приказы рисовались заранее и в них указывались фамилии желающих присоединиться к званию ПИТОНА. Сумма оговаривалась заранее, давалось время на ее накопление, но в целом была, например, для меня неподъемной. Кроме того, ты был обязан (если ты первый курс) «проставиться» (алкогольно-пищевые инвестиции) своему ПИТОНУ. У каждого в классе изначально есть личный номер по списку, состоящий из четырех цифр. Например, мой номер 54–26 — пятая рота, четвертый взвод, двадцать шестой в первоначальном списке. Мой ПИТОН из четвертого взвода нечетной роты третьего курса с таким же номером в списке. А второй курс, наверное, машинально бил первого уже на следующий день. Такие вот традиции. Я же хотел первый раз за несколько лет хоть как-то отметить день рождения, а теперь все отменяется…

— Ну и прекрасно! — радостно отозвалась женщина-репортер. Я подумал: «Ничего прекрасного». А вслух сказал с элементами восторга:

— Конечно же, прекрасно!!!

Она ушла, оставив наедине меня и заместителя начальника училища. Дальше опишу примерно, что он мне на все это сказал.

— Если ты…(глубокий вздох) Если ты…(еще вздох) Если ты чего-нибудь ляпнешь, сам понимаешь чего… Так вот, не видать тебе выпускного из этого училища, как своих ушей… (набирает полную грудь воздуха)… ты никогда не закончишь этого училища!! Понял?!! Ты знаешь, что они всем здесь плешь проели, пока тебя искали. Им предлагают отличников здешних, а они ни в какую. Говорят, давайте нам Попова из пятьдесят четвертого класса. И все. Что тут поделать? Дали. Но ты все-таки запомни, что я тебе сказал. Хочешь закончить? Думай что говоришь!

После этого разговора в моей голове появились два антипода. Один из них хотел рассказать о наболевшем. Чтобы предупредить людей о предстоящем испытании. А второй, неожиданно для меня, захотел окончить это училище. Ведь до выпуска каких-то три месяца. Столько вытерпеть, чтобы за шаг до финишной черты все бросить? Как это ни грустно, победил второй.

Тууу-тууу-тууу — это я звоню отцу.

— Алло! — его голос всегда заставлял меня вздрогнуть, тем более сейчас. Я поведал ему о предстоящем посещении нашей квартиры репортерами.

— Ты АХУЕЛ!!! — заорал папа в трубку с продолжением гневной тирады. Но ничего не поделаешь. В субботу я под прицелами камер, пересек наш город и оказался дома. Папа надел одну из многих масок праведного ангела и хлопотал по дому, пытаясь поставить чайник и всех угостить «утопленничками» (чайными пакетиками). И пошло-поехало. То кино, в котором я без сучка и задоринки, словно робот, утверждаю о высококультурном существовании воспитанника НВМУ. Я ненавидел себя в эти секунды. Я, возможно, сделал первый шаг к такому же притворному существованию, как мой отец. Но страшнее для меня была сама мысль жить с ним в одной квартире, где он мог ногой открыть любую дверь, заявляя: ЗДЕСЬ ВСЕ МОЕ!!! Он приходил домой словно король, садился в зале в кресло и ждал, пока ему разогреют и принесут еду на подносе. Если он был в плохом настроении, то мог запустить в тебя этой едой или облить молоком (чаем или кофе). А потом мог хлопнуть дверью и пойти «нажраться» до невменяемого состояния дешевого пива и начать буйные разборки. Для этого он переодевался в свою офицерскую форму и, бренча медалями, кричал, распуская руки: «Ты — матрос! А я офицер! Ты никто! А я белая кость!»

…Я стоял перед камерой и внутренне переживал, что не могу сказать правды…

…Выпуск прошел 15 июня 2001 года. На празднование я не пошел с одноклассниками. Мне единственному родители не дали денег (три тысячи рублей), потому что посчитали, что не заслужил. Но мне было стыдно в этом признаться, и поэтому я заявил, что не желаю участвовать в очередной пьянке. Я никого не хотел видеть. Получив отпускные за три года, я пошел и потратил их на «Апрашке», купив футболку и джинсы. Только на это и хватило. За все то время, которое я провел в училище, мне не было куплено ни одной вещи. Конечно, зачем? Ведь я же на полном ГОСОБЕСПЕЧЕНИИ. Отец вновь наорал на меня, заявив, что я растратчик и транжира. Я, придя домой, выпил бокал шампанского в компании ненавистного мне отца и лег спать. Ночью он меня разбудил, чтобы прочитать очередную ПЬЯНУЮ лекцию, о том, какая я неблагодарная свинья.

Так кончились мои нахимовские будни…

Р.S. Через тридцать дней я должен буду продолжить обучение в числе курсантов ВМИИ им. Крылова, бывшем им. Дзержинского. Куда и явлюсь в указанный срок.