Отпуск пролетел быстро и незаметно. Поскольку мои родители переехали жить в Санкт-Петербург и еще не нашли работу, то на работу устроился я. Кем могут взять несовершеннолетнего парня крепкого сложения? Правильно, грузчиком. Работа начиналась в девять утра и заканчивалась в девять вечера. Оплата: 70 рублей и один обед, включающий кусок мяса. Магазинчик, в котором я трудился по двенадцать часов в день шесть дней в неделю, находился в центре города, поэтому приходил я домой поздно и, выслушив пьяные речи отца, отставного офицера, ложился спать. Точнее, вырубался под монотонные крики папаши о том, какое я ничтожество и нежелательный в квартире элемент. Что лучше всего мне убираться подальше от его собственности. Что он ждет, когда мне исполнится восемнадцать и закон не сможет заставить его выполнять родительский долг. Что я много ем. Что я только потребляю. Что прописывать он меня не собирается, что мне лучше всего сдохнуть…

А я думал: «Надо же, какой козел! Перед людьми — сама любезность. А его настоящее лицо, лицо морального урода, говорящего своему сыну гадости, открыто только его семье. А ведь мне каждый говорит: какой у тебя замечательный отец, надеюсь, ты будешь на него похожим. Тьфу! Надеюсь, что никогда не буду таким».

По утрам я вставал и шел на работу, где чужие люди относились ко мне лучше родных. Поэтому с удовольствием на ней задерживался и не хотел идти домой. Шел медленно, вдыхая ночной воздух и гадая: пьяный сегодня или нет мой «нервотреп»? Если он уже спал, то я, стараясь не шуметь, ел свои макароны с майонезом и сосиской и ложился спать. А если нет, то засыпал под его мерзкие изречения, которые вместе с кислым перегаром кидались мне в лицо.

Я много думал про все это и пришел к выводу: каждый военный начальник может наорать или как-нибудь еще сорвать свою злобу на своих подчиненных. Когда он перестает быть военным, то принимается орать на своих домашних. Наверное так? Ведь многие семьи распались на моих глазах после ухода в запас доблестных защитников отечества. Такой своеобразный синдром человека, потерявшего власть над другими. Конечно, ведь там, в казарме он полубог, неприкасаемый. Он может приказать матросу все, что придет в его голову, сжатую короной. Сделать со своим подчиненным все, что захочет. Матросу не положено жаловаться. Если матрос кому-то пожалуется, все будет отрицаться и в конце концов замнется. Спишут на несчастный случай его травму или смерть. Вы понимаете, о чем я? Надеюсь, что да. А здесь, на «гражданке», за такие дела можно и по «шапке» получить. И их биение пяткой в грудь возле пивного ларька на тему доблестной обороны Родины будет воспринято как исповедь очередного пьяницы. Я не имею в виду всех офицеров, но подавляющее большинство из тех примеров, которыми снабдила меня судьба, такие. Хотите правды? Спросите их жен.

Так и не отдохнув, в конце августа я пришел в свое училище, в уже опостылевшей мне форме и бескозырке. До моего выпуска оставалось десять месяцев. Ура, товарищи! УРА!!!