Сейчас идет САМПО. Расшифровывается: самостоятельная подготовка. Каждый будний день, по расписанию, после обеда мы делаем уроки. Как бы. Конечно, кто-то и вправду делает. Но если глазами пробежать по страницам учебников и конспектов, ну иногда задачки всякие решить, все равно времени для свободного полета мысли и действий остается немерено. Единственно, свобода мысли и действий ограничена квадратными метрами учебного помещения-класса. Даже в туалет можно только во время перерыва. Если офицер увидит тебя в коридоре во время САМПО, то после отбоя какашки месить будешь, что значит — убираться. Можно тихонько посмотреть телевизор. Да вот незадача, у нас его Летун забрал. Потому, видать, и забрал, что смотрели во время САМПО.

Можно вместо телевизора смотреть в окно. Правда, когда на улице пасмурная погода, людей нет, и скучно-серо. А когда погода «ЩИКАРНАЯ», невыносимо сидеть в помещении и смотреть на толпы красивых (издалека) девчонок, хихикающих над чем-то в атмосферных слоях. Чувствуешь себя хуже, чем когда такое же по телевизору видишь. Можно поспать на парте, уткнувшись в пилотку с иголками. Через час проснешься (если удастся заснуть) оттого, что обе ноги затекли, и их свело судорогой. А слюни из твоего рта, заполонив парту, начали стекать на пол. Отрыжка с яблочным привкусом вырывается из твоего распрямившегося желудка. И лицо с вмятинами и складками, как у шарпея, выдает тебя.

— Что, спал?! — вопрос дежурного офицера, растолкавшего тебя.

— Нет, учился, — лицо помято, держишься за парту двумя руками, иначе упадешь. Ног вообще не чувствуешь. Они как будто превратились в тонкие, холодные стальные иголки, по которым ползают стальные муравьи.

— М-м-да-а, вижу, заучился, — обычно еще все вокруг ржут и подзадоривают. — Одно неувольнение, Попов!

— Есть! — и садишься обратно спать, но уже не получается. Каждый в классе подбегает к тебе и норовит шлепнуть по спине посильнее, так, чтобы звонче получилось, чтобы прижгло. И все стараются спеть волшебную песню неувольнения. Исполняется коллективно до тех пор, пока не надоест. Во время вокальных потуг необходимо двигать бедрами и мельтешить руками перед лицом наказанного, иногда касаясь. Сто процентов бесит всех. СААВЬЮ вообще не повезло, его всегда так трогают и бесят. А поскольку он не перестает коротко картавить и дергать ногами-ластами в сторону обидчиков, то это, ясное дело, никому не надоедает, даже наоборот.

Текст песни такой:

Поскольку слова и отсутствие музыки принадлежали коллективу, то и песня получалась имбицильная. Зато веселая и задорная, подхватывают все хором и мельтешат руками как можно быстрее. Воистину, ничто не радует так, как неприятности товарища. Настроение у всего класса поднимается до небес. Смотришь на них, слушаешь их шуточки, и сначала злишься, а потом (лично я) громче их хохочешь. Все начинали завидовать моему веселью, и хотели столь же жизнерадостно кого-нибудь побесить. Тогда я садился, осматривался и начинал.

Раньше был вариант во время САМПО упасть в шкаф с продольной вешалкой для шинелей и бушлатов. Эти рундуки находятся позади всех парт и вмещают двух человек лежа. После того, как проживавшие ниже этажом плодовитые хомяки, перевыполнив план по демографии, умудрились как-то разбить аквариум (скорее всего, не без помощи курсантов) и расползтись по училищу, их приходилось стряхивать с себя после сна в этом «отеле». Милые на вид животные оставляли после себя шлейфы продуктов жизнедеятельности. Но, скорее всего, ввиду отсутствия ума или способствующих выживанию инстинктов, крысы съели их раньше, чем те смогли расплодиться сильнее. В общем, хорошее было место, но его рассекретил Летун, однажды с лицом фокусника, вытаскивающего белого кролика из своей шляпы, вытащил оттуда нечто большое и заспанное, то есть меня. Теперь там спали либо идиоты, либо те, кому было все равно. Поскольку я попадал в обе категории, то частенько исчезал в тени шинелей. Еременко и Летун, заходя в класс, сразу же кидались туда в поисках меня или еще кого-то. Я старался их не расстраивать, поэтому ДЕЖУРНОЕ ТЕЛО с крепко закрытыми глазами всегда бдело на страже самолюбия наших офицеров.

Когда ЭТО надоедало, приходило время стеба. Жесткого и веселого сразу. СААВЕЙ, конечно же, был неотразим со своим неповторимым «Бъйаа, пхиыиухки, саипаи!!!» Но однообразие приедается, поэтому список тех, над кем можно, а главное, хотелось подшучивать, существенно расширился. Естественно, это были те, кто очень болезненно воспринимал приколы такого рода (иначе было бы неинтересно). Чем больше человек злится и обижается, тем больше над ним будут стебаться. Таков закон коллектива. Именно в таких коллективах и зарождались будущие звезды «Камеди-клаб».

Иногда словесные перепалки-юморески становились похожими на дуэли острых языков. Мастерство оттачивалось и придавало участникам соревнований определенный моральный вес в обществе.

ЛОГОС. Он же ЛОГА. Он же КУРОПАТ. Он же мой лучший друг. Логос — с древнегреческого языка означает ученье, но сам хозяин клички забил на все такое подобное. Мы сидим с ним вместе за партой позади нашего общего любимого лысого неонациста, товарища Сереги Вишняка. Конечно же, просто сидеть — скучно. Мы уже насмотрелись в окно и в учебники. Серега обладал множеством смешных достоинств: небольшой рост, лысая голова, ушки, внешне похожие на пельмешки. Британская буква «Р» (получалось примерно — «Я — Ар-р-р-иец»), но это было прикрытие картавости. Очень любил вступать в спор на исторические темы, касающиеся разных национальных конфликтов. И любил «трэш-металл». Это такой вид ударов по кастрюлям, рычание голосом человека, страдающего запором, текстов про смерть, под бешеное лабание электрогитары. Когда он злился или думал, то подносил к ушкам-пельмешкам кулачки и щелкал пальцами, одновременно резко выдыхая воздух через ноздри и раскачиваясь из стороны в сторону: щелк-щелк-ПЫФ-Ф.

Я: Лога, хочешь прикол?

Л: Гы! Давай, валяй!

Я: Только, это… он… он про Вишняка. Ничего?

ВИШНЯ напрягся и начал вслушиваться в подробности своей биографии.

Л: Нет, ничего. А что? Он где-то рядом?

Изображая испуг на лице, Лога вытаращил глаза, как резиновая игрушка, на которую с силой нажали, и напел саундтрек из «Секретных материалов»: «Та-да-да-та…ту-ду-туду». Глаза во время исполнения рыщут по сторонам.

Я: Ты — ШПИОН-ЗАЛУПА? Типа Вишня где-то рядом? Чур, я Малдер!

Л: Да пошел ты!

Лога надулся, понимая, что оставшаяся главная роль — женская.

Я: Ладно тебе, не обижайся. Все равно все будет по сценарию. Они же за семь сезонов ни разу не переспали. Так что волноваться тебе не о чем.

Л: Все, теперь точно пошел на хрен, плоскостопный (из-за плоскостопия) ПОПС. Собрались Вишню стебать, а ты меня начал. Сейчас я как начну тебя тоже стебать, вот тогда и посмотрим, кто кого!

Я: Блин! Точно! Прости, что-то я увлекся. Но то, что я сейчас расскажу, чистейшая правда.

Некоторые в классе поудобней располагаются для дальнейшего прослушивания ПРАВДЫ.

Л: Гы-гы-гы-гы!

Смеется Лога в предвкушении захватывающего сюжета.

Я: Нет, я абсолютно серьезно. Эта история произошла во время эпидемии гриппа минувшей осенью. Огромное количество нахимовцев заболели. И были они положены в городские госпитали (голосом подражая активисту баптистской или протестантской церкви). И переполнились больницы всякие хворыми и убогими. И оставшиеся несли за них наряды, тайно сами желая легкой болезни. Но не ради температуры, а освобожденья ради!

Л (вознеся руки к небу): АЛЛИЛУЯ!!!

Я: А Вишняк оказался из числа последних. Но для осуществления внепланового отпуска ему необходимо было смекалку, так сказать, проявить.

Л (опять с бегающими глазами ШПИОНА-ЗАЛУПЫ): Та-да-дада!

Маленькое отступление для читателя. Каждый выпускник НВМУ может регулировать температуру своего тела от 0 до 49 градусов. Естественно, только на градуснике и незаметно для медсестры.

Я: Так вот! Пришел Вишня в первый раз к медсестре. И были у него подмышки вымазаны горчицей острой, да красным перцем присыпаны. Думал хитрец, что раз жжет, значит, и температуру тоже поднимает.

Класс: Гы-гы-гы!

Л: Неисповедимы пути Вишняка!

Я: Послали его за книгой обращения к врачу! Военная тупость. Если с утра не записался в нее, то врач тебя не будет осматривать. Даже если у тебя нос отвалился.

Я: И пришел он во второй раз. И терпел боль жгучую, в надежде на манипуляцию с градусником.

Л: Хитрец!

Класс: ГЫ!

Я: Но не получилось!

Л: А что же так?

Я: И ходил Вишня изо дня в день, пытая удачу и немногочисленные извилины! И однажды, придя вновь на примерку температуры, он отнял градусник у больного человека!

Л: Ах, подлец! У больного! У человека!

Визг, как у черного проповедника, когда он кричит: ИЗЫДЕ!

Я: С готовой шкалой 37 и 9 по Цельсию. Он справедливо обменял сей продукт на синяк под глазом владельца градусника.

Л: Равноценный обмен!

Класс: ГЫ!

Я: Уж очень хотелось ему отдохнуть и выспаться в госпитале, в окружении симпатичных медсестричек и телевизора по вечерам. Чтобы еда была вкусной. Чтобы отбросить все наносное и раствориться в бесконечном безделье с книжкой и тишиной.

Класс: Ну, и?

Я: У него получилось. Он уехал в госпиталь.

Все: А в чем прикол???

Я: Ну… через месяц я сам заболел и попал в тот госпиталь.

Все: Ну???

Я: И встретил там Вишню.

Л: КЛЕШНЮ?

Я: Нет, ВИШНЮ!

Л: ТУПНЮ?

Я: Не суть. Встретил Серегу-хитреца. Так вот, оказалось, что из-за эпидемии никакого комфорта нет и не было. Людей привозили так много, что их некуда было девать. Вишню положили в коридор инфекционного отделения. В этом отделении, как вы знаете, только вируса СПИДа не бывает. А так — полный набор. Как обычно, всем скучно и к свежепривезенному интерес возникает. Телевизора нет. Книжек тоже. Хоть поболтать немного, и то — развлечение. И получилось, что через неделю Вишня уже болел краснухой, которой не успел насладиться в раннем детстве. Еще через неделю подхватил ветрянку, которой тоже не переболел своевременно в детском садике. Еще через неделю к его радости присоединились чесотка и диарея. К моменту, когда я его увидел, он боялся всего. Боялся есть и пить. Боялся что-то трогать и с кем-то разговаривать. По его собственным вычислениям, он не переболел еще витавшей здесь желтухой, дизентерией и свинкой. Он со слезами на глазах умолял врача выписать его. «Жалоб нет», — говорил он главврачу, несмотря на прибавившуюся к лицу в зеленке и постоянному марафону до туалета стопроцентную ангину. Когда его наконец выписали, он с перекошенным от счастья лицом бегал по коридору и шептал проклятия. Вот такая история.

Л: Ибо грешен! ГЫ-ГЫ-ГЫ!!!

Класс: — ХА-ХА-ХА!!!

Спустя немного времени, когда класс успокоился, а нам снова надоело просто сидеть позади Вишни, мы продолжили разговор.

В нас гуляют без реализации недюжинные поэтические способности и потребности. Они распирают мозг, как дрожжевое тесто кастрюлю с накрытой крышкой. Крышка приподнимается — рот открывается. И мы на ходу сочиняем рифмы к фамилии Вишняк.

— ВИШНЯК!

Л: ТУПНЯК!

Так мы начали свой «ганстарэп».

Я: БЕДНЯК!

Л: ХУЙАК!

Я: ПИЗДНЯК!

Л: ПУСТЯК!

Я: НИШТЯК!

Л: ДУРШЛАК!

Я: НИПОТОПНЯК!

Каждое слово записывается на листке и громко озвучивается, как чудо воображения. Вишня начинает нервничать: щелкать пальцами у пельмешек и пыхтеть носом, как ежик над блюдцем с молоком. Но не поворачивается, делая вид, что не слышит. А мы смеемся и продолжаем.

Л: ЛУПНЯК!

Я: ДРУЖБАНЯК!

Л: ГРУСТНЯК!

Я: ДОЛГОПЯТНЯК!

Л: КОЛУПНЯК!

Я: Оказывается, дофига рифм на Серегину фамилию.

Л: Нужно будет поэму написать.

Я: Да! И назовем: «Ода Вишняку».

Л: Точно-точно! Кхе-кхе. Точно подметил, упырь!

Пародия на Бивиса и Батхеда проскакивает в нашем разговоре. Сопение Вишни учащается и становится громче. Лысина краснеет от прилива крови (сейчас кинется).

Я: СОПЛЯК!

Л: ТОЧНЯК!

Я: ВЕРНЯК!

Л: ЗАКАЗНЯК!

Я: ЖОПНЯК!

Л: ГОПОТНЯК!

Я: ДОЛБОЕБНЯК!

Рывок! Серега, перегнувшись через край парты, попытался схватить нас с Логой маленькими, но цепкими ручонками. Мы же, шутники-поэты, ждали нечто подобное, поэтому отогнулись резко назад и ладошки вспороли пустоту возле наших лиц. Громко и истерично ГЫКАЯ, мы шлепаем по красной лысине с пельмешками по бокам длинными пластиковыми линейками и отгибаемся дальше, постепенно сползая под парту. Лога продолжает злить противника, уже полностью погрузившись под парту: «Мы верим в ваше мировое господство и расовое превосходство, господин ГОВНЯК!»

Вишня злится сильнее и постепенно выползает из своей парты вслед за тянущимися ко мне руками. Сопенье. Шлепки. Гыкание. Линейки и руки, со свистом мельтешащие в воздухе. Все ЭТО смешалось в один звуковой комок. Адреналин и веселье прибывали. Действие учащалось вместе со звуками. Наступил момент, когда сползать мне становится некуда (позади Москва — надпись на спинке парты). Его ручонки все ближе и ближе. Надо было что-то делать, помимо того, чтобы гыкать и продолжать лупить линейкой по лысой башке. Весь остальной класс уже давно повернулся на звуки активной возни и делал ставки: «Дотянется или нет? Если дотянется, что сделает? Кто быстрее выдохнется? Вишняк-немец или нет?»

Я резко хватаю и зажимаю его маленький нос между указательным и средним пальцами руки, собранной в кулак. Для тех, кто не знает, этот прием называется «СЛИВА». Сопельки вытекают из него прямо мне в руку. Лицо владельца носа багровеет. Он пытается оторвать мою СЛИВУ от себя со звуком, напоминающим тихое рычание кошки в сезон спаривания. Вишняк зол. Очень зол. Очень-очень зол. Он уже забыл о ЛОГОСЕ и вписал в график убийств только мою фамилию. Личный враг Фюрера (зная его фашистские взгляды) — подумалось мне, и я, резко разжав захват, побежал в сторону выхода из класса. За моей спиной происходило нечто грандиозное и страшное. Используя воображение, навязанное телевидением, позади меня Кинг-Конг сорвал с себя оковы, и, судя по реву из его глотки, увидел во мне убегающую блондинистую подружку. Ревнивец!

Треск чего-то ломающегося заставил меня обернуться у самой двери, ведущей в ротный коридор (а оттуда уже по лестнице напротив на улицу выбежать можно). Лысый ВИШНЯ со звериным оскалом и синим носом, на кончике которого болтались склизлые сопельки, отрывал от железной парты часть деревянной конструкции, на которой обычно лежат учебники, тетради и локти. Его вечно депилированная голова блестела капельками пота, когда он поднял над собой этот здоровый прямоугольник из ДСП…

В это время в коридоре за дверью…

Командир ведет светскую беседу с одной из питерских мам. Он крякает при каждом шаге и озабоченно, словно голубь на карнизе у окна, трясет головой, выслушивая женщину. Родители «местных», изъявляющие беспокойство за ребенка, за своего ребенка, вызванное синяками и нарядами на выходные дни, стремились разузнать больше о своем чаде. И вот он, момент истины. Именно в этот момент выясняется, что ребенок-то непутевый и ему очень сложно будет окончить училище, если только он не исправит свое поведение на лучшее, а он, как талантливый руководитель, возможно, ему поможет. Дальше Летун делал лицо неаполитанской шестидесятилетней девственницы с золотыми зубами, означающим достоинство и молча вслушивался в последующие предложения, время от времени кривя губками.

Лично я никаких родственников и связей не имел, но к третьему курсу научился талантливо врать, не краснея. Я говорил: «Мой дядя (театрально выдержанная пауза) адмирал Попов — командующий Северным Краснознаменным флотом». И не краснел. Я говорил: «Я ЕГО племянник». Тыча куда-то пальцем вверх, закатывал глаза с томным видом, полным неопределенности и намеков. А в это время в моем воображении картинка: седовласый старик, сидящий на облаке говорит: «Не, честно, первый раз о таком слышу!» Помогало мало, но мне нравился сам процесс.

Она: Бла-бла-бла-бла (фальцетом).

Он: Бла-бла-бла-бла (басом).

В содержание вдаваться не буду, потому что не слышал.

Она: Бла-бла-бла-бла.

Он: Бла-бла-Мгх-Мгх-Мгх.

Вдруг резко распахивается дверь одного из классов. Происходит это на фразе: «Как видите, у нас здесь все спокойно и тихо» (это я слышал). На пороге из скопища громких звуков появляется усатый парень с вытаращенными глазами (я). С такой внешностью обычно изображали матросов-революционеров на картинах коммунистического прошлого. Парень явно напуган и пытается что-то вытереть с ладони о стену. Не успевает. Резко падает на пол и закрывает голову руками, как если бы при подготовке к взрыву рядом. В нескольких сантиметрах над его телом пролетает массивная столешница от парты и врезается в ротную огромную дверь. Удар такой силы, что защитные прутья гнутся и бьются стекла в рамках каркаса. Стекло звонко сыплется на паркетный пол. Дверь со звуком большой мухобойки плашмя падает рядом, поднимая облако пыли. Усатый курсант вскакивает и уносится в проем разбитой двери. Слышно, как стучат его ноги по лестнице, постепенно отдаляясь от места происшествия. Из класса высовывается с пиратской ухмылкой и синим кончиком носа лысая и потная голова. Голова увидела командира, состроила зверский оскал, резко выпустив через отдавленные ноздри воздух. При этом фыркнула, как горилла из передачи по каналу «Дискавери», и с силой захлопнула дверь.

Немая сцена. Теперь все действительно спокойно и тихо…

Р.S. Вот и попало нам потом!

Рядом с училищем располагался небольшой парк. Он относился к городской территории, ступив на которую, ты по идее числишься в самоволке. В то же время при утренней пробежке и сдаче кросса использовался именно он. Поэтому наказ не ходить ТАМ был воспринят нами абсолютно правильно. То есть НИКАК. Небольшая аллея, зажатая между набережной и «Адмиральским домом» с некогда белыми скамейками. Теперь скамейки грязные и обшарпанные, а на газоне в беспорядке лежат пивные бутылки, жестяные банки и окурки. Я всегда думаю: «И кто тот первый урод, который сел на скамейку, поставив свои грязные ноги на место для пятой точки? Зачем он это сделал? И когда закончится эта цепная реакция? Ведь теперь все садятся на скамейки, словно воробьи, и только спинка остается чистой. Из-за кого-то одного остальные поступают так же. Или носят с собой газеты, чтобы стелить перед тем, как сесть».

Осенью в этом мини-парке и впрямь красиво. Природа после теплых дней еще полна жизни, и солнце еще посылает тепло своими лучами. Листья, окрашенные в безумно насыщенные ядовито-желтый и густо-кровавый цвета, облетают с деревьев. Скользят, на мгновенье замирают и, кружась, продолжают свой путь к земле. А там лежат плотным ковром, источая запах сырости и тлена. Настоящей питерской осени. С серым угрюмым небом, холодным ветром рывками, беспокойством черных вод Невы, бесконечными дождями и такой же бесконечной депрессией. В те небольшие мгновения, мимолетные, как все в мире, во время которых я мог остаться один, я приходил сюда и молился, чтобы никого больше не было. Иногда так и получалось, и я сидел на грязной скамейке в грязной одежде и пускал облачка пара в грязно-серое питерское небо.

Вдоль гранитной набережной гуляли люди и мчались машины. Время от времени по реке проносился катер, поднимая черногрудых чаек, которые кричали, носясь над водой, планировали в воздушном потоке, словно «мистершмидты». А я собирал букеты из разноцветных листьев и кормил голубей и воробьев хлебными крошками — постоянным содержимым моих карманов, в которые я всегда клал кусок чего-то съедобного. Я все еще постоянно хотел есть… Здесь снисходило на меня краткое чувство покоя и умиротворения в этом мире, полном неопределенности.

А потом кто-нибудь приходил. Завидев его издали, я вставал и, потирая озябшие руки, уходил. Я не хотел ни с кем делиться своим маленьким мирком, который хрупок и способен разлететься от неосторожно оброненной пошлой фразы. Здесь нельзя делиться сокровенным или личным. Здесь все сказанное тобой становится публичным, перемешивается с плевками и долго пинается ногами. Отношения с девушкой, первая влюбленность, опыт первой любви и поцелуев — все это тоже хрупко и мне безумно не хотелось слышать кинутых в спину комментариев «Классная блядь. Твоя? А если расстанетесь, познакомишь?». Или «Да… трахнуть бы такую» и «Что ты, как девка, стихи пишешь?» Все святое и доброе считается здесь постыдным и слабостью. Чем агрессивней ты и твое поведение, тем ты более «крут». Быть злым — вот что круто. И всем приходится быть злыми…

Случай в этом же парке. Погожий солнечный день. Один из тех, когда хочется сделать что-нибудь ЭДАКОЕ. Или смеяться. Или просто быть счастливым. Нас шесть или семь человек. Так и хочется спросить, как в кино: «А сколько у нас мушкетов?» Вот блин, ни одного. Зато мы молоды, безумны и никому не нужны. Мы лежим на скамейке в неестественных позах вповалку, образуя гору. Кто вниз головой. Кто уткнулся в попу товарища. Кто свернулся калачиком. Самый маленький, словно Пятачок из мультика, расслабив безжизненные чресла и обмякнув, возлежит на вершине тел. А кто-то лежит в траве рядом, обняв тридцать пустых пивных бутылок. Все сопят: «А-а-п-ф-ф. А-а-п-ф-ф»… Один из нас смотрит по сторонам через приоткрытый глаз.

— Идут, — громким шепотом сообщает он.

— Кто идет? — таким же сиплым голосом интересуется куча. Дозорный уточняет:

— Девушки с колясками, молодые мамы. Три. И один хмырь.

Из кучи:

— Наверное, отец всех троих детей… А может, и ни одного.

— Приготовились! Спим крепко! — прерывает рассуждения все тот же дозорный. — Работаем по моему сигналу.

— А какой сигнал? — открывает глаза Пятачок (Крюк).

— Спи! Поймешь…

Все закрыли глаза и сопят: «А-П-Ф!! АПФ!! А-П-Ф!! АПФ!!». Грудные клетки, словно меха, наполняются и выдыхают со свистом воздух. От этого создается впечатление, что куча — единое целое и дышит одновременно: «А-П-Ф!! АПФ!! А-П-Ф!! АПФ!!»

Голоса девушек все ближе. Слышно, что они явно в замешательстве от лицезрения нас.

— Мням-м-м-ням-мням! — мнякнул громко дозорный, что и послужило сигналом. Куча ожила, заговорила и в сто раз сильнее засопела-захрапела.

— Ну, мама, можно я не пойду в школу? Ну, ПА-ЖА-ЛАЙСТА, — ворочается как бы во сне один.

— А-а-а! Детка. Вот так, детка. Тебе нравится? Да, моя хорошая! — трется другой о ногу товарища тазом, изображая половой акт, как маленькие собачки с ногами хозяев.

— Как вкусно! — слышится сквозь храп и сопение чей-то голос. И мамы видят, как кто-то из нас смачно кусает пятую точку рядом лежащего. Тот вздрагивает и просыпается на секунду, приподнимая голову, чтобы визгливо сообщить: «Я описался!» И засыпает снова, безжизненно расслабив мышцы шеи. Возле скамейки, делая вид, что плывет, уткнувшись лбом в газон, лежит мальчик, и при каждом движении со звоном задевает бутылки вокруг себя. Он тоже это вяло делает, потому что спит. Мы все спим. И тут Пятачок громко пукает на верхушке горы мяса и, сползая, падает на землю. Храп. Сопенье. Пердеж. Возня тел. Звон бутылок. Сонные речи. И неопрятный вид. Все это привело молодых мамаш в состояние шока.

Все, больше разыгрывать их мы не в силах. Мы смеемся, катаясь по земле, траве и скамейке, держась за животы. Мамаши тоже смеются. И хмырь с ними гыкает. Дети в колясках что-то гукают. Всем дико весело.

Одна из мам, сквозь смех: «Никогда в военное училище своих детей не отдам».

Так мы развлекались в этот погожий денек в нашем небольшом парке. Потом нас приметил какой-то бывший адмирал и заложил нас дежурному по училищу.