Итак, денежное коловращение продолжалось.

Вторник, 5-е

В смешливой обстановке кукольного театра сада Тюильри Жан Сиберг вручил деньги Гадюке. По этому случаю он выразил ей, как обычно, свое звенящее возмущение.

Франсуаза Мартеллье продемонстрировала живейшее раскаяние, предложив Сибергу поискать утешения в невинных взглядах окрестных мальчуганов. Сиберг испепелил ее своим.

Среда, 6-е

В зале сокровищ музея Клюни Франсуаза Мартеллье вручила деньги Гнусу. В связи с этим она не преминула привычно довести до его сведения свое омерзение и гнев.

Александр Летуар примирительными словами засвидетельствовал ей свое понимание и посоветовал почерпнуть умиротворение в созерцании средневековых и прочих клюнийских чудес. После чего, верный выработанному принципу немедленного восстановления денежного запаса плюс надбавка, он потребовал доставить ту же сумму плюс двадцать процентов к 14 часам завтрашнего дня в Музей парижских лечебниц (документы, произведения искусства, предметы ухода за больными).

Брачный консультант заявила, что она ожидала чего-нибудь в этом роде и ее ответ — нет, нет и нет. И еще раз — нет!

Летуар вздернул брови:

— Уж не хотите ли вы намекнуть, что подумываете об отказе?

Консультантка ответила, что она именно отказывается. Да еще как!

Летуар заметил, что это отнюдь не конструктивная позиция. Консультантка посоветовала ему самому встать в известную позицию… или пойти где-нибудь повеситься, на его выбор. Летуар, пребывавший после вчерашнего в подавленном настроении и оттого не склонный к долготерпению, ответил:

— Эге-ге! О-ля-ля! Н-да!

Потом добавил:

— Если будете продолжать в том же духе, то надбавка составит не двадцать, а двадцать пять процентов!

И на всякий случай заключил:

— Во всяком случае, у меня имеются кое-какие фотографии, за которые ваш жених, возможно, выложил бы и поболе! Если он уже представил вас своим коллегам, то, вероятно, ему навряд ли понравилось бы, если б они попались им на глаза!.. Уверен, и многим вашим клиентам было бы интересно поглядеть на своего брачного консультанта за практической отработкой…

Консультантка расширила от ужаса свои голубые глаза и бесцветным голосом повторила:

— Фотографии? Фотографии?

— Вы на них, конечно, на несколько лет моложе, но кажется, будто снимались вчера… Да-да! Уверяю вас! Говорю вам это отнюдь не для того, чтобы польстить! Разве что прическа несколько вышла из моды. Об остальном наряде не говорю: он из тех, что не выходят из моды никогда…

Одно удовольствие было видеть, как красотка бледнеет и ее ножки подкашиваются. И слышать, как она, запинаясь, бормочет:

— Д-да, х-хорошо, вы получите эти деньги… Только мне нужно время, чтобы их раздобыть!.. Завтра — это слишком рано!..

— Я чересчур легко иду вам на уступки, — вздохнул Летуар, — ну да Бог с ним! Пусть будет послезавтра, в пятницу, в четырнадцать часов.

— В пятницу у меня целый день прием.

— Послушайте! Если вы решили поводить меня за нос…

— Если вы хотите получить от меня деньги, дайте мне хотя бы возможность их заработать!

— Ну а в пятницу вечером?

— У меня свидание с Жор… с моим женихом.

— В котором часу?

— А вас это касается?

— Считайте, что так.

— В четверть девятого.

— Где?

— О! В ресторане Эйфелевой башни.

— Тогда я буду ждать вас в восемь часов на Марсовом поле, на углу улицы Селина и аллеи Клоделя. И настоятельно рекомендую вам быть там. С деньгами. Иначе у вашего жениха на десерт будут веселенькие фотографии… Вам все понятно? Послезавтра, в восемь вечера, самый край!

— Алло? Мэтр?

— Вы! Вы! Опять вы?

— Я очень сожалею.

— Ни гроша больше…

— К несчастью…

— Ни-че-го.

— Ту же сумму плюс двадцать процентов.

— Двадцать процентов! Двадцать процентов прибавки! Нет, но вы в своем уме? И потом, ваши вечные прибавки незаконны, мадемуазель, вы слышите меня? Не-за-кон-ны! Совершенно вразрез с политикой сдерживания цен, за которую ратует правительство! Вы что, не читаете газет? В сфере обслуживания, к которой, хотите вы того или нет, относится род вашей деятельности, цены заморожены. Саботировать финансовую политику государства — это дело серьезное, вы слышите меня? Это пренебрежение своим гражданским долгом. И если Франция от чего в настоящее время и гибнет, то как раз от недостатка…

— И это срочно. Деньги мне нужны уже завтра.

— Нет, нет, нет. И нет!

— Вы хотите сказать «нет»?

— И еще как!

— Весьма прискорбно.

— Ну, это уж само собой.

— Прискорбно… для вас.

— Можете рассказывать моей матушке все что вздумается! Я сыт по горло! И потом, не исключено, что она вам и не поверит!

— О-о, м-м… да, конечно… Но… Но она, возможно, поверит фотографиям!

— Фотографиям? Каким еще фотографиям?

— Ну… тем… ну, в общем, фотографиям.

— Фотографиям! С кем?

— С этим… ну… с Патрисом.

— С Патрисом?

— Ну да!

— О-о!

— Вот именно. Итак, завтра, в четверг, в два часа дня, у Кукольного театра на Елисейских полях.

— Завтра слишком рано. Дайте мне возможность обернуться!

— Ну, раз иначе у вас не получается… Тогда, скажем, послезавтра, в пятницу. Только весь день я занята, и…

— Я тоже, представьте себе, весь день занят! Мне нужно закончить «Святого Августина»! Издатель уже торопит меня! Тем более что я и так поиздержался… и взял аванс!

— А вечером?

— Моя частная жизнь вас не касается.

— Я буду ждать вас без четверти восемь в саду Трокадеро, на углу Аквариума и аллеи Роже Пейрефитта. Советую быть точным. И иметь при себе деньги. Иначе вашей матушке будет что разглядывать — там, в Плугоа, вечерком и бессонной ночкой… Вы меня поняли? Послезавтра, без четверти восемь, самый край!

— Алло! Господин Летуар?

— Ну нет! Уж не собираетесь ли вы сказать, что это вы?

— Увы, да.

— Но вы не собираетесь сказать мне, что…

— Увы, да. То же плюс двадцать процентов.

— Не может быть! Вы шутите?

— Я бы рад. К несчастью… Короче, договорились: завтра, в четверг, в полдень, в «Лорелее» на улице Харди?

— И речи быть не может.

— Не понял.

— Пустой номер.

— Что сие означает?

— Сие означает, что все кончено, завершено, отрезано. С концами. Ни гроша больше. Идите полюбуйтесь на себя в зеркало, и можете считать, что ничего лучшего вы уже не увидите.

— Послушайте, вы могли бы быть повежливей! Я-то с вами вежлив!

— Я знаю! Вежливы со мной и галантны с дамами!

— Что за тон? Могу я узнать, отчего вдруг такой тон?

— Когда человек заказывает себе томатный сок, то сам его и выпивает!

— Что? Но какое это имеет отношение…

— А такое! Его не отдают первой попавшейся бабе! Болван!

— Нет, но вы действительно взяли такой тон!

— Если вам не нравится мой тон, то можете запихнуть его себе в…

— Уж вам-то не следовало бы мне грубить: ведь мне достаточно шепнуть полиции слово, одно-единственное словечко о моем бедном Гродьё, и…

— Ну хватит! В конце концов, шепните полиции это свое слово! Вы и так уж обязаны мне тем, что я до сих пор вас боялся! Если вы воображаете, будто полиция обратит внимание на речи маньяка, который раздает свои соки направо и налево, как рекламные проспекты! Да полиция не поверит ни словечку из этого вашего слова!

— Ну да… возможно… допустим… Но… Но тогда она наверняка поверит… м-м… фотографиям!

— Фотографиям? Каким фотографиям?

— Ну… э-э… вашим фотографиям. В вашем собственном саду. С лопатой…

— С ло…

— Ну да…

— Вот так-то. Значит, завтра, в четверг, в полдень?

— Послушайте, завтра — это слишком рано! Мне еще нужно раздобыть эту сумму!

— Тогда послезавтра, в пятницу! В полдень!

— И это слишком рано! Деньги у меня будут только вечером, после восьми!

— Невозможно: мне они нужны к без четверти восемь! Все, что я могу сделать, если это вас устроит, — перенести нашу встречу на половину восьмого. Самое позднее. И то лишь потому, что это вы.

— Это меня отнюдь не устроит!

— …Но на этот раз не в кафе: в саду Трокадеро, на углу аллей Роже Пейрефитта и Франсуа Мориака. И советую вам быть вовремя. И иметь при себе деньги. Иначе полиция получит чудненькие фотографии, на которых вы занимаетесь… огородничеством. Понятно? Послезавтра, в половине восьмого, самый край!

Четверг, 7-е

Все трое переключили телефоны на Службу отсутствующих абонентов.

Пятница, 8-е, 19 часов 27 минут

Александр Летуар констатировал, что его предвидения, основанные на наблюдениях, оправдались: к половине восьмого вечера парижане, отсидев в кафе за стаканчиком, лопали.

Лопали гуляющие, лопали влюбленные, лопали блюстители порядка, лопал или готовился к этому весь город.

Следствие: некому гулять по аллеям, некому любиться на скамейках, некому блюсти порядок. Сад Трокадеро обезлюдел.

Возрадовавшись этому в сердце своем, Летуар пощупал в кармане свой 6,35-миллиметровый. Свидание на свежем воздухе, под сенью листвы, в час, когда весь Париж лопает… Когда еще ему представится подобный случай?

На миг он, впрочем, заколебался: фотографии! Сначала нужно заполучить снимки и негативы!

Но если ближайшее рассмотрение отдалило убийство, то дальнейшее его приблизило: по размышлении, этими фотографиями заниматься нечего — по той простой, но превосходной причине, что, ставя десять против одного, можно утверждать, что их не существует в природе! Если бы они существовали, Упырь упомянул бы о них в первом же разговоре, вместо того чтобы представляться всего лишь другом покойного Гродьё… Откуда могли быть сделаны снимки? И каким образом? Ведь для захоронения специально было выбрано укромное место, вдали от любопытных глаз — и объективов!

Нет! По телефону он попался на удочку. Упырь — а он и впрямь силен, ничего не скажешь! — взял его на пушку, в точности как сам он, Летуар, взял на пушку Консультантку! И у Упыря не больше его, Летуара, фотографий, чем у него самого — фотографий Консультантки!

Следовательно, можно без особого риска предпринять еще одну попытку его уничтожить. Тем более что на сей раз обстоятельства позволяют перейти от романтических покушений вроде опоганенного сельдерея к испытанной технологии 6,35 мм — пистолету, который, как утверждается в прилагаемой инструкции, обладает главным преимуществом револьвера, а именно: когда оружие заряжено и курок взведен, достаточно нажать на спусковой крючок, чтобы произвести выстрел.

У Летуара уже была возможность на практике убедиться в высокой эффективности инструмента и легкости обращения с ним: в случае с Гродьё он оказался незаменим.

Летуар углубился в извивы аллеи Франсуа Мориака. Рукоятка пистолета, функционирующего подобно револьверу, плавностью изгибов напоминала стройную женскую ножку.

19 часов 28 минут

Жан Сиберг прохаживался по аллее Роже Пейрефитта, поглядывая на наручные часы, и это наполняло его горечью и унынием.

Каких-нибудь два-три месяца назад, когда он вечерами прогуливался по тенистым аллеям, поглядывая на часы, душу его наполняла любовь — он ждал Патриса. Это было прекрасно, это было чисто, сумерки ласкали взор нежными оттенками и источали дивные, невыразимые ароматы.

Теперь же — ах, какое падение! — он надеялся, что мужчина — которого даже нельзя назвать привлекательным — не опоздает на встречу с ним, чтобы принести ему деньги, потому что через семнадцать минут некая гадюка уж точно не опоздает на встречу с ним же, чтобы их у него забрать. Это было гнусно, и тошнотворные сумерки были отвратительного ржавого цвета.

Он прислушался: вроде бы послышались шаги. Сердце его забилось быстрее, но если в прежние времена это было предвкушение удовольствия, то сейчас — лишь страсть поживы.

«Всякий опыт накладывает свой отпечаток, — подумал Сиберг, — и интуиция подсказывает мне, что после этой истории я буду уже другим».

То, что он услышал, действительно оказалось шагами, и они приближались. И это действительно оказался Летуар. Сиберг облегченно вздохнул. В прежние времена это облегчение было бы счастливым, теперь же оно всего-навсего подлое. Сиберг откашлялся, прочищая горло.

— Первым делом я хотел бы еще раз извиниться за то, что вынужден был пристать к вам как с ножом к горлу, но дело и впрямь срочное…

Он сделал паузу, но тот, другой, не отозвался: он подходил все ближе, держа руку в кармане.

— Поверьте, не будь это ради моей бедной больной матушки… То, что мне нужно, у вас при себе?

— Да, — ответил тот, другой, негромким хриплым голосом. — Вот, получайте!

Он подошел еще ближе, вынул из кармана руку в перчатке, вытянул ее вперед — так, что она уткнулась сквозь рубашку между пиджаком и галстуком Сибергу в левую половину груди. У того мелькнула мысль: «Что он удумал? Почему так близко? Почему в перчатках?»

И еще одна, задняя:

«Странно! Он положил деньги в кобуру? Но почему он держит ее как револьвер?»

Раздался как бы щелчок бича, и он ощутил удар кулаком прямо в грудь.

«Но, — подумал он, — это и есть револьвер!»

Он хотел было сказать: «Вы выстрелили!» — но губы не повиновались ему. Он смотрел на того, другого, который в свою очередь смотрел на него и, казалось, вырастал, вырастал…

Но, как выяснилось, то не другой вырастал, то он сам падал. Он ощутил щекой гравий аллеи и увидел себя сидящим в уборной. Ему пять лет. На голове у него — ярко-синяя фуражка яхтсмена с галуном и якорем спереди. Ручка двери повернулась, дверь приоткрылась. «Нет! — безмолвно прокричал он. — Не входите!» Он хотел было подняться, закрыть дверь, но его словно прибили гвоздями. Дверь открылась, и внутрь, улыбаясь, заглянула белокурая девчонка…

19 часов 30 минут

Летуар, понаблюдав за тем, как утихли последние конвульсии Упыря, пробормотал:

— Ради старой матушки! Он и впрямь принимал меня за идиота!

Он наклонился, удостоверился, что Упырь перешел — сообразно своим убеждениям — то ли в небытие, то ли в вечную жизнь, и вложил ему в правую руку пистолет. В здешнем бренном мире у каждого найдется более или менее веская причина покончить с собой. Полиция на то и полиция, чтобы отыскать таковую и в этот раз. Прием, что и говорить, не новый, зато испытанный.

Летуар испуганно выпрямился: ему послышались шаги. Бросив прощальный взгляд на Упыря, являвшего собою весьма правдоподобного самоубийцу, он ретировался. Только перейти Йенский мост, и он будет на Марсовом поле как раз в условленное время встречи с Консультанткой.

19 часов 35 минут

Наверняка то был выхлоп. Но выхлоп чего в самом сердце сада Трокадеро? Да чего угодно: в наше время выхлопы повсюду. Выхлоп — это, пожалуй, символ городской цивилизации и общества потребления. Современный человек сам есть не что иное, как акселератор плюс выхлоп.

Решив таким образом для себя этот вопрос, Франсуаза продолжала свой путь по аллее, снедаемая все тем же неотвязным наваждением, что грызло ее с последнего телефонного разговора с Гнусом: фотографии.

Это вынуждало ее вновь и вновь погружаться в то самое прошлое, что ей стоило таких трудов забыть. Но как бы она ни перебирала в памяти то, что называлось тогда «изысканными вечеринками», во время коих на необъятном круглом диване, покрытом шкурами, она со всем невинным пылом своих семнадцати лет участвовала в том, что называлось тогда «групповыми маневрами», ей не припоминалось, чтобы кто-нибудь когда-нибудь фотографировал. Руководившие маневрами зрелые мужи, не терявшие голову в кипении страстей, этого бы не допустили: все они занимали чересчур видное положение, чтобы сниматься в чересчур завидных положениях.

Подпольная съемка скрытыми камерами? В таком случае почему снимки не выплыли раньше? Почему с этим пришли к ней, а не к Жану? Почему Мерзавец заговорил о фотографиях только сейчас?

Ее осенило: а что, если никаких фотографий не существует в природе? Что, если Мерзавец просто взял ее на пушку, как она сама взяла на пушку бедолагу писателя?

Она споткнулась обо что-то, едва не упала, отшатнулась назад, подавляя готовый вырваться крик: «что-то» оказалось «кем-то». И этот «кто-то» оказался бедолагой писателем.

— Мэтр!.. — вполголоса позвала она, — Отзовитесь!

Тот не отозвался, сохраняя безжизненный вид.

Она осторожно склонилась над ним, увидела в его руке пистолет, на рубашке — кровь и застыла от увиденного.

«Это моя вина, — подумала она, — это из-за меня он покончил с собой! Я подвела его к последней черте! Все равно как если бы я сама нажала на спусковой крючок! Я в ответе за эту смерть, и это для меня по нем звонит колокол! Конечно, нравы бедняги были не безупречны, но пусть тот, кто никогда не грешил, и т. д., и т. п., и смерть одного человека обедняет все человечество, и… О идиот! А мои деньги?»

С отвращением, но и с лихорадочной поспешностью она принялась обшаривать его бумажник и карманы. Ее худшие опасения подтвердились. Она выпрямилась, бледная от возмущения. Помимо всей недопустимости такой выходки, как самоубийство, со стороны католического писателя, он вдобавок поставил ее в немыслимое положение!

«Устроить мне такое — это в любом случае подло! Но устроить мне такое в двух шагах от того места, где он должен был отдать мне деньги, словно назло мне, — это вообще неслыханно! Какой-то изощренный садист! Это ж надо — писать жития святых (правда, писать убого, дрянно, но как-никак писать), а потом кокнуть себя, бросив бедную девушку на произвол судьбы! Да еще за каких-нибудь четверть часа до встречи с другим Мерзавцем!»

В своем отчаянии она вполголоса взывала непосредственно к усопшему, вид у которого, с поблескивавшими в лунном свете полуприкрытыми глазами и со вздернутой верхней губой, был откровенно насмешлив, чего он при жизни никогда бы себе не позволил.

«После меня хоть потоп, так? Дело нетрудное! Хвать за револьвер — и бах! пускай остальные выкручиваются как хотят! А как мне расплачиваться с Гнусом? Чем? Револьвером? Хорошенькое дело!»

Она вдруг вскинула голову и прикусила кончик языка: револьвер… револьвер. В конце концов, это не так уж глупо!..

20 часов ровно

Александр Летуар прохаживался по аллее Поля Клоделя, посматривая на наручные часы.

«Если б кто наблюдал за мной, — думал он, — то решил бы, что я жду бабу. А увидев, как эта баба идет ко мне, вообразил бы, что эта баба моя. Или была моей. Или будет. Как подумаю, что я никогда и пальцем не притрагивался к этой Консультантке! И это с ее-то ножками!»

После минуты внутреннего молчания, во время которой перед глазами у него стояли ножки Консультантки, он встряхнулся: пора бы уж ей и прийти! С минуты на минуту могут обнаружить труп Упыря — и тут начнется: крики, полицейские сирены и прочая, и прочая. В это время предпочтительнее было бы находиться подальше. Конечно, от сада Трокадеро Марсово поле отделяют Сена, Йенский мост и Эйфелева башня, но для нынешней полиции, прыткой и ушлой, это не препятствие. Чем скорее он вернется в Сен-Клу, в свое гнездышко, или даже к Грузчице, чтобы забраться к ней туда аж до сих пор, тем лучше будет для него.

Он машинально промурлыкал: «Мне хочется забраться, забраться, забраться К ней туда аж до сих пор (два раза)»… — и посмотрел на часы: 20.01. Да эта Консультантка, что ли, нарочно дожидается, чтобы обнаружили Упыря? Какое несказанное облегчение сознавать, что его уже нет на свете! Что отныне денежки Консультантки будут веселыми деньгами!.. Но куда же она запропастилась, эта Консультантка: ведь уже 20.02!

Он прислушался: шаги! Легкие, торопливые. Появилась она. Запыхавшаяся. Элегантная, в перчатках, с вечерней сумочкой — приоделась на свидание со своим верзилой, который сейчас, должно быть, поглядывает на часы, сидя в ресторане в пятидесяти семи метрах отсюда. Весьма миленькая в мини-юбке, аппетитная и прочее. Но позволяет себе опаздывать. Он проскрипел:

— Опаздываете, милая моя.

— Я… э-э… — забормотала она, — было очень трудно найти… м-м… то, что вам причитается…

— Надеюсь, вам это в итоге удалось?

— В итоге — да… В самый последний миг пришла идея…

— Тем лучше для вас. Давайте.

— Охотно.

Запустив руку в сумочку, она ближе подошла к Летуару, который заглянул ей в вырез платья. И подумал, что вырез платья, где бы он ни был, — это всегда шикарное зрелище. Но почему она поднимает сумочку и подносит ее так близко к нему?

Раздался как бы щелчок бича, и он почувствовал удар кулаком прямо в грудь.

Он хотел было спросить у нее, уж не выстрелила ли она часом в него, но губы не повиновались ему. Он посмотрел на Консультантку, которая смотрела на него. Почувствовал, что сползает к ее ногам. Лежа щекой на гравии, он забыл, о чем хотел спросить: ведь прямо перед его глазами у него была пара ножек — длинных, стройных, точеных, обтянутых чулочками под загар как раз на его вкус. Он протянул руку, стремясь их погладить, и умер с легким сердцем.