Последняя зима застала Владимира Всеволодовича Мономаха в дороге. Старому князю не сиделось на месте. Ещё с прошлой осени, когда до него одна за другой дошли три вести — сперва о рождении правнука, сына Всеволода Мстиславича, потом о смерти двух братьев Ростиславичей, — он начал задумываться о бренности всего сущего.

Судьба была к нему благосклонна. Великий князь пережил почти всех своих двоюродных братьев — остался только Ярослав Святославич Муромский, но он был моложе почти на двадцать лет. Умерли родители, ушла любимая жена, сыновья и дочери уже взрослые и сами имеют детей. Старший, любимый первенец, стал дедом... Как же летит время! Казалось, ещё недавно он гарцевал верхом в седле горячего коня, а теперь еле тащится в возке, укутанный шубами и меховой полстью. И не звон заздравных чаш и не стук мечей — всего милее церковное песнопение. Скоро, совсем скоро он отправится в последний путь.

Старого князя прихватило в Смоленске, куда он ездил навестить сына Вячеслава и внука Михаила. По пути хотел заехать в Переяславль к Ярополку и помолиться над гробом Гиты, но хворь настигла в глухих лесах над Днепром уже на обратном пути. Торопясь поспеть до половодья, ибо двигались в основном по льду реки, Мономах велел гнать, не жалея сил, и простудился. В молодости бы даже не заметил этого — случалось ему в морозы скакать без шапки, в распахнутом полушубке, — но у старости свои законы. Князь расхворался. Он еле-еле дотащился до Стрежева, где был вынужден переждать.

Только через месяц старый князь добрался до Киева, но, чувствуя, что у него уже не хватит сил на то, чтобы посетить Переяславль, велел везти себя в Вышгород, в Выдубицкий монастырь. И уже оттуда послал весть сыновьям.

Мономашичи так привыкли знать отца сильным, крепким, что несказанно удивились. Все верили, что хворь и старость никогда не коснутся Мономаха. И прибывали в монастырь с недоумением. Думали, что всё обойдётся.

Старый боярин Фома Ратиборович, служивший Мономаху ещё в Переяславле, встречал князей на монастырском дворе. Братья прибывали порознь — слишком далеко разбросала судьба сыновей великого князя.

Первым примчался Мстислав с сыновьями Изяславом и Ростиславом. Он получил весть от боярина Фомы ещё из Стрежева. Вторым прибыл Ярополк — с боярином Ольбегом, братом Фомы. Троих остальных пришлось ждать. Хотя из Смоленска вниз по Днепру путь был близок, но наступала весна, лёд становился слабым, и Вячеслав шёл берегом, проваливаясь в ноздреватые, напоенные водой сугробы. Далеко, через леса и болота, лежал путь и младших Мономашичей — Андрея и Юрия. До засевшего в вятичских лесах Юрия гонец добирался так долго, что братья были уверены, что суздальский князь не поспеет застать отца в живых.

Весна наступала дружная. Звенели птичьи голоса, солнце грело ласково и неистово, с каждым днём всё ниже и темнее становились сугробы. Природе не было никакого дела до того, что совсем рядом умирал великий князь.

Приехавшие первыми Мстислав и Ярополк каждый день заходили в просторную чистую келью, где у окна лежал Мономах. Старый князь в первые дни ещё храбрился, ещё пытался по привычке вскакивать по утрам и идти проверять хозяйство, но монахи сами знали свои дела, понукать брата келаря не было нужды, а хворь подточила силы. Раз слёгши, Мономах больше и не встал.

Исхудавший, полысевший, седой как лунь, с неряшливо отрастающей бородой, с тусклыми, слезящимися глазами, он встречал по утрам сыновей, придирчиво щуря выцветшие глаза.

   — Приехали? — требовательно спрашивал он. — Приехали аль нет?

   — Нет покамест, батюшка, — отвечал Мстислав, и князь вздыхал, отворачиваясь к окну.

Мономах ждал младших сыновей. И обрадовался, как ребёнок, когда прискакал Вячеслав.

   — Что за шум? — прервал он монашка, который читал князю Псалтирь. — Кто там на дворе?

Узнав, что это Вячеслав, потребовал его к себе.

Тот вошёл, как был, в дорожной справе, ещё пахнущий конским потом и грязью. Подошёл к постели, преклонил колена.

   — Батюшка, как же так?

   — Очам не веришь, сыне? — горько усмехнулся Мономах. — Никому не дано знать своего последнего часа.

   — Мог ли я думать зимой...

   — Господь милостив, сын. Дал мне на вас напоследок полюбоваться. А ты сына береги. В детях наша радость.

У Вячеслава был единственный сын — прочие умерли во младенчестве.

Младших сыновей пришлось ждать долго, особенно Юрия. Усланный отцом в юные года в Залесье, он рано стал самостоятельным, привык во всём полагаться на себя и давно не жил общими заботами. Андрей уже прибыл, а Юрия всё не было.

Начался месяц травень, когда однажды поутру невысокий плечистый всадник на низком косматом коньке ворвался в распахнутые ворота, распугивая монахов.

   — Чего князь? Живой? — едва ступив на землю, воскликнул он. — Где он?

Следом за Юрием въехали остальные — дружина, два боярина — и два мальчика, один девяти, другой семи лет. Бледные, измотанные, они еле держались в сёдлах, и дядьки снесли их на руках.

Мономашичи вышли встречать брата. Тот холодно посмотрел на них, словно пересчитал.

   — Где отец?

   — В келье, — Мстислав посторонился, пропуская младшего брата.

Юрий махнул дядькам рукой и первым шагнул в палаты. Мальчиков несли за ним на руках.

Увидев Мономаха на смертном одре, Юрий всплеснул руками:

   — Ты что это, батюшка? Хворать вздумал? Это сейчас-то?

   — Срок мой подходит, сыне, — вздохнул Мономах и прищурился подслеповатыми глазами. — А это кто с тобой?

   — Сыновья мои, старшие, — Юрий посторонился, кивая дядькам, чтобы поднесли мальчиков ближе. — Ростислав и Иван. Андрей да Василько малы покамест. И ещё один родился — Мстислав.

Юрий покосился на старшего брата — мол, не у тебя одного много сыновей и наследников! Мстислав только хмыкнул.

Мономах смотрел на своих сыновей. Правду сказать, хотя он навещал их в дальних поездках, но как-то привык, что рядом только Мстислав и Ярополк. Как живут и чем дышат младшие, он не ведал и с некоторым удивлением сейчас замечал отчуждение на их лицах. Нет, не будет мира между его детьми! Юрий слишком привык к самостоятельности, жизнь в вятичских лесах приучила его к жёсткости. Но покамест ещё Мономах был великим князем, и сыновья были обязаны его слушаться!

   — Дети мои! — промолвил он негромко, и столько спокойной силы было в слабом старческом голосе, что братья сгрудились вокруг отца, глядя на него во все глаза. — Дети мои, недолго уж мне осталось жить на свете...

   — Да что ты, батюшка! Не хорони себя прежде времени! Ты ещё крепок телом и духом! — загомонили Мономашичи хором. — Ты наш князь!

   — Дети! — Мономах вскинул тонкую, сухую руку со вздувшимися жилами.

   — Господь призывает меня к себе! Дни мои сочтены и не выйти мне уже из монастырских стен. Сани уже приготовлены. Жаль одного — на могиле матери вашей, Гиты, побывать не успел...

   — Батюшка, — голос Ярополка дрогнул, — я... передам от тебя ей поклон...

Мономах улыбнулся одними глазами.

   — Спасибо, сыне, — тихо вздохнул. — Давно желал я соединиться с нею и верю — встретимся мы на том свете.

   — У престола Господня тебе место уготовано, отец! — сказал Мстислав. — Ты столько сделал для Руси, что со святыми и апостолами тебе надлежит пребывать и с теми, кто живота для земли своей не щадил.

   — Ты как святитель Владимир Святославич! — воскликнул Вячеслав.

Мономах покачал головой:

   — Не в гордыне счастье, а в смирении и послушании. Святители земные не хвалились своим достоянием, но только добрыми делами были прославлены. И я не ради пустой суеты творил свои дела, но лишь ради вас... Мстислав, позови... там... за дверью, монах...

Мстислав вышел и вскоре вернулся, сопровождаемый невысоким коренастым человечком с лысой макушкой и окладистой бородой. Монах, прижимая к пухлой груди листы пергамента, вопросительно взглянул на старого князя. Тот сделал повелительный жест, приказывая устроиться подле.

   — Задумал я, сыны, — заговорил Владимир Всеволодович, глядя, как монах раскладывает листы на подставке для чтения книг, — описать всю жизнь свою. Много годов прожил я на земле, много всякого бывало со мной. И в дорогах я был, и в трудах, и горевал, и счастлив был. Боролся с врагами Руси вне её и внутри. Порой спал на земле, а порой и на мягкой перине. Жизнь я прожил долгую и хочу, чтобы и вы, дети мои, вспоминая меня, также жили. Я сызмальства старался приучить вас к трудам, служил вам примером. А когда меня не станет, пусть моё поучение служит вам... Прочти, отец Ануфрий!

Монах уже разложил листы и взглянул на Мономаха. Тот кивнул, и отец Ануфрий глухим, невыразительным голосом забубнил, водя пальцем по строкам:

   — Аз, худый, дедом своим благословенный, славным именем нареченный Василием, русским именем Володимер, отцом возлюбленными матерью из рода Мономахов и христианских людей ради, ибо сколько их соблюл по милости своей и по отцовской молитве от всех бед...

Монах читал, вперяя глаза в писанные князем строки, водил пальцем по пергаментам, а Владимир Мономах, прикрыв морщинистыми веками глаза, словно отошёл ко сну, и только губы его шевелились, когда он еле слышно повторял за отцом Ануфрием свои «Поучения». Сыновья стояли вокруг отца — Мстислав и Ярополк у изголовья, Андрей и Вячеслав сбоку, Юрий чуть в стороне. Все молчали, слушали. Раз или два монах прерывал чтение, чтобы взглянуть в лицо великого князя. Тот, казалось, дремал и не слышал. Но когда отец Ануфрий дочитал последние слова: «...Божье сбережение лучше человеческого», вздохнул и открыл глаза.

   — Всё ли вы слышали, дети мои?

   — Всё, — ответил за всех Мстислав.

   — Промыслите на досуге обо всём, что хотел поведать вам я. А покуда ступайте... Я ещё призову вас!

Поклонившись отцу, Мономашичи вышли.

Монастырский двор встретил их весенним весёлым теплом, ярко-синим небом и воробьиным звонким гомоном. Идущий по двору молодой монашек улыбался, глядя на беззаботных птах.

Братья-князья переглянулись. Они были одни — дядьки унесли сомлевших Юрьевичей отдохнуть. Изяслав и Ростислав тоже ушли с согласия отца.

Их было пятеро. Мстислав, Ярополк, Вячеслав, Юрий, Андрей. А ведь когда-то было восемь! Давно нет Изяслава, угас в Переяславле Святослав, успев принять перед кончиной схиму, умер Роман. Когда-то давно, в детстве и отрочестве отданные отцом в обучение трудной науке княжить, они не играли меж собой, не успели стать друзьями — их детство кончилось, еле успев начаться. Пять князей, пять братьев... нет, всё-таки пять князей. У них был один отец и одна мать. Последний раз они собирались вместе на похороны матери. Осталось проводить в могилу отца.

Мономашичи постояли и разошлись.

На другой день сыновей призвали к отцу. Призвали монахи, ибо старый князь был уже совсем плох. Братья с рассвета сидели в сенях, ожидая тревожного часа, и вошли в келью, ступая как можно тише и боясь вздохнуть.

Владимир Мономах, казалось, исхудал и побледнел ещё больше. Словно не человек, а бледная тень лежала на одре, вытянув пергаментно-жёлтые руки. Грудь еле вздымалась, при каждом вздохе слышались натужные хрипы. Нос заострился, веки потемнели. Он с трудом открыл глаза. Взор их был так мутен, что не ясно было, видит ли ещё князь.

— Де... дети мои, — выдохнул он, и Мономашичи разом склонились ниже. — Пришёл мой час... Живите... вместе. Помните — вы... царского рода... Мономахова рода... я царём Руси был... патриарх меня венчал... вы — царевичи... избранные Господом... и Русью... Мстислав!

   — Я здесь. — Старший сын коснулся рукой холодной ладони отца.

   — Мстиславе... в Киеве сядь... Меня замени... Ты теперь старший. Братьям своим… заместо отца будь... Русь береги, не давай её… на поругание... А вы, дети, во всём его слушайте... Опосля тебя, Мстислав, Прополку княжить, после — Вячеславу... Живите дружно... ждите своего череда... по Правде чтоб... Меча друг на друга не подымайте... Андрей...

   — Тут я, — молодой князь всхлипнул.

   — Ляхов берегись... Юрий...

   — Я здесь.

Мономах поискал глазами.

   — Залесье... я там города рубил... и ты... руби... земля там... вятичи — племя гордое... Ты с ними... добром... Юрий!

   — Здесь я!

   — Свет, Юрий!

Братья невольно оглянулись — младший Мономашич стоял словно озарённый солнцем.

   — Свет, — выдохнул Мономах, — отойди от света! В глазах темно...

Юрий шагнул в сторону от окна, которое закрывал широкими плечами.

Владимир Всеволодович Мономах, великий князь киевский и царь всея Руси, привстав, из последних сил потянулся к оконцу, распахнутыми глазами впитывая свет яркого весеннего солнца, — и рухнул на постель.

Братья несколько минут стояли вокруг, потом Мстислав потянулся и закрыл отцу глаза.