Мир был ознаменован свадьбой. Ещё на Пасху пришла из Новгорода радостная весть — Всеволод Мстиславич снова ходил на емь и снова вернулся с победой.

На примере Ярославца Святополчича поняв, что князья-изгои — а таковыми на Руси были все, кроме детей Мономаха, — могут обидеться на попрание родовых прав и поднять новый мятеж, Владимир Мономах принял решение женить внука. Выбор пал на дочь Святоши Давидича, Анну Святославну. Совсем отрешившийся от мира после смерти отца, Святоша ненадолго покинул обитель, чтобы благословить дочь на брак, и снова затворился в монастырских стенах. Святоша понимал, что ему бы ни за что не удержать старшинства в роде — слишком слаб был духом его отец и слишком сильны прочие князья. Он радовался, что отдал дочь за внука самого Мономаха, и считал, что сие есть единственный путь для потомков Святослава Ярославича Надменного.

Анна уехала в Новгород к мужу, а на другой год Ярослав Святославич Муромский, заменивший в Чернигове Давида Святославича, сосватал за второго своего сыновца, Всеволода Давидича, польскую княжну Марию. Дочь Болеслава и Сбыславы Святополковны с восторгом приехала на Русь. Ярослав Святославич тоже понимал, что без сильных союзников ему не удержаться на черниговском столе.

Узнав об этом, Всеволод Ольгович только заскрипел зубами. Что же, стрый Ярослав, мы ещё посмотрим, кто кого!

Некоторое время спустя в Белгород прибыли послы из Новгород-Северского, от Всеволода Ольговича.

Во главе посольства был старый боярин Пётр Ильич, служивший Олегу, пока тот был черниговским князем, и уехавший с ним вместе в Новгород-Северский, а также боярин Борей, который с Олегом когда-то сидел в Тьмуторокани и пришёл оттуда на Русь. В своё время оба ходили с черниговскими полками против общих врагов Руси. Мстислав знал их как умелых воевод и здравомыслящих мужей — именно их советов и слушался неистовый Олег, не уважавший даже старшего брата.

Пётр Ильич повёл речь издалека. Он упомянул, что ещё отцы и деды нынешних князей любили Русь и всё делали для её блага. А те, кто думает только о своём благе, рано или поздно получают по заслугам. Вспомнил Святополка Окаянного и Святополка Изяславича, не забыл Владимира Мономаха и своего князя Олега. Дескать — хоть и восставал он на братьев с мечом, но лишь для того, чтобы вернули ему отцово достояние и долю в Русской земле. А когда стал князем, так сразу и переменился.

— Но ныне появилась иная поросль, — продолжал боярин Пётр. — Мы, кто помнит деяния отцов ваших, смотрим на внуков великих князей и ужасаемся. Князь мой, Всеволод Ольгович, Руси верный сын. Он готов служить отцу твоему и тебе, Мстислав Владимирич. Но двухродные братья его всё на сторону глядят.

   — Что же, крамола в Чернигове зреет? — прищурился Мстислав. Он с самого начала ждал, когда боярин начнёт возводить напраслину на соседей, и дождался. Но Пётр Ильич замахал руками и перекрестился.

   — Не желаю на князей клепать, ибо и я грешен есмь и должен милосердия и страха Божьего ради терпеть. Однако же князь Ярослав Святославич Муромский, что сидит старейшим в Чернигове, сына своего Святослава женил на полоцкой княжне, а сыновца Всеволода Давидича — на польской. Полоцкие князья от веку были противниками Киева и в будущем ещё принесут немало бедствий. Что же до ляхов, то с ними брат твой Андрей Волынский в ссоре. Помни — ляхи извечно были враги Руси, нападали на западные пределы. И враг твой, Ярославец Святополчич, у ляхов черпал силу. А ныне его племянница, Мария, дщерь Сбыславы Святополковны, на Русь приехала. Вот и промысли — за просто ли так Болеслав-король отдал дочь на Русь. И ведь не за твоего сына, а за Давидова!

Мстислав задумался. Всеволод женат на черниговской княжне. Известно, что живут они душа в душу, готовы стать родителями. Не случится ли так, что впрямь послушает жены его первенец и не станет ли помогать черниговским князьям? Что Болеслав семью дочери не оставит, сомнений не вызывало. А тут ещё полоцкие князья... Поневоле промыслишь о будущем.

   — Мы в Новгород-Северском денно и нощно молимся о здравии венценосного отца твоего, Владимира Всеволодича Мономаха, — продолжал боярин Пётр. — Дабы продлил Господь его дни на земле. Но ведь великий князь не вечен. Рано или поздно, а призовёт его к себе Господь в райские кущи. И не случится ли тогда, что раздерётся Русь вся, как бывало прежде? Кто тогда станет за тебя и братьев твоих?

   — Володаревы сыны, — вспомнил Мстислав червенских князей. — Да и сами Мономашичи сильны.

   — Э, Мстиславе, на всякую силу находится сила большая. Встанет Муром да Рязань — и брата твово, Юрия, отрежут от Южной Руси. Двинет полки Болеслав — и Андрей, другой твой брат, не сможет выйти из Волыни. Прознав, что отец ваш умер, выйдут из степи поганые половцы — и Ярополку Владимиричу в Переяславле туго придётся. На Вячеслава Владимирича и тебя навалятся полоцкие князья да Чернигов — вот и не станет Руси. Ищи, Мстислав Владимирич, верных людей, которые за тебя встанут.

   — Уж не твой ли князь такой верный?

   — Всеволод Ольгович ещё после смерти отца своего, Олега Святославича, Киеву в верности клялся и готов клятву ту соблюсти, ради Руси пойдя против родичей.

Мстислав думал. Он не слишком верил Всеволоду — тот был похож на своего отца, хитрого, умного и решительного. Греческая изворотливость смешалась в нём с русской удачливостью. Но важно было другое — с помощью Всеволода вбить клин в род черниговских князей. Пока были живы старшие Святославичи, их дети держались друг дружки, и одолеть их было трудно. Но сейчас...

Радовало ещё и то, что бояре новгород-северского князя обращались к нему как к будущему великому князю всея Руси. Это было хорошо — значит, признают его власть.

Пётр Ильич выждал время и, наклонясь вперёд, заговорил другим тоном, прижимая руку к сердцу:

   — Княже! Дозволь от себя слово молвить! По обычаю, о таких делах старший в роду должен печься, но Ярослав Святославич на сыновцев своих, Ольговичей, косо смотрит и вовек о том не побеспокоится. Мой же князь, Всеволод Новгород-Северский, сознает твоё старшинство и сам просить о том не смеет. Так уж я по-свойски просить тебя хочу — отдай за князя моего дочь свою, Рогнеду. Я Всеволода с младых ногтей помню — весь он в отца пошёл. Олег-то Святославич вторую жену свою, половчанку, не слишком любил, женился в уплату за помощь. Но верность ей хранил и родню свою половецкую тоже не обижал. Всеволод в этом на отца похож. Станет он твоим зятем — верно тебе будет служить!

Не о такой судьбе мечтал Мстислав для младшей дочери. Родилась Рогнеда, когда Мальфрида, старшая Мстиславна, была невестой Сигурда Норвежского, возрастала, когда её старшие сёстры птицами из родного дома улетели. Сыновей Мстислав любил, но именно дочери были для него напоминанием о Христине. Потому так тяжело было ему расставаться с Добродеей-Евпраксией, потому так лелеял он и брошенную мужем Елену. И Рогнеду любил с удвоенной силой — за мать. Девочке было уже тринадцать, в её годы многие уже были невестами, а то и жёнами, а Рогнеда всё не была сговорена. Но, может, пора пришла?

— Добро, Пётр Ильич, — кивнул Мстислав. — Промыслю я над речами твоими. И ответ дам.

Отпустив послов, Мстислав отправился на женскую половину терема. Сейчас там со своими холопками, мамками и прислугой жили всего двое — Агаша Завидична, вторая жена Мстислава, и дочь Рогнеда.

Агашу Мстислав не любил. Жалел, как отец свою Анастасию, но любви меж супругами не было. Новгородская боярышня всем была хороша — телом пышна, лицом румяна, — а не лежала душа. Приходя к ней в постель — не каждую ночь, а лишь как удавалось себя заставить, — Мстислав боялся назвать её именем Христины. И Агаша чувствовала, что муж тяготится ею.

Пасынки и падчерица тоже обходили мачеху стороной. Святополк и Ярополк так вовсе по-детски дерзили, забывая княжье достоинство. Агаша сперва надеялась, что удастся растопить хотя бы сердце Рогнеды, но девочка притопнула ногой, воскликнув: «Я по рождению княжна, а ты — боярышня. И не мне — тебе меня слушаться!» — и Агаша от неё отстала. Она и теперь одиноко сидела в своей светёлке, вышивая и вздыхая о своей доле, а Рогнеда качалась на качелях в саду вместе с подружками-боярышнями.

Она прибежала на зов отца раскрасневшаяся, свежая, весёлая, и у Мстислава сжалось сердце. Рогнеда, в отличие от своих старших сестёр, мало взяла от матери, что в облике, что в норове. Дочь шведки, внучка англичанки и правнучка гречанки, она была истинной славянкой.

   — Кликал ли, батюшка? — спросила с порога.

   — Кликал, дочь. Присядь подле.

Девочка послушалась, расправляя на коленях подол розового расшитого летника и теребя косу в жемчужном накоснике.

   — Послы ко мне намедни приехали, дочь, — сказал Мстислав. — Из Новгород-Северского.

   — Из Новгорода? — вскинула бровки Рогнеда.

   — Из Новгород-Северского. Это на Черниговщине, на реке Десне. Там княжит Всеволод Ольгович. Он мне клятву давал, что будет в руке моей ходить.

   — Ольговичи, — Рогнеда нахмурилась. — Ты про них сказывал. Они нам враги?

   — Нет, дочка. — Мстислав подивился её памяти. Если про черниговских князей что и было говорено, то явно вскользь и давно. — Всеволод Ольгович нам союзник. А послы от него пришли сватать тебя за него.

   — Ой! — Рогнеда вскочила было, но тут же села, всплеснув руками. — Ой, тятюшка! Замуж, да?

   — Замуж. За Всеволода.

Девушка замерла, прижав руки к щекам. Если бы она разрыдалась или начала просить отца не отдавать её или просто испугалась, он бы ответил отказом. Но Рогнеда вдруг подняла на отца сияющие глаза:

   — Правда замуж?

   — Правда.

   — Я согласная.

Сватовство справили быстро. Всеволод Ольгович не стал отказываться от руки внучки Мономаха — в борьбе против стрыя Ярослава Святославича все средства были хороши! После того как боярин Пётр привёз ему согласие белгородского князя отдать свою дочь, перед старшим Ольговичем забрезжил луч надежды. Вот чего он ждал все эти годы! Вот на что надеялся!

По дороге в Новгород-Северский Рогнеда не находила себе места. Давняя встреча на дворе сгладилась в её памяти. Осталось лишь воспоминание о неземной, чуть ли не ангельской красоте и слово — Новгород-Северский. Она и запомнила его потому, что он был похож на другой Новгород, где она родилась и откуда уехала совсем маленькой. Тот или не тот Всеволод должен стать её мужем?

Рогнеда очень надеялась на чудо и, когда в нескольких вёрстах от Новгород-Северского, на высоком берегу Десны, свадебный поезд встретил сам князь со свитой, не утерпела и откинула полог возка.

Сперва она увидела широкую грудь и крепкие ноги рыжего жеребца. Потом подняла глаза выше и разглядела гарцевавшего подле возка всадника. Это был он! И подумать только — этот красивый витязь будет её мужем! При мысли об этом сердце Рогнеды застучало часто-часто, и она, не обращая внимания на возмущённое шипение мамки, улыбнулась и махнула жениху рукой.

Оставшиеся до свадьбы дни Рогнеда так и лучилась, на свадьбе была счастлива и в первую ночь прильнула к мужу с такой ласковой доверчивостью, что Всеволод не мог не ответить ей нежностью.