конце зимы умер Давид Святославич Черниговский.

Старый князь резко сдал в последнее время. До этого он казался много моложе и здоровее своего младшего брата Олега, и все пророчили ему долгую жизнь. Он и впрямь был крепок телом — словно в отместку за то, что не отличался крепостью духа. Четверо сыновей собрались над остывающим телом отца. Из монастыря пришёл Святоша Давидич — с недавних пор он оставил в миру жену и дочерей и полностью посвятил себя трудам духовным. Другие сыны были не женаты — Всеволод, Владимир и самый младший Изяслав. Имея перед глазами пример смирного отца и неистового стрыя, они сами выбрали для себя стезю, жили каждый в своём городце, кормились с его сел и были готовы в любой день послушаться старшего в роду. В те дни был в Чернигове и старший Ольгович, Всеволод. Став новгород-северским князем после смерти отца, Всеволод железной рукой подчинил себе братьев, раздав им крошечные городки по берегам Десны. Будучи летами намного младше, братья во всём слушались Всеволода.

Пока старый князь умирал, в тереме ходили на цыпочках, боялись вздохнуть и скрипнуть половицей. Из покоев Давида неслось бормотание — Святоша Давидич читал отцу псалмы, готовя к загробной жизни.

Всеволод Ольгович не находил себе места. Он прискакал один, с отцовым боярином Петром Ильичом.

   — Что порешили, братья? — подсел он к своему тёзке Всеволоду, тоже старшему среди братьев. — Кто стол наследует? Святоша Давидич или...

   — Отец уже всё решил. Стрый Ярослав Святославич в роду теперь старший — ему и честь.

   — Ярослав Муромский? — ощетинился Всеволод. — Как же он будет в Чернигове сидеть? У него мордва и мурома есть! Мы сами тут управимся! Неча чужих звать!

   — Ярослав Святославич нам не чужой, — возразил Давидич, — а стрый наш. По Русской Правде он в роду старейший и должен стать нам вместо отца.

   — Ярослав Муромский слишком далёк от Чернигова, — гнул своё Ольгович. — Он наших бед не ведает, наши чаяния ему далеки. Сколь годов его не видать, не слыхать!

   — Не твоя печаль. — Давидич поднялся, отходя от Ольговича. — Отец наш жив покамест, и ты тут воду не мути!

Новгород-северский князь остался один. Несколько минут спустя отворилась дверь, и в палату вступил Святоша Давидич. Он был в монашеском платье, шёл, низко наклонив голову.

   — Батюшка... скончался...

Трое младших Давидичей сорвались с места, бросившись к телу отца. Святоша посмотрел им вслед. Только что он был там и возвращаться не хотел. К нему и подошёл Всеволод Ольгович.

   — Кто в Чернигове сядет? — спросил он. — Всеволод или...

   — Отец ещё раньше призвал брата своего Ярослава, — отчуждённо, ибо им овладевали заботы духовные, ответил Святоша. — Гонец был из Мурома — князь уже в пути. Вот-вот должен приехать!

Ольгович скрипнул зубами и вышел, хлопнув дверью.

На другой день, загоняя коней, примчался с малой дружиной, далеко обогнав бояр и свой обоз, Ярослав Святославич, поспев как раз к похоронам брата. Четверо осиротевших Давидичей встретили его, готовые повиноваться. Но Всеволода Ольговича не было в Чернигове.

Молодой новгород-северский князь от отца унаследовал деятельный, живой ум, жажду власти и признания собственных заслуг, а также честолюбие и непримиримость к врагам. От матери-гречанки ему досталась красота, изворотливость и неразборчивость в средствах. Родня мачехи-половчанки тоже много дала старшему сыну Олега Святославича. Он тяжело переживал раннюю смерть отца — с нею умерли надежды когда-нибудь стать черниговским князем. Проживи Олег ещё лет пять-десять, и всё могло бы быть по-другому. Если бы Олег пережил брата Давида, не Ярослав Муромский, неопытный в делах Киева и Черниговщины, — сын Олега стал бы новым князем. Уж он бы не упустил города. При нём Давидичи и пикнуть бы не посмели!

Второй брат, Святослав, встретил Всеволода в Новгород-Северском. Он держал маленький городец Сновск, но только ему Всеволод мог доверить стольный град своих земель. Святослав кинулся было ко Всеволоду с расспросами, но взглянул на его мрачное лицо и смолчал.

Всеволод заговорил сам, когда немного отдохнул с дороги и выпил мёда. Братья сидели в горнице.

   — Обошёл нас Ярослав Святославич Муромский, — уставясь в стол, начал Всеволод. — Давид Черниговский перед смертью ему оставил старейшество в роде.

   — А разве не так?

   — Не так! Стрый Ярослав в наших делах не смыслит ничего. Зрел я его прежде, когда батюшка в Рязани жил. И после, когда приезжал по княжеским делам. Он с мордвой-то уладиться не умеет, а тут не мордва — тут покрепче взяться надо. Кроме того, сам понять должен — стрый Ярослав моложе и Давида, и отца нашего. Он ещё много проживёт, а после него Давидичам наследовать. Долго ждать придётся! Я же сейчас править хочу!

   — Не по Правде это, — осторожно возразил Святослав.

   — Кабы всё по Правде вершилось, — скривился Всеволод, — то умер бы стрый Давид великим князем! А ныне на золотом столе сидит Мономах. Его отец нашего деда Святослава Ярославича оболгал, нас изгоями сделал. Сам Мономах отца нашего оболгал, свободу у него отнял, не токмо Чернигова лишил. Посчитай, сколько раз Владимир Мономах Правду нарушал? Он помрёт — и не кто-нибудь, сын его власть наследовать будет. А прочие князья — побоку! Мы — изгои, Всеславьичи и Ростиславичи тож, последних наследников, Святополчичей, искореняет... И сыны его — яблоко от яблони недалеко падает.

   — Отольются кошке мышкины слёзки, — попробовал вставить слово Святослав.

   — Отольются — на том свете. — Всеволод опрокинул кубок мёда, крикнул, пристукнув по столу: — Любава!

Вошла молодая статная девушка в нарядном платье, внесла кувшин с мёдом. Оделяя князей, как бы невзначай коснулась локтем Всеволодова плеча. Тот ласково сгрёб девушку в охапку, лаская свободной рукой пышные бедра. Девушка отстранялась, смущаясь гостя.

   — Ну чего ты? Чего жмёшься? — Всеволод потянулся губами. — Поцелуй меня!

Любава наклонилась, коснулась его уст, но тут же высвободилась.

   — Добро, поди, — кивнул Всеволод. — Постель мне взбей!

Святослав промолчал, глядя вслед девушке. Братья знали, что красавец Всеволод не пропускает ни одного подола, бабы и молодые девки сами висли на горячем и пылком князе.

Всеволод снова помрачнел.

   — Вот узришь, брате, — сказал он, прихлёбывая мёд, — опосля смерти Мономаха святым объявят, а нас всех его врагами выставят. Дескать, только он о Руси радел, а мы одно на уме держали — как бы ему вред учинить.

   — Не может такого быти! Господь, он...

   — Богу до нас дела нету! — фыркнул Всеволод и допил мёд. — Нет, брате, нам надо самим о себе помыслить.

Ярослав Святославич ещё не успел прийти в себя после вокняжения в отцовском Чернигове, ещё не оплакал старшего брата и ещё не прошёл сороковой день после похорон Давида Святославича, а Всеволод Ольгович уже был в Белгороде, у князя Мстислава Владимирича.

   — Ведомо мне, ведомо, что помер стрый твой, Давид Святославич Черниговский, — говорил Мстислав. — Князь сей был мудр и благочестив, землю свою любил, почитал старших и супротив великого князя не шёл.

   — Истинно так, — кивал Всеволод, — но не таков брат его, Ярослав Святославич. Он далеко жил, в Муроме и Рязани. Заботы наши ему не ведомы, половцы его земли не зорили, а с мордвой он управляться не великий воин. Сколько раз бивала его мордва!

   — Ты, никак, жалуешься на стрыя своего? — угадал Мстислав. — Но ведь и мне он не чужой, и, кабы не отец, а Ярослав Святославич был великим князем, я бы подчинялся ему, как старшему потомку Ярослава Мудрого.

   — Княже, — Всеволод опустил голову, словно каясь, — Ярослав Святославич не чужой мне, да токмо не лежит у меня душа под его рукой ходить. Отец твой моего отца хоть и не любил, а как старейшего князя уважал. И когда он умер, со мной, как с его сыном, новые Уставы устанавливал. Вот и желаю я теперь не под стрыевой рукой ходить, а под твоей. Тебе быть союзником и во всём за тебя стоять.

Мстислав был озадачен. Он не мог взять в толк, с чего это вдруг Всеволод, гордый сын неистового Олега, воспылал любовью к роду Мономахову. Но это всё-таки был князь из рода Святославичей. Иметь среди них верного слугу было делом нужным. Коли взбунтуются дети младшего Ярослава или потомки Давида, всегда можно их приструнить. Да и половецкую угрозу не стоит забывать — Владимир Мономах сколько лет мечтал вывести Олега против половцев! То, что не удалось отцу, удастся его сыну.

   — И я, и братья мои, все за тебя стоять будем, — решил Всеволод.

Ольгович задержался в Белгороде на несколько дней — Мстислав Владимирич наладился дать пир в честь обретённого союзника, отослать гонца в Киев к отцу и потешить гостя охотой.

Всеволод любил жизнь. Пиры, охоты и развлечения были смыслом его существования. Княжеские заботы оставляли мало места для развлечений, но с тем большим пылом он предавался им в свободное время. Вечером предстоял пир, но покамест гость был предоставлен сам себе и отправился побродить по терему в надежде на приключение. Услышав в отворенное оконце девичий смех, Всеволод пошёл на голоса.

Красавец Ольгович не оставлял равнодушным ни одно женское сердце. Сперва боярыни умилялись над красивым отроком, потом девки-холопки увивались вокруг юного княжича. Привыкнув к женским прелестям сызмальства, Всеволод не мог и мысли допустить, чтобы какая-то устояла перед его чарами. Но девушки быстро надоедали ему. И тогда Ольгович спешил найти новую подружку. Вот и сейчас он отправился на женские голоса, гадая, кто попадётся в его сети здесь. Сама мысль о том, что он находится в гостях, придавала приключению особый привкус.

На дворе молоденькие девушки играли в горелки. «Горела» девочка лет двенадцати в зелёном летнике, расшитом золотой нитью. Она была мила, и Всеволод подумал: года через два превратится в красавицу. Кому достанется? По богатому платью он признал княжну.

Выкрикнув припевку, две девочки бросились бежать. Одна кинулась прямо на Всеволода, стоящего на крыльце. Князь шагнул со ступенек, и девочка, взвизгнув, шарахнулась прочь. Бежавшая за нею княжна остановилась и подняла глаза на незнакомца. Заметив изумление в её лице, Всеволод рассмеялся.

   — Ты кто таков? — прошептала девочка.

   — Всеволод Новгород-Северский. Князь, — ответил он. — Гостем я у Мстислава Владимирича.

   — А я — Рогнеда, дочь его.

Подбежали две боярыни, опекавшие княжну, и Всеволод поклонился, отступая на крыльцо. Девочка не сводила с него внимательных глаз.