Осенний день был ярким, солнечным и тёплым — кабы не первое золото листвы и пожухлая трава, можно было подумать, что воротилось лето. Воздух чист и прозрачен, свеж и радостен, последние птицы щебетали в кустах, ветер ласкал лицо, на скаку выбивал слёзы из глаз. Светло и радостно было на душе.

Владимир Мономах тешился охотой в княжеской роще под Вышгородом. Скакали молодые дружинники, степенно разъезжали бояре. На рукавичках сокольничьих восседали соколы и кречеты. Расправив крылья и вскинув голову, ждал своего черёда дар свата Тугорканича — ловчий беркут. В прошлом году, когда женил на половчанке сына Андрея, получил князь Владимир в дар этого красавца.

Охотники вспугнули гусей. Сильные, начавшие отъедаться перед полётом на юг птицы стремительно снялись и стали уходить вдоль русла речки.

   — Пускай кречетов! — крикнул Владимир Всеволодович и первым сорвал клобучок с головы своего белого любимца, привезённого с севера.

Вслед за княжеским кречетом в небо рванулись и другие, и пошла потеха. В воздухе закувыркались птицы, словно первый снег, полетели перья. Беркут в руке охотника заволновался. Беркутчи-торк (здесь — тот, кто отвечает за беркута. — Прим. авт.) вопросительно смотрел на князя, но Мономах был там, в небе. Как ему хотелось быть, как эти птицы! Соколы и кречеты раз за разом атаковали гусей. Те оборонялись крепкими клювами и широкими крыльями, но среди стариков были и молодые птицы, не имевшие опыта, и то один, то другой гусь падал подбитый. Остатки стаи наконец смогли уйти.

Сокольники подобрали подбитую птицу, усадили птиц на рукавички, и княжеская охота поскакала дальше. Владимир Мономах озирался по сторонам. Он мечтал встретить лису — беркут ловко брал этого зверя, — хотел поднести подарок молодой княгине. Князь с нежностью относился ко второй жене — искренне старался полюбить её, да и она тоже ластилась. Возможно, будь дети, всё сложилось бы по-другому, но новая княгиня никак не могла зачать.

   — Гляди! Лиса! — раздались крики, и князь подтянулся в седле. Впереди открывалась луговина, окружённая небольшими рощицами. Жёлтое пятно мелькало в траве — вспугнутый охотой зверь мчался прочь. И хотя её мех ещё был по-летнему короток и тускл, Мономах дал знать беркутчи. Торк выехал вперёд, сдёрнул расшитый клобучок с головы беркута. Тот встряхнулся, озираясь, увидел и сорвался с руки, широкими взмахами крыльев загребая воздух.

Князь и его ближние, затаив дыхание, смотрели, как лиса, почуяв опасность, прибавила скоку, стелясь над травой, как беркут гнался за лисою. Как поравнялся охотник с добычей, навис, снижаясь и готовясь ухватить когтями за морду и хребет... Но в этот миг из-за рощи на рысях выехали десятка два всадников, и лиса, мигом сообразив, со всех лап ринулась к ним наперерез.

Передний всадник тоже всё понял. Он промедлил ровно столько, сколько надо, чтоб развернуть коня, и помчался навстречу лисе. Его дружина затопала следом.

Охваченный азартом погони, беркут поздно заметил всадников. Лиса припала к земле, а он пронёсся над нею и грудь в грудь столкнулся с конём. Всадник вздыбил коня над закувыркавшейся в траве птицей, а лиса метнулась прочь под защиту кустов.

Когда Владимир Мономах и вся его охота подскакала ближе, насупленный беркут сидел на камне, раскинув крылья, и зло озирался по сторонам. Беркутчи кубарем скатился с седла, а Владимир выехал навстречу незнакомцу. Тот спокойно сидел в седле крупного гнедого коня. Подъехав, Владимир привычным глазом оценил всадника. Он был молод, но высок и крепко сбит, а то, как он уверенно удерживал своего жеребца, говорило о силе и ловкости. Из-под низко надвинутой собольей шапки смотрели внимательные серые глаза.

   — Ты что это, невежа, в чужих лесах охотиться вздумал? — спросил Мономах. — Аль не ведаешь, куда заехал?

Парень окинул взглядом спутников Владимира, словно старался разглядеть кого-то.

   — Не охотиться я приехал, и коли помешал — прости, — молвил он, коротко кланяясь в седле. — А ехал я в Киев-град к тамошнему князю Владимиру Мономаху.

   — А ты кто таков? Откуда и зачем в Киев едешь?

   — Звать меня Василием Микуличем, боярским сыном. А еду я в Киев по своей надобности. Тебе про то знать не надобно.

Боярин Фома аж побагровел и потянул из ножен меч, чтоб покарать наглеца, но Владимир Всеволодович остановил его взмахом руки.

   — Я Мономах, — молвил он. — Почто искал?

Парень широко распахнул глаза. Казалось, он не ожидал встретить здесь великого князя. Кое-кто из бояр негромко рассмеялся его растерянности.

   — Прости, великий князь, не признал, — наконец вымолвил парень. — У нас говаривают, что князь Владимир Киевский витязь в три аршина ростом, в руках косая сажень, в плечах — маховая. Да и в дружине у него одни витязи да богатыри.

Мономах невольно кинул взгляд на своих спутников. Фому Ратиборыча и Ивана Войтишича впрямь можно было принять за богатырей, да и среди дружинников тоже немало было плечистых сильных молодцов. Рядом с ними невысокий Владимир Всеволодович казался ниже ростом и меньше, чем был.

   — Вот ведь какова молва-то народная, — усмехнулся он. — И где такие былины про меня слагают?

   — Да по всей земле, где я ни был.

   — А сам-то ты кто? Уж не гусляр-певец?

   — Нет. Коли прикажешь, песенкой потешу, а только служба у меня иная, посольская.

   — Худо ты, Василий Микулич, посольство своё справляешь — поклонов не бьёшь, шапки не ломаешь.

   — А ты её сбей с моей головы — тогда поглядим, стоит ли мне перед тобой шапку ломать! — дерзко ответил парень.

Фома Ратиборыч так и взвился, умоляюще глядя на Мономаха, но тот покачал головой:

   — Погодь. За дерзость проучить его надобно, да только сыщем кого помоложе... Эй, Алёша!

Один из молодых дружинников мигом оказался рядом, оскалил в улыбке ровные красивые зубы.

   — Одолеешь? — кивнул Мономах на Василия.

   — А то нет? Только жаль меча марать. — Алёша спешился.

Прежде чем Мономах успел вымолвить хоть слово. Василий тоже оказался на земле, сбросил с плеч плащ, скинул рукавицы, потоптался, готовясь.

Охота была забыта. Бояре и дружинники сгрудились, глядя, как сходятся бойцы. Владимир Мономах тоже спешился — ему сразу подстелили ковёр, и князь устроился удобнее.

Алёша обходил Василия осторожно, поигрывая и выжидая. Потом вдруг метнулся, складывая кулак, но парень ловко ушёл, заламывая руку и кидая дружинника наземь. Едва коснувшись травы, Алёша вновь был на ногах, вновь кинулся на супротивника — и вновь его постигла неудача. На третий раз он уже дотянулся сбить шапку, но Василий увернулся в сторону и вскочил, оказавшись за спиной дружинника.

Среди зрителей послышался смех. Кто-то закричал, подбадривая Василия. Улыбнулся и Мономах — он любил воинские потехи. Алёша снова кинулся на Василия, пытаясь достать затрещиной, но тот присел. Руки дружинника загребли пустоту, он не сумел остановить замах, а Василий, выпрямившись, выбросил руку, — и Алёша едва устоял на ногах от сильного удара. Схватился за лицо, щупая нос, — и вдруг улыбнулся.

   — А сестрицы ли нет у тебя? — спросил он.

   — На что тебе сестра?

   — Уж больно леп ты. А кабы была у тебя сестра, да так же красива, — быть бы ей первой боярышней в моём Ростове аль в самом Киеве.

   — Уж не за тобой ли замужем?

   — А хошь бы и так.

   — Что ж, Алёша-ростовец. Сумеешь меня одолеть — сам до терема моего провожу. Там поглянешь, есть ли у меня сестра и какова она на вид!

   — Гляди, Алёшка, — со смехом выкрикнул кто-то из дружинников, — как бы не прогадать!

   — Да и ты держись, Василий, — поддержали его. — Алёшка у нас бабий прелестник!

   — Не видать ему моей сестры! — отозвался парень.

Выпрямившись, он подпустил Алёшу совсем близко, и когда тот уже нацелился сбить шапку, встретил его пинком, от которого дружинник согнулся пополам и рухнул на колени, хватаясь за отбитое место.

Зрители зашумели. Не всем пришлась по нраву эта победа. А Василий как ни в чём не бывало повернулся к Владимиру Мономаху и поклонился:

   — Доволен ли ты, светлый князь? Аль ещё тебя потешить?

Двое приятелей Алёши сразу шагнули вперёд:

   — Дозволь, княже!

   — Дозволяю, — кивнул тот.

Василий бросился к своему коню. Его уже держал в поводу коновод — молодой, совсем ровесник боярину. Он с тревогой придвинулся ближе, зашептал что-то, но Василий с улыбкой похлопал парня по руке:

   — Не журись, Валдис. Сумею выстоять!

Дружинники, прикрываясь щитами, стали поочерёдно заходить с боков Василию, но тот, поигрывая лёгким топориком, не давал приблизиться. Ловко ускользая от мечей, он всяк раз оказывался за спиной то у одного, то у другого. Всем — и князю Владимиру в том числе — было видно, что он мог ударить противника в спину, но не делал этого: всё ж таки потеха, а не бой.

Потом он вдруг подпустил одного дружинника к себе, поднырнул под меч, оказавшись прижат к щиту, рукоятью топорика отвёл меч в сторону, зацепил край щита, открывая напряжённое лицо воина, и ткнул в него клевцом (здесь — заострённый зубец на обухе топора. — Прим. авт.)

   — Убит. — Он тут же откатился в сторону, потому что второй воин спешил на помощь первому. Пнул его щит, вынуждая дружинника отступить, а потом двумя сильными ударами выбил меч из его руки и рубанул по щиту. Воин еле успел закрыться — ибо новый удар был нацелен ему в лицо.

   — Добро. — Владимир вскочил с постланного наземь ковра. — Одолел вас Василий-боярич. — Он поманил к себе тяжело дышащего парня. — Видал я молодцов, так же ловко управлявшихся с топором. Ты новгородец?

   — Угадал, княже.

   — А отец твой кто?

   — Помер боярин Микула, когда я совсем мал был. Один я у матушки.

   — Вижу, доброго сына вырастила мать твоя. Хочешь в дружину, Василий Микулич?

   — Нет, — мотнул тот головой. — Не за тем я в путь пускался.

   — А чего ж ищешь?

   — Время придёт — скажу, а пока не пытай, князь. — Боярич улыбнулся, да так, что у Владимира почему-то сжалось сердце.

   — Ну что ж. Тогда, — Мономах глянул на своих бояр и дружинников, — будь мне гостем!

Василий улыбнулся ещё шире и мигом вскочил в седло. Жеребец под ним заплясал, выказывая норов, но, укрощённый привычной рукой, едва охота тронулась в путь, пошёл широкой ровной рысью.

Поравнявшись с Василием, Владимир Мономах некоторое время смотрел на рысящего жеребца.

   — Добрый конь у тебя! Откуда такой?

   — Батюшка, когда живой был, жеребёнка из ляшских земель вывез. Тот вырос в доброго коня, а это — его племя. Я сызмальства скакать люблю — по-над Волховом у нас заливные луга. Там любо-дорого промчаться!

   — Ия скачки люблю, — подхватил Мономах. — В юности, бывало, из Чернигова к отцу в Киев за день доскакивал — только коней менял. Не желаешь скачкой потешиться?

Василий уже понял, что его испытывают. Он окинул берег реки, вдоль которого ехала охота. Луговина пестрела островками кустарников, виднелись небольшие балки и группы деревьев.

   — До реки и вспять, — предложил он. — А каков заклад?

   — Ишь ты! С князем спорить вздумал?

   — Ты мне вскачь ехать предложил — тебе и ответ держать, — спокойно ответил Василий. — Готов я поставить имение, что осталось мне от батюшки. А ты?

Мономаху нравились дерзкие речи новгородца. Было что-то в молодом удальце такого, к чему лежало сердце. И как же не походил он на тех спесивых бояр, что летом приводил князь ко кресту!

   — Дам я тебе лучшего коня из моих табунов и гривну золота.

   — Шалишь, князь! — сверкнул зубами Василий. — За отцово достояние — гривной золота расплатишься? Лучше повели-ка ты, чтоб на меня, Василия Микулича, было отписано имение Ставра Гордятича, новгородского сотского. Терем его с нашим стоит на одной улице, а на лугах его заливных моим коням раздолье будет.

Мономах думал недолго. Коль отдаст он этому парню имение мятежного боярина, ещё один свой человек будет в вольном Новгороде.

   — Добро, Василий Микулич. Обскачешь меня — отдам тебе Ставрово имение. Кто первым в шапке воды принесёт — того и верх будет, — кивнул Владимир, подобравшись в седле.

   — Ну, светлый князь, — улыбнулся из-под мехового околыша Василий. — Только гляди! Я те не спущу!

Мономах готов был торжествовать — того, что не смогли добиться его дружинники силой, он сейчас сотворит хитростью. Но Василий мигом обернулся в седле, рывком сдёрнул шапку с головы Валдиса-коновода и, гикнув, послал коня вскачь.

Охота остановилась. Мономаховы бояре, сокольничьи и дружинники смешались с новгородскими отроками — все смотрели, как два коня, серый и гнедой, мчатся по луговине.

Сперва Мономах вырвался вперёд — ему не было нужды тянуться за чужой шапкой. Но постепенно гнедой жеребец стал нагонять. Выбрасывая ноги, он шёл намётом. Мономах по-половецки сжался в седле, но Василий был легче, и вскоре его гнедой поравнялся с княжеским конём.

Фома Ратиборыч даже схватился за сердце, когда всадники вдвоём вломились в заросли ивняка. Несколько отроков, отъехавших ближе к реке, закричали — из зарослей первым вырвался гнедой. Всадник прижался лицом к его гриве, оберегаясь от веток, и направил коня круто к реке.

Спуск здесь был не так полог, и осторожный Мономах промедлил, ища удобный путь. Но в это время Василий, ловко перегнувшись с седла, черпанул шапкой своего коновода днепровской воды, выпрямился, изогнувшись всем телом, и поворотил коня вспять.

Честь не позволила Мономаху тотчас повернуть коня. Он всё-таки доехал до воды, наклонился с седла, стаскивая шапку и черпая ею воды. Выпрямляясь, почувствовал, как заломило спину. Как-никак, не мальчик! На седьмой десяток пошли года!

Когда он выбрался из-под берега на равнину, Василий уже скакал к охоте. Ехал не спеша, явно поджидая князя.

— Обскакал ты меня, Василий Микулич, — молвил Мономах, когда собрались вместе. — Забирай имение Ставрово с теремом и всеми сёлами. А сейчас — едем в Вышгород!