Не успели разобраться с одними делами, как новые недобрые вести пришли из Смоленской земли. Глеб Всеславьич Минский, поклявшись Мономаху в послушании, собрал втихомолку войска и пошёл воевать Смоленск, перехватывая хлебные обозы, которые уже начали возить в Новгород.

Смоленск был вотчиной Вячеслава, четвёртого сына Владимира Мономаха, но пострадавший Новгород всё ещё оставался под рукой Мстислава, посему тот собрал полки и двинулся к Минску, ведя рати Киева, Белгорода, Смоленска. Вторгшись в чужие пределы, начал воевать и грабить города и сёла по рекам Березина и Птичь, двигаясь в сторону Минска.

Глеб был встревожен. Конечно, Мстислав — не сам Мономах, но всей Руси было ясно, что великий князь нарочно держит старшего сына рядом — Мономашич был объявлен наследником власти. Ссориться с ним — всё равно что задевать самого Мономаха. Поэтому Глеб Всеславьич не стал выходить навстречу Мстиславу с полками, а выслал вперёд своих бояр для переговоров.

Князья уговорились встретиться на берегу Березины. Мстислав пришёл туда первым и поджидал Глеба, по-хозяйски озирая низкие заросшие глухим лесом берега. Он впервые был во владениях полоцких князей.

Глеб пришёл водой, на трёх ладьях. Две были полны его дружинниками, в третьей был сам князь с боярами и советниками. Мстислав ждал на берегу, стоя подальше от воды, и Минский князь был вынужден выйти из ладьи и подняться.

Глеб был старше Мстислава лет на десять, но выглядел так, словно между ними лежала пропасть годов в тридцать. Сухой, жилистый, высокий, он остановился перед Мономашичем, взглянул в глаза.

   — Здравствуй, Глеб Всеславьич, — первым приветствовал Мстислав.

   — И ты здрав будь, Мстислав, — сдержанно ответил Глеб.

   — Прошу — будь гостем моим.

Белгородский князь указал на шатёр, разбитый в отдалении под берёзами на небольшой поляне. Полог шатра был откинут, позволяя увидеть угощение.

Со Мстиславом было немного воев — чуть меньше, чем привёл с собой Глеб. Полочанам выставили бочку мёда и жареную дичину, а князья удалились в шатёр.

   — Уж прости, Глеб Всеславьич, что принимаю тебя так скромно, — промолвил Мстислав, когда они устроились в шатре и чашник наполнил рога мёдом. — Но я в походе, как мой отец, привык довольствоваться малым.

   — Мстислав, Мстислав, — Минский князь покачал головой, — почто нелепие творишь? Почто землю мою грабишь? Ведомо мне, что ты в мои владения пришёл воевать — зоришь города и сёла, угоняешь народ.

   — Князь-брат, я ведь тоже могу тебе сказать, почто грабишь ты волость Смоленскую, почто твои полки идут на Новгородчину.

   — Тебе в том что? Сие не твои волости. Из Новгорода ты ушёл в Белгород, в Смоленске только часть вотчин твоя. Ты же зоришь мои земли, и в этом неправ.

   — Глеб, и Смоленск, и Новгород — суть одно, — возразил Мстислав. — Всё — земля Русская, и мы, князья, за неё в ответе.

   — В ответе! Молвишь тоже, — усмехнулся Глеб. — Когда отец твой Владимир Мономах два года назад подошёл к Минску, он все окрестности пограбил, посад у города пожёг. Брат твой, Ярополк, Дрюцк с землёй сровнял и всех дрючан в свои пределы перевёл. Уж про Оршу и Копыс я молчу. У нас прошлое лето неурожайным было. Волости, по которым твой отец войной прошёл, голодают, многие сёла пусты стоят, а ты ныне пришёл и вдругорядь всё зоришь!

   — Не ходил бы ты на Смоленск, не зорил бы я твоих волостей.

   — Ас чего началось? С отца твоего! Ещё при жизни моего отца, Всеслава, он в наши земли ходил воевать. У вас, Ярославова корня, давняя к нам, Всеславьичам, вражда.

   — Не ко всем, — Мстислав отпил вина. — С братом твоим, Давидом, я в родстве и дружбе. Сын его Брячислав на моей дочери Ксении женат. И с другими князьями Всеславова дома у нас нет войны. Только ты, Глеб, воду мутишь.

   — Я? — Тот даже привстал. — Окстись, Мстислав! Такие-то речи да на моей земле мне же молвить? Я ить тебя старше и по летам, и по роду!

   — Я лишь исполняю повеление отца моего. — Мстислав чуть пожал плечами. — Коли думаешь ты, Глеб Всеславьич, что обидел тебя Владимир Мономах, так иди за мной в Киев — там встретишься с отцом моим, с ним и говори.

   — Нет, — отрезал Глеб. — Не ласково принимают Всеславьичей в Киеве. Уходи-ка ты, Мстислав, в свой Белгород, покуда не изгнал я тебя с моей земли!

Глеб встал — и тут же вскочил Мстислав.

   — Я исполняю волю отца моего, Владимира Мономаха, — резко молвил он. — Два лета назад отец мой с тобой, Глеб Всеславьич, роту заключил, дабы ходил ты в руке его и во всём слушался, почитая, аки старшего в роде. Ныне переменилось всё, и назван отец мой царём всея Руси и венчан на царствие патриархом Эфесским из Византии.

   — Подумаешь, патриарх его венчал, — фыркнул Глеб. — Вы, Ярославичи, нас, Всеславьичей, изгоями сделали. Ваше племя нам не указ! И вон из моей земли!

   — Властью отца моего, Минск отныне не твоя вотчина! Эй, кто там! Взять!

Глеб схватился было за меч — войдя в шатёр, не снял его с пояса, — но тут полог распахнулся, и сразу четверо отроков бросились на князя, окружая щитами и отнимая оружие. Отбиваясь, Глеб закричал, зовя на подмогу своих людей, но до его слуха донёсся стук мечей о щиты и шум сечи.

Мстислав прятал часть воинов в березняке рядом с шатром и в зарослях вдоль берега реки. Верный человек, подслушивающий беседу князей за шатром, подал знак засадным.

Минчане сражались отчаянно. Нескольким воям удалось пробиться к реке, и они попрыгали в воду, надеясь уйти вплавь и передать в Минск весть о захвате князя. Вслед полетели стрелы, одного за другим пронзая минчан. Лишь троим удалось добраться до дальнего берега и укрыться в прибрежных зарослях.

Глеба повалили наземь и связали. Мстислав, не тронувшись с места, пока в шатре шёл бой, подошёл к пленному князю. В сече тот был ранен, кровь пропитывала рубашку и пятнала дорогой ковёр, постеленный в шатре. Несколько долгих мгновений князья смотрели друг другу в глаза — один холодно-высокомерно, другой — с гневом и жаждой мести. Потом Мстислав выпрямился, окидывая взглядом поле боя. На поляне под берёзами остались лишь убитые и немногие пленные.

— В цепи, — бросил Мстислав негромко. — В Киев его везите.

Страшно и горько было Глебу Минскому въезжать в Киев — на простой подводе, на охапке сена, прикрытому сверху рогожей от любопытных глаз. Впрочем, кроме цепей, не было ничего, бросающегося в глаза, — всю дорогую одежду с пленного князя сняли. Не пожалели даже сапог, не говоря уж о перстнях и золотой цепи.

Когда проезжали воротами, Глеб с трудом приподнялся на локте. Его рану по первости перевязали, но в дороге она то и дело открывалась, повязка насквозь промокала, и возницы в конце концов бросили её менять. Тем более что сам Мстислав не сопровождал пленника в Киев — с большей частью полков он пошёл к Минску. Не ведая о судьбе города и семьи, бывший Минский князь терзался ещё больше. Приподнявшись на локте, он с болью и горечью смотрел на киевские стены.

Слабая надежда, что его отвезут в княжий терем и там он увидит Мономаха, не оправдалась. У самых ворот обоз остановил какой-то дружинник, наскоро переговорил с сопровождавшим боярином, и подвода свернула на Подол. Там на отшибе над высоким днепровским берегом были вырыты порубы-землянки. С одной уже сняли крышу, и возле ждали кузнец и землекопы, чтобы закрыть поруб и закидать его землёй.

Глеб оттолкнул руки, норовившие стащить его с подводы, и встал сам, покачиваясь от слабости. Волоча за собой цепи, сделал несколько шагов к тёмной яме, оглянулся по сторонам, дыша сырым тёплым ветром.

— Попомнит ещё Мономах, — сказал он. — Меня казнит, но племя Всеславово ему не сломить. Отольётся ужо ему.

Мстиславов боярин кивнул головой на яму, и князь спрыгнул внутрь. Упал, ударившись раненым боком, застонал, но не сказал ни слова, пока кузнец приковывал его к кольцу в стене, а потом землекопы закрывали бревенчатую крышу и закидывали её землёй, оставив только малое окошечко для еды и свежего воздуха.

Воздух вскоре сменился затхлым, пропитался запахом человеческого тела, мочи и сырости. Было холодно, так что иногда ночами Глеб не мог сомкнуть глаз. Рана на боку воспалилась, и при каждом движении тело пронзала боль. Потом она унялась, но началась лихорадка. Князя бросало то в жар, то в холод. Вытянувшись, он лежал на соломе, прижав руки к груди и остановившимся взором глядя в оконце. Хотелось позвать кого-нибудь, но пересохшие губы не слушались.

...Задремав, среди ночи Глеб вдруг очнулся. Странная лёгкость владела его телом. Не чувствовалось боли в боку, отпустила лихорадка. Осталась только слабость, как бывает после болезни. Князь пошевелился — и впервые не почувствовал цепей на запястьях и шее. Его расковали? Но кто?

Он скорее почуял, чем увидел, что в порубе кто-то есть. Князь скосил глаза на светлое пятно у стены. Проступили знакомые очертания...

   — Отец? — прошептал он.

   — А ты не ведал, где очутился? — прозвучал голос. — В этом порубе меня держали Ярославичи. Целых полгода я и твои братья не видели света дня. Я предчувствовал, что поруб ещё послужит правнукам Рогнеды.

   — Ты пришёл за мной?

   — Да.

В полдень узника обычно кормили. Сторож поставил у оконца миску с куском хлеба и кружку воды, окликнул князя. Услышав в ответ тишину, осторожно заглянул внутрь. Глеб Всеславьич Минский лежал на соломе и смотрел в дальний угол поруба...

Когда Владимиру Мономаху доложили о смерти одного из Всеславьичей, он и бровью не повёл. Только перекрестился с облегчением — ещё одним врагом меньше. Как бы сделать так, чтобы их вовсе не осталось в живых?