В начале зимы, сразу после Введения, воротился в Новгород посадник Добрыня. Воротился помирать, ибо вскоре проломили в его терему стену и вынесли остывшее тело посадника на погребальные сани. По санному пути свезли на кладбище, а несколько дней спустя выкрикнули нового посадника. Им стал Дмитрий Завидич, старый боярин, известный доброхот Мстислава Владимирича.

При нём да при молодом Всеволоде Новгород вздохнул тяжелее. Чуя к себе нелюбовь нарочитых новгородских мужей, ближние Всеволодовы милостники Даньслав Борисыч и Ноздреча окружали себя верными людьми. Исподволь, не спеша, внушали Всеволоду, кто ему друг, а кто враг.

...Тихо жила усадьба купца Тука Нездилича. Торговал Тук пушниной, которую доставляли ему с ловищ аж с самого севера. Не только лис, соболей, куниц и горностаев — иной раз добывали и северную лису, что звали песец. Её серебристо-серый мех был дорог — не каждая боярыня могла себе такое позволить. Тук уже прикинул, что поднесёт меха жене посадника Дмитрия Матрёне и её юной дочери Любаше. Красива, сказывают, Любаша Дмитриевна, а в шубе песцовой будет ещё краше.

Зимой, когда уже Велес[14] сшиб рог с зимы, постучали в купцовы ворота княжьи мечники. Только накануне Тук Нездилич снёс Всеволоду Мстиславичу дары — лисьи да собольи шкурки. Но удивиться не успел — ворота едва не сорвало с петель. Вошёл Даньслав Борисыч.

   — Почто спешка такая? — Тук выскочил навстречу незваным гостям. — Али приключилось чего?

   — Приключилось, пёсий сын! — Даньслав спрыгнул с коня у крыльца. — Ты чего это, чудь белоглазая, князя обокрасть вздумал?

   — Я? — ахнул Тук. — Никогда и в мыслях такого не держал! Окстись, боярин! Чего удумал? Чтоб я — да князя? А кто ему третьего дня меха в дар поднёс? Нешто меха были плохи? Лиса чернобурка, а соболя...

   — Запихни своих соболей себе в... ! — ругнулся Даньслав, через две ступени взбегая на крыльцо. — Подавись своими лисами! Князю дал, что похуже, а лучшее припрятал! Веди в клети!

   — Да ты чего? Чего удумал? Пошто в клети-то? — засуетился Тук. — Не дам! Нелепие творишь! Люди добрые, да что это деется! При свете дня грабят!

Туковы помощники и два сына, что как раз стояли на подворье, набежали на шум и гам, но приехавшие с Даньславом мечники обнажили мечи и подняли копья. Перед сомкнутым строем люди попятились и, хотя их было больше, против княжьих людей выйти не решились.

   — Веди в клети! — Даньслав подхватил Тука под локти.

Тот заупирался, но его с двух сторон кольнули мечами, и он вынужден был подчиниться.

В клети Даньслав сразу вцепился в песцов, и Тук внутренне застонал — ну чтоб ему ещё утром, как задумывал, сходить к посаднику? А то и вовсе припрятать меха!

   — А, пёсий сын! Правда-то наружу выплыла! — Даньслав тряхнул связку серебристо-белых шкурок и вынес их на свет. Яркое по-весеннему солнце заиграло на длинных шерстинках, и обнаружилось, что среди них две шкуры редкого цвета — почти голубые с тёмно-серыми ворсинками.

   — И эдакое ты прячешь? У, сучий потрох! — замахнулся Даньслав на купца. — Гляди у меня! Вдругорядь князь с тебя шкуру спустит!

Похватав меха, боярин и его мечники покинули купцов двор.

Но кабы это было один раз! Всеволодовы люди вели себя, как вздумается. Добро бы это были пришлые — с ними Новгородская земля живо разобралась бы. Ноздреча сие понимал и озоровал исподтишка — всё больше метким и едким словом, очернив не одного уже боярина, купца или мастерового. Даньслав был смелее и напористее. Бояре, коих ныне князь видеть не хотел, помалкивали, привыкнув жить сами по себе, а терпение чёрного люда и купцов таяло, как весенний снег. И, как вода, постепенно подтачивая снизу лёд, однажды ломает его, так и терпение лопнуло в один из весенних дней.

Долго сидела в тот день боярская дума. Неслыханное дело свершалось в умах и сердцах бояр. Не впервые Новгороду было спорить с князьями — в своё время сумели удержать Ярослава Владимирича, не дав ему убежать в Швецию. Потом дали от ворот поворот Всеславу Полоцкому, недавно совсем поднимались против Святополка Изяславича, по своему вкусу выбрав князем Мстислава. И жить бы да радоваться, да сын не пошёл в отца. Иным был Всеволод. Молод, а ума нет.

Не довольны были князем бояре. А пуще того — Князевыми милостниками. Худые бояре, а вон как взлетели, что и набольших степенных мужей не замечают.

   — Купцов обирают, — вздыхал боярин Степан Щука. — Ремесленному люду от них житья нет.

   — Именитых мужей не уважают. Мимо едут, шапок не ломают, — поддакивал ему Анисим Лукич. — А в прошлые-то времена я бы Даньславку на порог не пустил. Не то что Ноздречу.

   — А посадник князю друг, — вспоминал Степан Щука. — И Мирослав Гюрятинич!

   — Да толку-то что? — возражал Никита Ядреич, сын покойного боярина Ядрея. — Вона Ставр — Князевым сотским был, а ныне Даньславка на его месте!

Все посмотрели на Ставра Гордятича, сидевшего среди других сотских. После того как тот выдал замуж вторую дочь, Милену, за сыновца Никиты Ядреича, стал вовсе именит и был равен многим большим боярам.

   — Новая метла по-новому метёт, — только и вымолвил Ставр.

   — Токмо как бы нас не вымела, — вздохнул Анисим Лукич.

   — Нет, бояре, а я тако мыслю, — пристукнул посохом Никита Ядреич, — надо с князем решать. Або он Даньславку с Ноздречей от себя гонит, абы нам такой князь не надобен!

Бояре зашушукались, елозя на лавках. Дело затевалось небывалое — промыслить о князе! Всеволод сын Мстислава, а тот сын Владимира Мономаха. Супротив князя киевского вставал Новгород! Э, да впервой ли! Мстислава не так ли у себя удержали?

Не день и не два после этого тихо было в Новгороде. Только бояре не сидели на месте. Пересылались друг с другом, гнали своих людей на улицы к ремесленному люду. То тут, то там раздавались недовольные выкрики. Однажды, когда Ноздреча проезжал по улице, вслед ему закричали: ужо, мол, тебе! Попомни!

С чего началось — сейчас разве упомнишь? Кричали, будто пограбили Даньславовы мечники какого-то купца. Сказывали, что был это даже сам Микула Иваныч, Ставра Гордятича тесть. Верно было то, что видели купца среди толпы, спешащей на двор к посаднику. А боле ничего сказать нельзя. Расспрашивали — да без толку.

Дмитрий Завидич простудился, после бани решив поехать на реку, посмотреть ледоход. Он только-только начал вставать с постели, и когда в ворота заколотила кулаками и кольями толпа, сердито поморщился и крикнул сына.

   — Почто шумство? — спросил он капризным голосом больного, когда Завид встал на пороге. — Чего неймётся?

   — Шумят новгородцы, — ответил Завид. — Тебя требуют.

   — Не пойду! Недужен я. — Посадник плотнее запахнулся в шубу и отвернулся от окна, а потом совсем ушёл в горницы, куда не долетал шум и крики.

Он после узнал, что воду мутили бояре — боярских гридней видели в толпе, кричали они и на вечевой площади. Приезжал кое-кто из нарочитых мужей. Людство шумело, подогреваемое умелыми наушниками, требуя от посадника принять меры супротив Князевых людей. Когда слухи об этом дошли до Дмитрия Завидича, он послал в город сына усовестить крикунов — князь, дескать, сам знает, кого к себе приближать. Людство пошумело, но, не добившись от посадника ничего более, схлынуло. Но на этом не кончилось. И когда умер от простуды боярин Дмитрий Завидич, а из Киева пришёл наказ ставить заместо него Константина Мовсиевича, народ снова взялся за топоры.

Ноздреча был у себя в терему, когда услышал за воротами шум толпы. Уже вечерело, сизые сумерки выползали из щелей, боярский терем готовился отойти ко сну. Сам Ноздреча как раз спустился на двор, чтобы последний раз обойти службы.

В ворота заколотили кулаками и дубьём, но к привычному шуму примешивались конский топот и бряцание оружием. Отроки уже были на ногах, торопливо хватались за рогатины и вопросительно смотрели на боярина.

   — Крикни, чего им надо? — приказал Ноздреча воротнику.

   — Выходь, сотский! Держи ответ! — раздалось в ответ на вопрос.

   — Какой ответ? За что? Пред кем? — изумился Ноздреча. — Я токмо перед князем ответ держать должен! — заорал он, поднимаясь на крыльцо и стараясь в сумерках разглядеть в толпе зачинщиков. За забором вспыхнули факелы, но блики огня исказили лица.

   — Ты пред Новгородом отвечать должон! — закричали с той стороны.

   — А мне Новгород не указ! Я князю служу!

Крикнул — и сразу понял, не то сказал. Ибо в следующий миг толпа взревела раненым зверем и ударила в ворота. Створки дрогнули, прогибаясь внутрь. От нового удара подпрыгнул в пазах засов, и воротник испуганно отскочил, чтобы не прибили.

Крепкие были ворота у Ноздречи, но не думал боярин, что придётся отсиживаться за ними, терпя осаду. После пятого удара дрогнули, а потом подалась одна из расшатанных створок, и ворота распахнулись.

Боярские отроки бросились навстречу толпе. Но у нападавших вместо дубья и топоров оказались мечи и щиты. Сеча завязалась на равных. С удивлением Ноздреча понял, что простых горожан здесь почти не было — затесалось двое-трое горлопанов-крикунов, но те быстро смекнули, что дело нешутейное, и поспешили убраться восвояси. Остальные были бывалые воины, такие же боярские отроки.

Ноздреча метнулся в терем, но какой-то парень опередил его и запрыгнул на высокое крыльцо. Прикрываясь щитом и поигрывая чеканом[15], он оттеснял боярина от дверей. Ноздреча шарахнулся прочь, споткнулся на приступочке и кубарем скатился с крыльца под ноги сражающимся.

Его узнали. Свои отроки разомкнули ряды, впуская боярина в кольцо щитов и мечей, но нападавшие не медлили. Бой разгорелся с новой силой. Несмотря на сумерки, в пламени факелов Ноздрече показалось, что он знает одного из нападавших. Высокий немолодой боярин так спокойно и сильно работал мечом, что против него никто не решался выйти в одиночку. Расшвыряв немногих защитников, он добрался до Ноздречи и ударил его мечом.

Даньслав Борисыч узнал о приключившемся с Ноздречей от верных людей — кто-то из холопов, пользуясь замятней, выбрался со двора и, не жалея ног, кинулся упредить боярина. В отличие от пришлого Ноздречи, Даньслав был из Новгородской земли родом и понимал, что ответ придётся держать перед всей землёй. Князь может его защитить, но ежели супротив князя встанет вся земля?

Надо было бежать. Торопясь, матерно ругаясь на холопов, Даньслав собирал добро. Быстрее и легче было пасть на коня и скакать на Городище — пока догадаются, куда поспешил да покуда нагонят! Но оставлять нажитое было слишком тяжело. И Даньслав тратил время, кидая в короба меха, узорочье и дорогую серебряную и позолоченную утварь. Отпихнул воющую жену — сиди, мол, баба-дура, тебя не тронут! — ив ночь выехал со двора.

Настигли уже за воротами. Ещё время боярин потерял, пока лаялся с воротником. Успел отъехать от города почти на целую версту, когда сзади показались конные.

Даньславу Борисычу тут бы бросить всё и ускакать в Городище под защиту князя, а он заторопился, приказывая возницам погонять сильнее. И опомнился, лишь когда верховые подскакали.

И тут ещё можно было уйти, но кто-то из всадников швырнул факел прямо на подводу с мехами и узорочьем.

Даньслав взвыл не своим голосом, ринувшись на татя:

— Вот я тебя! Убивец!

Вскинул меч, ударил, и противник качнулся в седле, сползая на гриву коня.

Тут подлетели другие. Боярин не вдруг заметил, что его отроков оттеснили и гонят, и бьют, а он остался совсем один. Очертя голову, спасая жизнь, он повернул коня и поскакал, куда глаза глядят, чувствуя на плечах тяжесть погони.

За ним в самом деле погнались, даже ударили мечом, но удар получился слабый. Даньслав только вылетел из седла и кубарем скатился в кусты, где пролежал до утра без памяти.