Громким эхом отозвалось на Руси появление Мстислава в Белгороде. Князья-изгои Ростиславичи и Игоревичи ухом не повели — они давно утратили права на Киев и их более интересовали дела ляшские и угрские. Князья Всеславьичи забеспокоились — Владимир Мономах не забыл прошлогоднего выхода против Глеба Минского и словно упреждал полоцких князей: прежде я был один, теперь подле меня сын мой и наследник. Вот я вам ужо задам! В Чернигове Давид Святославич вдруг почувствовал себя старым и немощным. Уходили годы, утекала жизнь, как песок меж пальцев. Таяли с ним надежды на великое княжение. В далёкой Муромской земле встрепенулся Ярослав Святославич. Затаились Ольговичи, а особливо старший из них, Всеволод.

Все понимали что к чему. Владимир Мономах решил порушить древнее лествичное право. В прошлом году, после смерти Олега Святославича и клятвы верности, которую принёс Всеволод Олегович, принял-таки он новые уставы, ограничивая резы и изменяя некоторые судебные законы. Нынче, видимо, пришла пора пересмотреть и законы наследования. В Европе давно уже наследником является только старший сын. Младшие дети, не говоря уж о дядьях и двоюродных братьях, о короне даже не грезят, а коли поднимают мятежи, то против них встаёт закон. На Руси всё по-другому. Там если отец успел посидеть на золотом столе, у сына тоже есть все права — надо только дождаться очереди. Беда, коли терпения нет или отец не дожил. Теперь жди не жди, а всё одно. Не видать стола киевского как своих ушей.

Все русские князья почувствовали себя обманутыми — все, кроме детей самого Владимира Мономаха. Пройдёт время, умрёт Мономах, его место займёт Мстислав и не допустит, чтобы великое княжение уплыло из рода Мономашичей. Кому он отдаст власть — брату Ярополку или сыну Всеволоду, — уже не важно. Важно, что к тому времени прочие князья превратятся в его подручников, будут держать не родовые вотчины, а те столы, которые им предоставят в кормление. А то и вовсе сгонят. Вот судьба Мстислава Городенского, сыновца Давыда Игоревича! Ушёл ведь молодой княжич с Руси, подался к крестоносцам, воевать за Гроб Господень, потому как не было для него на Руси места, а недавно воротился, погулял на свадьбе Всеволодки Давыдича, своего двухродного брата, да от старых ран и умер, никому не нужный и всеми забытый. Не придётся ли остальным князьям вслед за ним бросать родную землю?

По крайней мере двое решили бороться. Это были Всеволод Олегович и Ярославец Святополчич. Но если первый решил выждать, то второму ждать было некогда.

Старший сын Ярославца, Вячеслав, родился от польской княжны, сестры короля Болеслава. Хотя молодая княгиня умерла вскоре после родов, Болеслав сохранял связь с волынским князем. И сейчас в княжеских палатах сидел посланный от короля Пётр Власт. Был он молод, горяч, скор на подъем и хорошо говорил по-русски.

   — Король Болеслав не сомневается в дружбе с князем волынским и продолжает считать его своим родственником. Он желал бы видеть в гостях своего племянника Вацлава, — имя Вячеслава Пётр произнёс по-польски. — Но он боится, что князь Ярослав стал слишком связан с князем Владимиром Киевским.

   — Не связан! — ответил Ярославец. — Нет меж нами ничего. Я сам по себе, а Мономах сам по себе.

   — Но ты женат на его внучке, Елене!

   — Се не я был женат — се отец мой желал дружбы с Мономахом ещё в бытность свою великим князем. А ныне отца нет и дружба врозь!

   — Владимир Мономах силён, хитёр и жесток, — кивал Пётр. — Он заботится только о своих сыновьях, а о других князьях русских ему дела нет. Он был силён, а сейчас, когда рядом с ним Мстислав, стал ещё сильнее. Кто сможет противостоять ему? Есть ли на Руси такая сила?

Ярославец молчал, перебирая в уме князей. Всеславьичи сильны, но передрались меж собой и слишком увязли в войне с ятвягами и зимеголой. Черниговские князья тоже в розмирье. Ольговичи дядьёв не уважают, да и нет у Давида и Ярослава такой силы, чтоб крепкой рукой соединить весь род. Олег Святославич мог бы. За ним бы Ярославец сам пошёл, не задумываясь. Да где он?.. Всеволодко Городенский? Даже вспоминать не хочется. Он один и накрепко привязан к Мономаху женитьбой... Ростиславичи? Во-первых, они враги ляхам, во-вторых, после ослепления Василька братья растеряли свой пыл. Живут тихо-мирно, обороняют свои рубежи от врага.

   — Нет такой силы, — угадав мысли князя, подсказал Пётр Власт. — Тому, кому не по нраву Мономах и Мономашичи, неоткуда взять подмоги, кроме как в иных землях. Король Болеслав помнит о старом родстве и прежней дружбе. Ты, князь Ярослав, писал ему, просил совета и участия. Вот он и ответил.

   — Рад слышать это, — кивнул Ярославец. — В свой черёд и я не забуду этой услуги.

   — Поручил мне король Болеслав переговорить о нашем общем деле. У обоих вас есть на Руси враги. И против них должны вы действовать вместе.

   — Кто же здесь может угрожать королю польскому?

   — Соседи твои, Ростиславичи. Издавна они стояли против польских королей. То Володарь, то Василько воевали наши земли. И сейчас они по-прежнему вынашивают чёрные думы. Вспомни — сговаривался уже Василько Теребовльский с Владимиром Мономахом. А ныне Володарь с ним породнился. Чует, что нет у Ростиславичей прежней силы — лета не те, да и пожиже кровь у Володаря против брата его младшего. Червенские города, Перемышль да Ярослав, наши суть волости. Володарь — союзник Мономаха. Ежели мы разобьём Володаря, слепец Василько не сможет нас одолеть, а ты ослабишь Киев. А король Болеслав тебе в этом поможет...

   — Если я прежде помогу ему разбить Ростиславичей, — докончил Ярославец.

Оба замолчали, один обдумывая услышанное, а другой давая время на раздумья. Нежданный союзник, польский король, был очень кстати. В своё время поляки не раз помогали предкам Ярославца — что Изяславу Ярославичу, что Святополку Изяславичу. Негоже отрекаться от старых друзей. А вдруг в самом деле дрогнет Мономах? Он не молод, говорят, зимой хворал. После его смерти настанет пора княжить либо ему, Ярославцу, либо кому-то из князей Святославова корня. Но кому, коли Давид Черниговский ещё дряхлее Мономаха, у Ярослава Муромского на юге Руси ни сил, ни друзей, а Ольговичи лишились поддержки отца? Остаётся он, князь Владимиро-Волынский. Наследник дел отца и деда своего. Эх, был бы жив брат Мстислав — всё легче. О других братьях, Брячиславе и Изяславе, Ярославец не думал — слишком юны годами. Одна надежда — сын Вячеслав.

   — Я рад, что польский король помнит о нашей дружбе. Его предложение очень дельное. Я согласен его принять. Сейчас пока ещё лето. Осенью соберём войска и пойдём на Ростиславичей.

Довольный, обнадеженный, Пётр Власт уехал в Польшу, а Ярославец занялся подготовкой рати. Но шила в мешке не утаишь. Хоть и тайно действовал, нашлись во Владимире длинные языки и чуткие уши. Кто из бояр донёс, желая выслужиться перед Мономахом, не известно, но в конце лета во Владимир-Волынский прибыл от Владимира Всеволодовича посол.

Взглянув на него, Ярославец почувствовал, как внутри поднимается волна гнева. Перед ним стоял отцов боярин Славята. Много лет назад, ещё до памятного Любечского снема и Волынской усобицы, унёсшей жизнь Мстислава Святополчича, Славята вместе с Ратибором и его сынами в Переяславле тайно, ночью, порешил половецких ханов Итларя и Китана. После этого он зачастил в Переяславль, с выгодой женил сына на дочери одного из тамошних бояр и после вокняжения Мономаха переметнулся к нему. Поседелый, грузный, похожий на медведя в тёмной шубе, он вперевалочку прошествовал по палате и махнул Ярославцу поясной поклон.

   — Здрав будь, князь Владимиро-Волынский, Ярослав Святополчич.

   — И ты здравствуй, Славята, — сдержанно отозвался тот. — С чем пожаловал?

   — Поклон у меня и наказ тебе от великого князя Владимира Всеволодича Мономаха. Поелику он есть великий князь и прочим князьям заместо отца и старшего брата, то говорит он тебе: оставь ляхов, не куй крамолу на князей Ростиславова дома, живи мирно в своём уделе и не желай земли ближнего своего.

   — Эва, как загнул! Ну чисто по Писанию глаголешь, Славята! — усмехнулся Ярославец. — А боле ничего не велел приказать мне Мономах? Может, и в семейную мою жизнь он нос сунет?

   — Не возводи хулы на князя! Он сват тебе!

   — Так и Болеслав мне не чужой. Я на его сестре был женат, и он старое родство не забыл.

   — Владимир Всеволодич тоже родство твоё с ним помнит...

   — Помнит он! Да у него повсюду родня! Вячеслав, сын мой, польскому королю сестринич.

   — А другой сын твой, Юрий, Владимиру Мономаху внук.

   — То-то и оно! О своём внуке Мономах заботится, а о других ему и дела нет! Пропадай хоть все князья на свете — лишь бы Мономахово племя плодилось и размножалось! Ну да я — не Мономашич, и ты мне не указ. Ты — перебежчик. От отца при его жизни на переяславльскую сторону глядел, а после вовсе Мономаху служить подался. Поди вон! Не желаю тебя слушать!

   — Посла гонишь? — нахмурился Славята.

   — Пса Мономахова гоню! — не сдержался Ярославец. — Владимир-Волынский, Туров да Пинск — моя вотчина. Здесь я — великий князь. Пожелаю — вовсе под руку Польши уйду. И Мономаху не скажусь! Поди!

Князь хлопнул в ладоши, призывая охрану.

Славята не стал терять лица — слишком был стар и научен жизнью. Он спокойно поклонился и повернул к дверям.

Ярославец из окна следил, как готовится к отъезду боярин. Ни тени раскаяния не было в его душе — только настороженное внимание. Он видел, что Славята медлит и не спешит к возку. Переваливаясь, прошёл к другому крыльцу. Там под резной кровлей всхода виднелась женская фигурка. Елена! Третья жена! Дочь Мстислава Владимирича, Мономахова внучка.

...Племя Мономахово! Чтоб его!