Пасха в том году была поздняя, и в поход выступили, не дожидаясь Масленой недели, рассчитывая обернуться скоро. Мстислав долго сердечно прощался с Христиной. Приласкал младших дочерей — пятилетнюю Рогнеду, восьмилетнюю Добродею, потрепал по светлым волосам сыновей Святополка и Ярополка. Сын, Изяслав, красивый коренастый юноша с тёмными волосами и орлиным взором глубоко посаженных глаз, стоял рядом с матерью и братьями. Он был горд и счастлив — шёл с отцом в поход. Его старший брат Всеволод на сей раз оставался дома. Он стоял чуть позади, в домашнем платье, и хмурил кустистые, от деда Мономаха, брови.

— Не горчись, Всеволод, — говорил Мстислав. — Ты старший мой, тебе городом править, когда я уйду. Привыкай, что Князевы дела не только в боевых походах, но и в мирных трудах. Дед твой, Владимир Мономах, тоже о мире радеет, и коль ходит на войну, то по необходимости. Сила не всегда в рати, но и в труде смерда.

Всеволод кивал головой. Отец в последние годы всё чаще заводил с ним такие разговоры, выбирая иногда неподходящий момент. Он понимал смысл говоримого и сердился лишь на одно — коль ему тут править, то он и должен знать своих данников.

Изяслава такие мысли не тяготили. Он был словно слепком со своего рано умершего стрыя — такой же порывистый и горячий, по-юношески пылкий и сильный. Разве что, живя при отце, был убережён им от многих опрометчивых поступков — не то наверняка кончил бы свои дни раньше срока. В новой броне княжич Изяслав был красив и гордился собой.

Мстислав последний раз обнял жену. Христина всхлипнула и припала к его груди, зарывая лицо в мех бобровой шубы. Ночью, в темноте и духоте изложни, ими были сказаны друг другу все слова, даны все клятвы любви и верности, но сейчас казалось, что главное-то они и забыли. И оба замерли, прижавшись друг к другу, пытаясь вспомнить это главное.

— Береги себя, — наконец прошептал Мстислав, поцеловал красные от слёз веки жены и, отстранившись, сбежал по ступеням.

Двое отроков держали под уздцы каракового жеребца, Князева любимца. Прошлогодний мор пощадил не так уж много коней, но этого уберёг. Жеребец всхрапнул, когда князь одним молодецким прыжком вскочил в седло и с места рванулся к воротам коротким намётом. Вслед за отцом поскакал сын, за ними — бояре и дружина. Поход начался.

Весна была ранняя, а Пасху ждали позднюю. Старики поговаривали, что быть весне затяжной, холодной и ненастной. А коли ненастья и заморозки продлятся до Троицы, быть неурожайному году. Но покамест зима ещё не торопилась уступить свои права.

Пока шли Новгородской землёй — вверх по льду Шелони, а после до Пскова и далее мимо Печёр и Изборска, двигались ходко. Здесь было много дорог — коли не по льду рек, то наезженных санных путей. Только за Изборском замедлили ход. Тут уже начинались земли чуди, подвластные Новгороду и обязанные платить дани. Но чудь взбунтовалась, и следовало её наказать.

Этого паренька Ставр заметил в ополчении сразу, как вышли из Пскова. Сперва тот прибился к последним рядам городских сотен, но на первом привале замешкался и остался один. Новгородцы собирались у костров артелями — соседи, родичи, товарищи. Паренёк бродил меж костров, видимо опасаясь попасть на глаза кому-то из знакомцев. Ставр и заметил его после того, как тот, услышав, очевидно, в кругу возле одного из костров знакомый голос, со смехом рассказывающий что-то, шарахнулся прочь и едва не налетел на сотского.

Ставр вместе с десятником проверял, как разместились люди, у всех ли в котлах булькает варево и нет ли захворавших. Парень врезался в идущих. Десятник Авдей схватил его за локоть:

   — Что, глаза дома забыл?

Парень, к удивлению всех, не стал вырываться, а постарался встать так, чтобы десятники закрыли его от чужих взглядов.

   — Никак, хоронишься от кого? — угадал Ставр.

Парень взглянул на него исподлобья и ничего не сказал. У него были большие синие глаза, мягкий, девичий рот и лишённые бороды и усов щёки. Шапка на куньем меху низко надвинута на уши. Одет добротно, не с чужого плеча. За поясом лёгкий, но опасный в бою топорик-клевец.

   — Чего молчишь? — Авдей тряхнул за плечо.

   — Может, и хоронюсь, — ответил парень. Голос у него был нарочито хриплый, и Ставр решил: не более пятнадцати годов. Такому впору дома сидеть, а не в боевой поход идти. Вот коли враг под стены подойдёт, тогда — иное дело, а пока...

   — Ты почто тут? Из дому сбег? — спросил Ставр.

   — Нет у меня дома. Один я. — Парень отвернулся, зашмыгал носом.

   — Сирота?

   — Чудь у меня отца порубила и... брата, — споткнувшись на последнем слове, ответил парень. — Одни мы с матушкой остались.

   — А там чего? Знакомцев встретил?

Парень кивнул. Он явно боялся, что его сочтут слабым и малым и воротят назад.

   — Как звать тебя? — спросил Ставр.

   — Василием.

   — А который год?

   — Пятнадцатый.

Ставр задумался. Не первый раз судьба вешает ему на шею сироту. Один вон уже вымахал — семнадцатый год, в рот смотрит, заместо отца почитает. Он оглянулся на меченошу Валдиса и кивнул Авдею:

   — Пристрой парня со своими да накажи, чтоб не забижали слишком... Ты какого рода?

   — Микулич я. Отец торговым человеком был.

   — Добро. Покажешь себя в бою, подумаю — может, приму в дружину.

Василий взглянул на боярина, — видимо, о таком он не помышлял и даже мечтать не хотел. Но слова не сказал.

Через восемь дней подошли к Медвежьей Голове.

На местном наречии она называлась Оденпе, и те, кто разумел чудскую молвь, так её и называли. Медвежьей Головой звали не столько городец, наполовину сложенный из дерева, сколько высокий холм, на котором он стоял. Внизу холма раскинулось озеро, вокруг простирались леса.

По ним и пробирались. Весна вдруг заторопилась, днём было так тепло, что снег таял и мокрыми ошмётками налипал на полозья саней. Ночами же прихватывал морозец. Старики говорили, что по приметам заморозкам быть аж до Троицы.

По пути наткнулись на три погоста чуди — на малых хуторах на полянах жило по пять-шесть семей. Их не трогали — берегли время и силы. Не сдержались лишь однажды — когда чудины вздумали пускать из засады стрелы.

К Оденпе подошли на седьмой день месяца берёзозола и обложили с трёх сторон. Городец был невелик, но стены высоки.

Мстислав Владимирич, приказав разбить стан, с ближними боярами и сыном Изяславом поехал поглядеть на город вблизи. Были в бронях, но всё равно отроки держали наготове щиты — вдруг да пустят стрелу. Осаждённые знали заранее о подходе войска — ворота были заперты, на стенах толпился люд. Иногда слышались приглушённые голоса.

   — Зришь, сыне, — Мстислав наклонился к Изяславу, — стены крепки, но невысоки. Сам холм им помогает. Но коли его одолеем, крепость возьмём. Да и сами стены неустроенны. Подскажи — почему?

   — Заборол нету, — оглядел стену княжич. — И поверхи не срублены. Только между брёвен щели.

   — Верно, — кивнул Мстислав. — Чтоб стрелу пустить, их лучник должен сам себя показать.

Они подскакали ближе, и на стене заволновались. Мелькнули шапки двух-трёх лучников, взлетели стрелы. Но лишь одна впилась в поднятый щит. Остальные достали всадников на излёте или вовсе упали, не долетев.

   — Наши боевые луки бьют дальше, — назидательно молвил Мстислав. — И стрелы калёные. А у них большинство стрел на зверя да на птицу. Хорошие, конечно, есть, да берегут, пристреливаются.

Поскакали назад, на ходу обсуждая приступ. На другой день поутру пошли в бой.

Пешцы бежали со щитами и лестницами. У многих были топоры и рогатины. Настоящие копья и мечи получили лишь те, кого вооружил князь и его бояре. Дождь стрел взвился над осаждённой крепостью. Князь Мстислав сказал правду — чтобы стрелять, чудинам приходилось высовываться из-за заборол, и их сбивали русичи. Всё-таки те ухитрялись отвечать, и, ещё не добегая середины холма, среди пешцев появились первые убитые и раненые.

Но это не остановило новгородцев. Кровь товарищей только раззадорила. Люди зверели, кричали и с перекошенными лицами лезли на стены.

Сотня Ставра вместе с ещё одной новгородской сотней прорвалась к воротам. Там стрелы летели злее всего, и люди чаще падали на снег, но зато не было ни рва, ни размётанного по бревну моста — подходи и ломай дубовые створы. В них долбили пороком, колотили топорами. Рядом приставляли наскоро сбитые лестницы, карабкались наверх. Те, кто лез первыми, скоро были сброшены на снег с пробитыми головами, но нападавших было слишком много.

Василия Ставр в этом бою оставил на Валдиса — мол, отрок всё равно за спиной будет, так пущай поближе. Сперва тот бежал вместе со всеми, размахивая клевцом и крича что-то злое, но когда со стены полетели стрелы и на снег упали первые убитые и раненые, остановился, с испугом озираясь вокруг.

   — Не стой! Чего примёрз? — рявкнул на него десятник.

   — Я это... не могу, — проблеял подросток, мотая головой.

   — Ставр Гордятич!

Боярин обернулся на крик. Валдис гарцевал на коне над Василием, которого неудержимо рвало при виде трупов и крови.

   — Чего ещё?

   — Вот! Не может он!

   — Ну так сгони в обоз щенка! Неча с ним цацкаться, — огрызнулся Ставр. Он был зол на себя и на то, что поддался и потащил мальчишку в бой. Хотя Валдис был немногим старше, он успел пройти хорошую школу. А этот — в первый раз сбежал из дома, возмечтав о славе дружинника. Нет, не будет из Василия толку!

В пылу боя боярин вскоре забыл о нём. Ворота держались стойко. Половину сотни можно было положить тут без всякой выгоды. Так бы и случилось, не приди на помощь сам княжич Изяслав.

Мстислав Владимирич не лез на стены — он был князем, ведущим в поход младшего. По давнему обычаю, не стоял в стороне, безучастно взирая на приступ, но и не спешил оказаться в первых рядах. И к воротам послал сына вместо себя, отправившись на другую стену, чтобы отвлечь чудинов.

Изяславовы дружинники решили дело. Сметая всё на своём пути, они прорвались к воротам. Стрелы отскакивали от их броней, а сами они метко били из боевых луков и сбивали сулицами наиболее ярых стрелков. Стена вмиг была очищена от защитников, и Ставровы дружинники вскарабкались по лестницам наверх. Помощь подойти не успела, и вскоре створки ворот дрогнули, отворяясь.

Русские ворвались в город. Оставшиеся в живых чудины приготовились драться до последнего, защищая своё добро и семьи. На улицах города вспыхнул и пошёл разрастаться пожар битвы.