Я не нарушу преданность сыновью,

И за молитвой встречу грозный час.

Покойный князь учил не даром нас:

Прощай врагов, за зло плати любовью.

Я буду петь, склонившись к изголовью,

Пока огонь в лампаде не угас.

Георгий, пробудись! в последний раз

Ты моему внимаешь славословью.

Чу! стук копыт донесся и умолк.

Блеснули копья, близок Святополк…

О смертный миг, ты мною предугадан!

Над Альтою — туман. Заря сквозь тьму

Чуть брезжит. Я готов: горит мой ладан.

Безумный брат… Господь, прости ему.

Пора, мой сын, покинув тихий скит,

Златой венец наследовать по праву.

Довольно крови, мрака и обид

Обрушилось на русскую державу.

Стяжав на небе ангельскую славу,

Искупленный, Димитрий мирно спит;

За эту кровь коварный иезуит

Уготовлял дорогу Владиславу.

Расправь крыло, мой голубь и орел!

Тебя зовут невеста и престол.

Встречать царя толпами вышли девы;

Шумит весна; из каждого села

Доносятся пасхальные напевы.

Над Костромой звонят колокола.

Давно хочу воспеть святые были

Моей семьи: веселые пиры

В наследственном именье Коваленских

И тихие молитвы и труды

Служителя Господня Соловьева.

Его надгробный памятник стоит

В монастыре Девичьем. Незаметно

В глуши он притаился, вкруг него

Роскошные толпятся мавзолеи,

И он совсем затерян между ними.

На памятнике скромные слова:

«Здесь Михаил Васильич Соловьев

Покоится — Господний иерей.

О Господи, священици твои

Во правду облекутся». Для меня

Небесным утешеньем и надеждой

Полны святые эти словеса.

Тебя я вижу, о служитель Бога!

Я с первых дней люблю твои черты,

Которые, как слышно, были схожи

С чертами моего отца: мой прадед

Был кроткий старец, полный духом света,

И лучезарная сияла тайна

В его очах, как небо, голубых.

Я от него наследовал печать,

Где аналой, всевидящее око

Обвиты ветвию сионской пальмы.

О прадед мой, ты, облеченный в правду,

Явись ко мне, как был ты погребен,

С евангелием и крестом в деснице,

И укрепи на тяжкую борьбу

Мой слабый дух, даруй залог победы

Над, силой тьмы потомку твоему,

О предок мой, возлюбленный Христом.

Почий, как почиют святые,

До ангельских последних труб.

Восстал могучий, как Россия,

И зашумел твой гордый дуб.

Науки насаждая зерна,

Как богатырь трудился дед

В борьбе жестокой и упорной

С надменной знатью прежних лет.

В лицо царям смотря без страха,

Презревши лесть и блеск двора,

Он взял примером Мономаха

И непреклонного Петра.

Он молот взял, он поднял руку

Над горном строгого труда,

И новую ковал науку,

Не отдыхая никогда.

И труд огромный, небывалый

Стяжал заслуженный венец,

И злоба зависти усталой

Пред ним умолкла наконец.

Мой дед! прекраснее весенней

Твоя осенняя заря!

Почий от злобы и гонений,

Наставник юного царя.

Твой труд возрос, как пирамида:

Он учит вере и добру,

Жестокой правде Фукидида,

Любви к России и Петру.

В тени твоей бессмертной славы

Как сладко внуком быть твоим,

Старик суровый, величавый,

Со взором ясно-голубым.

Литовских графов гордые черты

Забвение и время не изгладит

Из памяти моей. Мне дорог ты,

О матери моей вельможный прадед.

В роскошном замке Черной Слободы,

Среди искусств, ты жил, как в неком храме,

И оглашались рощи и сады

Охотами и буйными пирами.

Книгохранилище былых времен

Вмещало всё, чем славилась Европа:

Там зрелся ряд мистических имен

И томики Овидия и Попа.

Картины обличали строгий вкус:

Водил гостей мой предок после пира

Полюбоваться группой древних муз

Иль нимфою, бегущей от сатира.

Бежали дни над Черной Слободой,

Журчал фонтан, не увядали розы,

В оранжерее персик золотой

Ни ветке зрел в крещенские морозы.

Венка Екатерины гордый лавр

Твоей главы коснулся, зеленея:

С блестящим князем полуденных Тавр

Явился ты к безбожнику Фернея.

Но средь соблазнов пышного дворца

Ты не уснул, не стал душою хладен:

Тебя влекло к познанию Творца,

До тайн природы был твой разум жаден.

И в твой дворец направлен был тогда

Велением непостижимой тайны

Блуждающий мудрец Сковорода,

Святой чудак, веселый сын Украины.

Он полон был каких-то чудных сил,

Воистину горел в нем пламень Божий,

И для него последней кельей был

Чертог великолепного вельможи.

Текла привольно жизнь Сковороды:

Как птица, он не собирал, не сеял.

Мой предок сам писал его труды,

И Божьего посланника лелеял.

С детьми играя, умер он. А там

Вослед за ним восстал пророк вселенский…

Ты ангела приял, как Авраам

В своем дому, мой предок Ковалевский

Наследник твой единственный возрос

Хозяином рязанского Версаля,

Среди амуров мраморных и роз,

В утехах деревенского сераля.

Но строгий суд духовного отца

Его смутил. Руководим Владыкой,

Он в брак вступил с вдовою кузнеца,

Рязанской бабой, темною и дикой,

Покрывши грех смирением венца.

Бабьей доли и свободы

Не заменит барский дом…

Знать, тянуло в хороводы,

Что шумели за прудом.

Верно, сердцу больно было

Вешним вечером, когда

Над полями восходила

Одинокая звезда!

Словно узник заточенный,

Ты скучала без конца

По избушке закопченной

Удалого кузнеца.

По обеду с квасом кислым,

По широкому двору,

По крыльцу, где с коромыслом

Выходила ввечеру.

О, родная, никогда бы

Стих мой не был так уныл,

Если б кровь рязанской бабы

Я глубоко не таил.

Разбуди степные звуки,

И меня заворожи

Песнью грусти и разлуки

Над безбрежным морем ржи.