В краю, куда во время оно,

Согласно басням старины,

Стремились на призыв Язона

Эллады лучшие сыны,

Я дни мои влачу тоскливо.

У гор, на берегу залива,

Лежит селенье Геленджик.

Коль перевесть на наш язык,

То будет «Белая невеста».

Названье это хоть куда,

Оно — как мед. Но вот беда:

Едва попал я в это место,

Я болен, мне не по себе,

И хочется писать тебе.

Покинув каменные недра,

Бегут потоки с высоты,

На склонах зеленеют кедры,

И дышат первые цветы.

Какая грусть на этих кручах,

Среди кустарников колючих

И в зеленеющей воде.

Весна печальна, как везде…

Перед пучиною бесплодной

Мне в сердце проникает жуть.

Зовешь, зовешь кого-нибудь,

И вечер падает холодный,

И ветер злой подул из гор,

И потемнел морской простор.

Эх, море, море! То ли дело

Приволье северных лугов,

Тенистый кров березы белой

Средь зеленеющих холмов.

В лазурном небе облак дальный,

Реки, студеной и кристальной,

Красноречивые струи.

О годы лучшие мои!

О драгоценное былое,

Когда я пел для вас одних,

И неуверенный мой стих,

Как птичка, щебетала Хлоя.

О розы, звезды, лунный свет,

Скамейка круглая и Фет!

Я снова полон сказкой детской,

И, бросив царственный Кавказ,

Мечта летит на Мост Кузнецкий,

Как только пробил пятый час.

Там — царь девичьих идеалов —

В высоких ботиках Качалов

Проходит у дверей Ралле

И отражается в стекле

Изысканного магазина,

Откуда льется аромат.

Здесь сделала мне шах и мат

Твоя прелестная кузина,

И пусть мой прах сгниет в земле:

Душа летит к дверям Ралле.

Она идет, звездой блистая,

Чужая дочерям земли.

Ее боа из горностая

Я быстро узнаю вдали.

Ах! свойственны лишь ей единой

И шаг, спокойный, лебединый,

Напоминающий цариц,

И из-под загнутых ресниц

Огонь очей, невинно-томных.

О если б, если бы я мог

Скорей упасть у милых ног,

Речей, и ласковых и скромных,

Впивать по капле каждый звук

И таять в ласке нежных рук.

Твое боа из горностая

Белее девственных снегов.

Моя царевна золотая,

Твое боа из горностая

Как пена, что ложится, тая,

У черноморских берегов.

Твое боа из горностая

Белее девственных снегов.

Прости сонет, небрежный и пустой:

В моих стихах зачахли, побледнели

Словечки «желтый», «золотой», в апреле

Столь дружные с влюбленною мечтой.

Мой друг, решение загадки той

Легко найти. Подумай только: мне ли

Петь золото с тех пор, как потемнели

Струи косы, когда-то золотой.

Из словаря я «зелень взоров» вывел,

Заметив, что я несколько фальшивил,

Определяя греческим «χλωρος»

Твои таза: они в отца у дочки,

В них есть лазурь и черненькие точки…

Но я был прав в сравненье уст и роз!

О если б вызвать из могилы

Твой образ, ласковый и милый,

Напевом лирным и простым!

Я вновь твои целую руки,

И годы роковой разлуки

Рассеиваются, как дым.

Я помню долгие гулянья,

Былого светлые преданья,

Дорогу, васильки, закат.

Лазурь вечерняя поблекла,

И вдалеке сверкают стекла

Зарей воспламененных хат.

Твой голос воскрешал, как лира,

Птенцов бессмертного Шекспира

Великолепные пиры.

Средь всех сиял, кипя отвагой,

Веселый принц с пером и шпагой,

Питомец неги и игры.

И, в соответствии прекрасном

С ним, гордым, своевольным, страстным,

Другой в мечтах моих вставал:

Веселый, ясный, простодушный,

Одной любви всю жизнь послушный,

Он юный ум очаровал.

Весь этот мир — твое наследство,

К нему я устремлялся с детства,

Упал в него, как в море ключ.

Ища восторгов и мучений,

Был схвачен вихрем упоений,

Но этот вихрь был слишком жгуч.

Я не боюсь судьбы грозящей,

Мне дорог меч, меня разящий,

Но я хочу в годину зла,

Упавши на твою могилу,

Поведать всё, что не под силу:

Ты всё бы, всё бы поняла!

Над хаосом мучительных видений,

Лучом пронзив меня обставший бред,

Ты вновь встаешь, хранящий, добрый гений

Ушедших в мглу, первоначальных лет.

Я помню дом, где всё дышало юной,

Какою-то весенней красотой,

Где светлый бог, животворящий струны,

Ко мне склонился с лирой золотой.

Из облака, воскуренного Фебом,

Двух нежных нимф я вижу издали,

Сулящих мне союз с родимым небом

И тайнами пленительной земли.

Там было всё — гармония и мера.

Для милых дев я пел о старине,

Я вызвал сонм блаженных снов Гомера,

И вняли мне с улыбкою оне.

И ныне вновь, назло громам судьбины,

Ты подаешь мне дружественный глас,

Незримо веет дух твой голубиный,

И верится: спасенья близок час.

К твоим ногам паду, всему покорный,

Забывши боль невыносимых ран.

Так бурный ключ стремится с выси горной,

Чтоб влиться весь в родимый океан.

С каким я обращусь приветом

К тебе, счастливому, когда

Едва горит неверным светом

Моя печальная звезда?

С рожденья милый Афродите,

Ты весь — восторг и торжество,

Прекрасно ставшее в зените

Светило счастья твоего.

Мы вместе знали — еще дети —

Любовных мук блаженный пыл:

И я горел к твоей Лилете,

Но своевременно остыл.

Печально пенье струн унылых,

Когда твой угол нем и пуст.

Что встречи рифм золотокрылых

Пред встречами румяных уст?

Бесплодной страстью пламенея,

Шепчу, исполненный тоски:

Завидней розы Гименея,

Чем все лавровые венки.

О друг моей античной музы!

С родимых берегов Оки

Попутешествуй в Сиракузы,

Где ароматные венки

Из алых роз сплетает Хлоя.

Страданья моего героя

Душою чуткой раздели.

Когда примчались издали

Твои гексаметры святые

В затишье дедовских лесов,

Мне сладок был твой чистый зов,

И роем тени золотые

Слетались, ластились ко мне,

Работавшему в тишине.

Хотел бы я твой слух забавить,

Но, как ни изощряй перо,

Наш синтаксис не переплавить

В аттическое серебро.

Прости же мне ошибки в стиле,

Смешенье вымысла и были

И современные черты

Под маской древней красоты.

Ты сам — осколок древней Руси:

Тебя, о книжник-богатырь,

Родных полей вспоила ширь

В твоей эпической Тарусе,

Где луч Эллады золотит

Холмы, колодезь, тихий скит.

Я рад, страстями утомленный,

Начать осенние труды.

Уж нежно-золотые клены

Сияют в зеркале воды.

Везде — покой, простор и воля,

Безмолвен лес, пустынно поле,

Как будто в ризах золотых,

Весь мир молитвенно затих.

Синеет твердь над садом блеклым,

И рдеет дикий виноград.

И я вдвоем остаться рад

С моим божественным Софоклом,

И в злой метрический разбор

Бросаю Дионисов хор.

Ты бросил вновь перун Зевеса

В мою печальную юдоль,

Могучий тигр с брегов Гангеса

И гордый северный король.

О, понял я, как долго не пил

Познанья чистого фиал,

Когда мои и кровь, и пепел

Твой разум властно осиял.

Уж соблазнявшаяся лира

Впадала в сладостный недуг,

И быстро слуги князя мира

Вокруг меня смыкали круг.

Но, движим духом Божьей воли

И торжествуя над судьбой,

Ты мне принес — рабу юдоли —

Индийский лотос голубой.

Ты, как певец Ионии прекрасной,

Воспел полки в железе и крови,

Грозу войны и мира праздник ясный,

Мечтанья дев и радости любви.

Россия всё поставила на карту:

Молчит Москва, таинственно горя,

И отдан Кремль в добычу Бонапарту,

Поруганы ступени алтаря.

Но гордый Галл поник главой победной,

Неверная звезда его вела:

О нашу степь родимую бесследно

Разбилась корсиканская скала.

Вот графский дом: он полон весь, как чаша,

Весельем юным. То-то жили встарь!

Готовы к балу Соня и Наташа,

Им мил мороз и голубой январь.

Пускай растут могила за могилой:

Опять весна, и зелен старый дуб,

Влюбленный князь спешит к невесте милой,

Но грянул гром, и он — кровавый труп.

Шумит метель. Воспоминанья бала

Прошли, как сон. Теперь уже никто

Не страшен ей. Блеснул огонь вокзала,

И перед ней военное пальто.

И хаос встал бессмысленным виденьем,

И сына он от матери отторг,

Мучительным и лживым упоеньем

Ее пьянит вакхический восторг,

Кто вызвал бездну, будет схвачен бездной

Грохочет поезд… судорога… кровь…

И челюстью раздроблена железной

Кто вся была — желанье и любовь.

Прошли года, и Ясная Поляна —

Приют его раздумий и трудов,

Как Иоанн в купели Иордана,

Он мир зовет омыться от грехов.

И возглашает он слова Нагорной

Христовой проповеди. Чист и строг,

С молитвою бросает в землю зерна,

Идет за плугом пахарь и пророк.

Но час настал, и Бог призвал пророка,

Уставшего под бременем годин,

И он бежал в пустыню. Одиноко

Он прожил жизнь, и умирал один.