Смеялся май, синел, сверкал залив.

На берегу, в тени плакучих ив,

Увидел я беспечное дитя,

Играющее в мяч. Над ним, грустя,

Склонялась Муза, и ее рука

Держала лиру, лавр и терн венка.

И новый сон передо мной возник:

Клонился ветром плачущий тростник,

Летали в роще желтые листы…

И Муза мне сказала: «Видишь ты:

Старушка с отроком вокруг пруда

Идут, идут… не спрашивай, куда!»

Леса одеты в пурпур и огонь,

Заходит солнце. У колодца конь

Остановился с легким звоном шпор,

И девушка склонила томный взор,

На водоем поставивши ведро…

Вдали сверкнуло белое перо.

И Муза мне шепнула: «О дитя!

Богиня юности придет шутя,

Шутя уйдет. Ты всадника узнал?

Вином кипящий золотой фиал

Ты рано осушил. Придут ли вновь

И лира, и страданье, и любовь?»

Куда, куда? Восстала метель,

И небо шумит без луны и без звезд.

Безумный! безумный! о, неужель

Не знаешь ты, кто жилец этих мест?

Душа пуста. Ветер дует в уста,

Из-под ног взметнулся звенящий смех.

В металлическом шорохе злого куста

Я слышу шепот про древний грех.

— О, кто ты, безумный? в полночный час

Никто не ходит этой тропой.

Не видишь, как блеском незрячих глаз

Тебе грозится старик слепой?

Старик, отдай мне румяную дочь!

По невесте-душе я взалкал, взалкал.

За ней я вышел в проклятую ночь,

И в вихрь упал, в пустоту зеркал.

— Назад! назад! Навеки заклят

На распутье стоящий, звенящий куст,

Слепой старик, стерегущий клад,

Ничего не щадит, и взор его пуст.

— Я иду с тобой на последний бой.

Ты узнал звон меча и сверканье лат?

В кровавый бой с моей судьбой

Я вышел, и нет мне пути назад.

Тебе не свергнуть старинный трон,

Невесте нежной с тобой не цвесть.

Ты слышишь, как встала со всех сторон

Визгом и воем древняя месть?

Окончен путь, разбита грудь,

И кровь сочится на снежный прах.

Ты меня доконал! О, проклят будь,

Враг мой с рожденья, черный монах!

Ты поняла, что я в твоих руках,

Что весь я — твой, что надо мной всевластен

Твой взор магический, и я в плену.

О злые сны колдующих ночей,

……………………………………………

Когда больная красная луна

Встает над далью нив, лиловый дым

Клубится в небе, душный черный сад

Исполнен шелестов и голосов,

И властно манит голубой туман,

Ползущий над болотом проклятым…

О, голос твой, звенящий, как свирель,

Свирель весенняя, и, как кинжал,

Язвящий сердце… Старая колдунья

Тебя в свое искусство посвятила,

Раскрывши тайны трав, волшебных зелий,

Сбираемых в Ивановскую ночь.

Меня ты отравила. Потому

В прозрачный день, когда синеет даль,

Терзает душу странная тоска,

Как будто чей-то нежный, нежный зов

Знакомым ужасом сжимает сердце.

И весело сознать, что я погиб,

Что я — игра проклятых Богом сил,

Захвачен вихрем их, и снится мне

Твой домик на горе, с вишневым садом,

Над синею студеною рекой,

И комнаты мещанское убранство:

На низеньком окне горшки герани,

Под стеклами потусклыми портреты,

Осколок зеркала, в который ты

Гляделась, косу заплетая, стол

С шипящим самоваром, на тарелке —

Разрезанные яблоки… и день,

Когда мой конь, недоброе почуя,

Испуганно вздыбился у ворот.

……………………………………..

Веселая, румяная колдунья!

Глухие ревы мартовских метелей

Венчали нас магическим венцом,

И тот венец нерасторжим, и сердце

Мое томит жестоким сладострастьем.

…………………………………………….

Меня отвергло общество людей,

И месть во мне заискрилась, и злоба,

Как золотой, сверкающий кинжал,

Меня хлестнула по сердцу, и вдаль

Понес меня звенящий ураган,

Чтобы разбить о камни… Целый мир

Открылся предо мной; как хищный зверь,

Он лег у ног моих, лизал мне руки,

Глядел в глаза с покорностью раба.

И этот миг божествен был: как бог,

Испил я нектар неба… только миг…

Тот миг сверкнул как Вечность, опьянил

Безумным, диким хмелем дерзновенья…

Но небо мстит разоблаченье тайн.

……………………………………………..

Я отдохну, где белые березы

Склоняются к разрушенным крестам

И небо сладостно синеет, там,

На кладбище родном, вблизи от всех,

Кого любил…

Уж поздно, всадник молодой!

Свежеет. Красно-золотой

Померк над елями закат.

Лишь нежным пурпуром горят

Края вечерних облаков,

И глух размерный шум подков

По вешней зелени лугов.

Густой туман в долинах лег,

Приют желанный недалек.

Когда проедешь темный лес,

Увидишь замок двух принцесс.

В нем кто-то гостя тайно ждет.

Туман синеет из болот,

Стоит колдунья у ворот.

Пройдешь ряды померкших зал,

Где из тускнеющих зеркал

Печальный и туманный лик

Тебе покажет твой двойник,

Тебе кивнет, как старый враг,

И упадет в бездонный мрак

В окне печален лик луны;

Среди могильной тишины

Летают призраки и сны,

Воспоминания о том,

Чем прежде жил умерший дом;

О страшных тайнах говорят

И этих зал пустынных ряд,

И своды, где прозрачный круг

Прядет без устали паук.

О рыцарь! ты навек исчез

В волшебном замке двух принцесс.

Одна в молитвах и постах,

Тиха, бледна, и на устах —

Лобзанья ангельского след.

На ней одежд роскошных нет,

Простою черной сеткой сжат

Поток волос, а темный взгляд,

В ресниц задумчивой тени,

Таит зеленые огни.

Другая — розовый апрель,

Уста — звенящая свирель,

И вся — воздушна и гибка,

Как стебель легкого цветка.

Одна в молитвенной тиши

Внимает девственной души

Благоухающий расцвет.

Ее ночей бессонный бред —

Цветов надгробных аромат

И страстью выжженный стигмат.

Ей страшны дневные лучи;

Всё ждет, когда ее в ночи,

В венце из терниев и роз

Сожжет сиянием Христос.

Другая любит легкий снег,

Лихих коней веселый бег,

В сиянье ласковой луны,

Среди морозной тишины,

Средь синевы и серебра,

Она дерзка, она добра,

То вся — печаль, то — блеск и смех.

Одна, познав, что значит грех,

Забыла радости и мир.

Напев молитв и райских лир

Заворожил раскрытый слух.

Но уголь страсти не потух:

Он тлеет там, на дне души,

И разгорается в тиши,

И злобой помыслы томит.

Так жало острое таит

Цветами сытая пчела.

Какими молниями зла,

Когда в душе вскипит гроза,

Пылают тихие глаза.

Но эти молнии умрут,

Лучится звездный изумруд

Ее очей, бездонно пуст;

И только едок пурпур уст.

Другая зла не затаит,

Сейчас вспылит, сейчас простит,

Зарозовеет светлый смех.

Надет на плечи мягкий мех,

Оленья шапка на ушах,

И еле слышен легкий шаг

Принцессы звезд и снежных игр,

Скользящей вкрадчиво, как тигр.

О рыцарь! прошлое забудь!

Навеки твой окончен путь:

Ты вечно волею небес

Прикован к взорам двух принцесс.

Царевной северных стран

Я примчалась на крыльях вьюг.

— Я вышел в ночной буран,

Услыхав зазвеневший лук.

Ты узнал мою шапку — олений мех,

Мой дикий, мой нежный, мой рысий взор?

— Слышу вьюгу в полях, голоса и смех,

Младенцев визг, завыванье свор.

Мы одни с тобой, мы одни с тобой,

Пусты города, лишь трещат костры.

— Меня ласкает мороз голубой

У легких ног царевны-сестры.

Мой бедный друг, ты давно отвык

От вьюжных песен, от звездных игр.

— Дай мне смотреть в твой жемчужный лик,

О мой младенец, мой нежный тигр.

Кружатся сферы и мне пора.

О друг несчастный, прощай, прощай!

— Ужели ты бросишь меня, сестра,

В полнощный скрежет, в звериный лай?

Мой хрустальный взор не забудь

И розовых губ свирель.

— Пронизана ветром грудь,

Прости, отхожу в метель.

Увы! Увы! Небеса мертвы!

А чья в низине краснеет кровь?

— Молись за меня в алтаре синевы:

Одно мне осталось — твоя любовь.

Скажи, зачем так поздно, дочь,

Ты возвратилась в эту ночь.

Возьми шитье. К окошку сядь.

— Мои таза слезятся, мать!

Иголка падает, хоть плачь.

Засохли губы, лоб горяч.

Тоска! Тоска! О, как река

Опять синя и глубока!

Я целый день в жару, в бреду…

— Я нынче, дочка, гостя жду,

Помою пол, обед сварю,

В углу икону озарю.

— Мне говорили, что на днях

Видали всадника в лугах,

С пером на шлеме золотом,

Он, говорят, искал наш дом.

— Шипит котел, пылает печь.

Ни добрый конь, ни верный меч

Не могут пленнику помочь.

Ты им, как псом, владеешь, дочь!

— Ах! правду мне сказали, мать,

Что хочешь ты меня продать.

Зачем? Зачем? Куда? Куда?

Я влюблена! Я молода!

— Мечты безумные забудь!

Печальный рыцарь держит путь,

Затмивши солнце блеском лат,

Через болота, на закат.

Напрасно бьется и храпит

Пугливый конь. Ездок спешит,

Пока синя дневная твердь,

Найти ночлег, тебя и смерть!

— Чу, мост гремит! Чу, звон копыт

Несется ржанье, блещет шлем…

Весна летит! Весна звенит!

О мать! О мать! Зачем, зачем?

О ты — пурпурно-гроздная лоза Эдема!

Над тобой склонились ветки

Сионских пальм. Опущены таза,

И волосы — в воздушной, легкой сетке.

Вокруг тебя бесплотных духов хор,

Святых стихир благоухают строфы…

Но грустен темноизумрудный взор,

Как бы прозрев страдания Голгофы.

Премудрости и муки бремена

Тебя гнетут. Внимая прославленью

Архангелов, ты чертишь письмена

На белом свитке златом и черленью.

Вдали горят пурпурные ладьи

Вечерних туч. Молчание святое.

Ты улыбнулась, чистая. Твои

Персты перо сжимают золотое.

Из вьюги вослед за тобой

Меня метнул василиск

В электрический блеск голубой,

В грохот, скрежет и визг.

О жемчужина сердца! Что с нами? О, где мы?

О, где мы? Надь тобою склонился несытый, алкающий труп…

Где серебряный сад? Затворились, угасли эдемы,

Где снежинки играли с улыбками розовых губ.

Лик печальный! Лик усталый!

Ты устала, ты больна.

Лес воздвигся бледно-алый,

Нас запутала в кораллы,

Поглотила глубина.

Та же нежность! Та же прелесть!

Тот же взор язвит и нежит…

Чу! растет подводный гул,

Визги дьяволов и скрежет;

В дымной мгле грозится челюсть

Проплывающих акул.

Ярый кабан, с многогорбым хребтом и в короне

Зубы ощерил, и раки разъяли клешню…

Сколько их! Сколько! Храпят и вздыбаются кони,

Что-то стремит нас всё ближе и ближе к огню.

В воплях желаний, в неистовой жажде сплетений,

Прыгают гномы, с уродом кружится урод.

Бледные тени и корни подводных растений

Лик твой целуют, проникнув в коралловый грот.

Ярой угрозой

Ад загорается.

Хаос гремит и стучит, и визжит вдалеке.

Но мне улыбается

Резво и тихо

Девочка — нимфа

С длинною розой

В узкой и тонкой руке.

Лик твой снежный, безмятежный озарил морское дно.

Падай в сердце розе нежной, падай, горькое вино!

Ад я вызвал наудачу, кубок выпил и разбил,

И у ног любимых плачу под визжанье адских пил.

Премудрости небесной ученик,

Когда в церквах идет богослуженье,

Под благовест, над грудой древних книг,

Твоих шагов я чую приближенье.

В старинной книге возле этих строк

Твои персты прохладные скользили,

Где возвестил Премудрости пророк

О таинстве Саронских роз и лилий.

Благословляя строгие труды,

Ты — мыслей хлеб, познанием голодных,

И одиночеств сладкие плоды

Мы вместе рвем с дерев золотоплодных.

Разлуки нет. И снова, как тоща,

Твои уста насмешливы и едки,

Очей горит зеленая звезда,

И волосы упали из-под сетки.

Или опять являешься мечтам,

Как некогда явилась им впервые,

Под небом Франции, меж сосен, там,

Где расцвели нарциссы гробовые.

В вечерний час глубоко верю я,

Что мы поймем когда-нибудь друг друга,

Монахиня лукавая моя,

Мой демон злой и райская подруга.

В вечерний час свободней льется стих,

В вечерний час молитва безотчетней,

И мнится мне, что я у ног твоих

На миг уснул под благовест субботний.

В царстве северных сияний, в царстве холода и льда

Ты в снегах, как 6 океане, затерялась навсегда.

Ни приветливых селений, ни веселых деревень,

Ты сжимаешь рог олений, быстро мчит тебя олень.

На лице твоем жемчужном — и улыбка, и печаль.

Заметает вихрем вьюжным взоров млеющий хрусталь.

В мех завернутая козий, задремала под метель,

Розовеет на морозе уст улыбчивых свирель.

Вдалеке, затмивши мощно лучезарность звонких звезд,

И вседневно, и всенощно пламенеет Красный Крест.

Знают шумно и напевно в полночь вставшие снега,

Как свершает путь царевна, взяв оленя за рога.

Вьюга в небе раздается голосами медных труб,

Ветер вьется, и смеется легкий снег у нежных губ.

Как робко вглядываюсь я

В твои таза через цветы.

О шляпа легкая твоя

И еле слышные персты!

Над городом ночная муть.

Полуостывший тротуар —

В пыли. Мгновение уснуть

Спешит пустеющий бульвар.

Ах! неужели мы вдвоем,

И нежность после злого дня

Во взоре светится твоем,

И ты не мучаешь меня?

Утихла ревность, смолкла боль…

Надолго ли прошла гроза?

Не уходи! позволь, позволь

Молчать, смотря в твои таза!

Ведь завтра же растопчешь ты,

Вступив в дневное бытие,

И эти бедные цветы,

И сердце бедное мое.

Как черного колодца дно —

Пустынный двор. Одно окно

Мерцает в бледной вышине,

И кто-то, промелькнув в окне,

Кивает. Гулкие шаги

Звучат в тиши. Везде — враги.

Шагая мерно под стеной,

Не дремлет зоркий часовой,

Не дремлет стая чутких псов,

Чугунный недвижим засов.

У входа в башню строгий мрак

И лязг скрещающихся шпаг.

Внезапный, резкий крик: «пароль!»

Под сердцем вспыхнувшая боль,

Невнятный стон, предсмертный хрип…

И неизвестно, кто погиб,

И кровью отчего залит

Под лестницею камень плит.

Когда ж проглянет мутный день,

И побелеет двор, как тень,

Тиха, бесплотна и бледна,

Принцесса взглянет из окна,

И высохшую за ночь кровь

Увидит на камнях, и вновь

Окно закроет. Но когда

Взойдет вечерняя звезда,

Под башнею сгустится мрак,

Проснется тайный шелест шпаг,

И весело блеснет клинок,

И лязгнет сталь…

Я возвратился, я не мог

Не позабыть твоих обид.

Не стерта пыль с усталых ног,

А сердце ноет и стучит.

Грохочет город под окном,

В пыли не видно бледных звезд.

Как всё разбросано кругом!

Должно быть, недалек отъезд.

Неужели я опоздал?

Я всё простил. Я — твой, я — твой,

Я — твой. Я б всё теперь отдал

За миг один вдвоем с тобой.

Как некий неотвязный бред,

Поет в ушах: всё, всё прости.

И я гляжу на твой портрет,

И глаз не в силах отвести.

Кто больше высказать бы мог,

Чем эта мертвая доска?

В твоих глазах — какой упрек,

Какая смертная тоска!

Что, что с тобой? Куда глядишь?

Русалка, побледневший труп.

Прочь, прочь! Вверху — вода, камыш…

Не узнаю любимых губ.

Где ароматный пурпур их?

Где черно-изумрудный пыл

Очей, то солнечных, то злых?

Бог знает, как я их любил!

Как будто говорит их взгляд:

«Прощай, мой милый, навсегда!

Вокруг меня — подводный хлад,

Тиха зеленая вода.

Прости! прости! Проклятый бред

Душа не в силах превозмочь,

И я тяжу на твой портрет…

А в воздухе сгустилась ночь.

Средь чемоданов, сундуков,

С дорожной палкою, в пыли,

Едва могу расслышать зов

Весны, ликующей вдали.

Те дни хранятся в памяти моей,

И их ничто не может истребить,

Ничто, ничто, и тем нежней, больней

Воспоминание, что воротить

Того блаженства краткого нельзя.

Моя глухая, темная стезя

Мгновенье озарилась. Но молчу.

Я жалоб и укоров не хочу.

Но просто бы теперь хотелось мне

С тобою побеседовать вдвоем

Бездумно, тихо. Пусть как в легком сне

Прошедшее встает. Уж на твоем

Лице играет кроткая печаль.

Должно быть, и тебе былого жаль?

У ног твоих всё тот же прежний я.

Как хорошо, о милая моя!

Ты помнишь ли? тогда была весна,

В разгаре май. Над пыльною Москвой

Бледнела полночь. В глубине окна

Играла ты с котенком. Боже мой!

Как ты была безумно хороша!

Казалось, долго спавшая душа

Зажглась огнем, проснулась, зацвела…

Ужель твоя улыбка солгала?

Вплоть до зари не отрывая глаз,

Очей глубоких зелень и янтарь

Впивать, впивать… Рассветный близок час,

Последний догорающий фонарь

Вдали мерцает с городской стены,

И мы измучены, утомлены,

И ласково пересыпаешь ты

Моих фиалок блеклые цветы.

И едкие пурпурные уста

Смеются мне, и кажется: вот-вот

Действительность растает, как мечта,

И комната в безбрежность уплывет!

И в тихом ужасе небытия

Цветет твоя улыбка. Ты и я,

Безгласные, склоняя взор во взор,

— Заброшенный в пространство метеор.

И бесконечно длятся эти сны,

И жалко пробудиться. Но пора:

Уж улицы становятся бледны,

Свежеет ветр, недолго до утра,

В окно запахла белая сирень,

Со стен и мебели слетает тень,

И фонаря мигавший долго газ

Мерцал, мерцал, и наконец угас.

Но что же вдруг в тебе произошло,

Что ты, как ядовитая змея,

Ужалила мне сердце? О, как зло

Ты пошутила, милая моя!

И тихо воротился я домой

С опустошенной, мертвою душой.

Пусть наши снова встретились пути:

Весна прошла. Порхает снег. Прости.