В дни глухие зимы, когда едешь с трудом,

И метели и полях визжал и ревут,

В фамильное графство, в свой дедовский лом

Возвращается граф Равенсвуд.

Он уже на границе отцовских земель

Узнает, что знакомо с младенческих дней:

Над колодцем высокая древняя ель

И снегами засыпанный Тэй.

Украшает зима вековые дубы,

Серебристой порфирой убрав;

Сладок воздух родной! Возвестил гул трубы,

Что домой возвращается граф.

Но не шумная встреча прицельна ждала:

Ни родных ни друзей в опустелых стенах,

Только старая няня его обняла,

Со слезами на слабых глазах.

Он повесил от крови заржавленный меч,

Прошел амфиладу померкнувших зал:

В столовой камин просыревший разжечь

И ужин накрыть приказал.

Мерцаньем свечей озаряется мрак,

Граф салится за ужин с любимцем пажом,

А вьюга по окнам стучит, словно враг,

Незримый, грозит мятежом.

Но пускай за стенами метели ревут!

Драгоценного кубок вина осуша,

Веселее на слуг поглядел Равенсвуд,

И в глазах заиграла душа.

И старую няню граф подозвал,

И подал ей кубок, сказавши: «Мой дед

Отца попеченьям твоим отдавал,

Покидая свой дом для кровавых побед».

И няня: «Скажи, господин мой, зачем

Ты нас посещаешь глухою зимой?

Надолго ли снял ты изрубленный шлем,

Надолго ли ты возвратился домой?»

И нахмурился граф. «Я не знаю и сам,

Зачем я приехал, уеду когда:

Довольно на зависть злым небесам

Равенсвудова счастья сияла звезда!

Мне осталось немного до первых седин:

Рано вышел я в поле и рано устал.

Всё — враги, да враги, всё — один, да один…

Истребляя врагов, я друзей не достал.

Все боятся меня, ненавистен я всем:

В каждой трапезе — яд, в каждой ласке — кинжал.

Стал печален мой конь, и заржавел мой шлем,

От которого враг, как от солнца, бежал.

Я обид короля гордым сердцем не снес,

Только детям рабов — трепетать при дворе!

Я им правду сказал и, слабеющий пес,

Приползаю издохнуть в родимой норе».

И няня: «Забудь про обиды двора,

Иное и высшее счастие есть:

Мятежному сердцу смириться пора,

Для радостей мирных, для неги расцвесть.

Лишь звери живут неустанной борьбой.

Довольно ты рыскал в поту и крови…

Здесь девушек много: женись на любой,

Покорствуя сладкому игу любви.

И юную нам подари госпожу,

И графа — наследника отчих земель…

Какими заботами я окружу,

Дитя Равенсвуда, твою колыбель!»

Граф по столу стукнул!: «Старуха — молчи!

Сумею прожить без советов твоих.

Иному сияние брачной свечи:

Плохой я, старуха, жених.

Уж в матернем чреве проклят Равенсвуд,

Струится по жилам проклятая кровь!

Что люди везде преступленьем зовут,

Зовут Равенсвуды — любовь.

Солгал я, старуха! Не гнев короля

Погнал меня вдаль, хоть ярилась зима.

Любовью моей осквернится земля:

Она — как пожар и чума».

И няня на графа глядит своего,

Замолкла. А он, грозной тучи черней:

«О старой графине не слышно ль чего,

О матери бедной моей?»

— «Ничего не слыхать о моей госпоже.

Я сумела старушью тоску перемочь…

Шесть долгих годов миновали уже,

Как она убежала в ненастную ночь».

Граф слуг удалил, и, наполнивши вновь

Свой кубок с гербом золотого орла

Вином, как засохшая, темная кровь,

Присел у камина, где рдела зола.

И лесничего он для беседы призвал,

И кубок со старой искусной резьбой

Вином ароматным ему наливал,

Посадив у огня пред собой.

«Побеседуем, старый и верный слуга,

У камина за чашей, вдвоем.

Не видать ли в округе какого врага,

Всё ль покойно в поместье моем?»

— «Всё цветет в твоем графстве на зависть судьбы:

По селам богатеет народ,

Невредимы твои вековые дубы,

За оградами рвов и болот.

Ни одну заповедную древнюю ель

По дубравам не тронул враждебный топор,

И далёко, на рынках, известна форель

Из твоих полноводных озер.

В воскресенье красотки твоих деревень

Разнаряжены в бархат и шелк.

Благоденствуют все… Только третий уж день

Появился в окрестностях волк.

Ни одной он овцы не похитил из стад,

Он — детей запоздалых гроза.

Говорят, что у волка того… говорят…

У него человечьи глаза.

Толпа удальцов, не боясь угроз,

Его убить собралась,

Но все разбежались: никто не снес

Огня сумасшедших глаз.

Говорят, что он рыскал прошедшую ночь

Недалёко от наших мест;

Я с винтовкой стерег, а жена и дочь,

Просыпаясь, творили крест».

И лесничий умолк. Граф сказал:

«Этот волк Не опасен для стад и сёл!

Ни к кому, ни к кому, лишь ко мне одному,

Лишь за мною одним он пришел.

Ты, лесничий, винтовку свою разряди

И народ извести, протрубивши в трубу:

Кто волка убьет, повисит посреди

Равенсвудовых рощ на высоком дубу!»

И едва произнес, как, в двери вбежав,

В непонятном испуге лепечет паж:

«У ворот старушка какая-то, граф,

Стучится и в замок просится ваш.

В лохмотьях она, оперлась на клюку,

В другой руке — дырявый мешок,

И голос грубый, под стать старику,

На подбородке — серый пушок.

Давно стучится, давно клюкой

В ворота замка упорно бьет,

То вдруг заплачет с ужасной тоской:

И воет, и лает, и вас зовет».

И вскочил Равенсвуд, словно шершень его

Внезапно ужалил в пяту:

«Старуху от замка прогнать моего,

Всю ночь сторожить на мосту!

У всех бастионов держать часовых!

Поддерживать яркое пламя костра,

Чтоб видеть я мог из покоев моих

Сигнальный огонь до утра.

Нам грозного надо врага побороть,

Господина не выдайте, слуги, врагу:

Спасенье в крови, но — свидетель Господь!

Я мать убить не могу».

Граф спал до рассвета немного минут,

И няня шепталась с лесничим вдвоем.

Так первую ночь проводил Равенсвуд

В наследственном замке своем.