— Когда двое стараются все наладить, да если они живут в ладу друг с другом, бог всегда благословит, тем более доброго человека. Бедно вы жили, когда господин Михал работал у Беранка, а вы ходили по домам стирать, и все же вы оказали такое благодеяние отцу Гаека. Ведь и сын еще помнит об этом!

— Бог ты мой, да это сделал бы любой его знакомый. Михал был с ним знаком, и когда Гаек-отец вдруг заболел, Михал привел его к нам — мы жили поблизости. Я ухаживала за ним, а Михал заботился о его конях и взял на свое попечение все его имущество. Мы боялись, что он у нас скончается. Но через неделю ему стало лучше. Он нам уже сотни раз успел отплатить за эту услугу. Ты сама знаешь, что молодой Гаек редко приезжает сюда с одним приветом от матери!

— Но он всегда говорит: это хозяюшке за ее хлопоты с детьми.

— Боже мой, какие там хлопоты! Я бы считала еще своей заслугой, если б могла устраивать так, чтобы каждая из этих девушек попала на хорошее место да осталась бы порядочной, но не могу же я по пятам за ними ходить.

— Да скорее устережешь мешок с блохами, чем таких девушек, если им вздумается вольничать, — сказала Анча. — А здесь, в этом содоме, бог ты мой, как только покажется на улице хорошенькая девушка, уж ее обхаживают, аки львы рыкающие, как бы, мол, ее проглотить. И на краю света, верно, не найдешь такой суеты, как здесь.

— Надо думать, что так бывает в каждом большом городе; сама знаешь: больше огня — больше дыма, больше людей — больше греха. Не видала ли ты сегодня Ленку? Сколько дней уж она не приходила, а она ведь всегда хоть на минутку забежит, если идет мимо.

— Ленку я видела только вчера; она сказала мне, что живет хорошо. Это порядочная девушка, но мне кажется, что ей нравится, когда на нее оглядываются те, с усиками. Вот Аничка — та совсем другая, мчится по улице, будто кто за ней гонится, ни на кого и не оглянется; тиха она и стыдлива, мне в ней нравится это. У Ленки же ветер в голове.

— Ладно, придется мне с нею поговорить. Жаль будет, если не удастся ее образумить.

— Сегодня у меня узнавали эти два ученика сапожника, когда приедет Гаек. Я спрашиваю, чего вы от него хотите? Но они не пожелали мне открыться; наконец сказали, что он обещал привезти им по новой рубашке, если они будут себя хорошо вести. Они, бедняжки, пооборвались совсем. Гаек приедет — вот им будет радость!

— Он добрый человек. Сроду никто не сделал для этих детей столько добра, сколько он. По дороге он их кормит и здесь всегда старается им найти место, навещает их, а тем, кто себя хорошо ведет, по мере сил помогает.

Тут в сенях раздались шаги.

— Это мой Яноушек! — пробормотала Анча, и лицо ее радостно засветилось. Госпожа Катерина встала и зажгла на столе приготовленную лампу. Боковая дверь распахнулась, и в комнату вбежал подросток, сын госпожи Катерины и питомец старой Анчи — живой, смуглый, черноволосый, в кожаном фартуке и весь в копоти.

— Здравствуйте, матушка, я кого-то вам привел! — весело крикнул он.

«Кого же это?» — хотела спросить госпожа Катерина, но в дверь уже входила Мадла и вслед за нею — Гаек.

— Мы о волке, а волк за гумном! — улыбнулась госпожа Катерина, протягивая руку возчику. — Добро пожаловать в Вену! А мы только что о вас вспоминали. Яноуш, подай стулья!

— Бросьте, бросьте, Яноушек, идите-ка умойтесь, вы такой черный, будто через дымоход лазили.

Яноушек убежал в кухню, Анча подала стулья.

— Ну, а как вы живете-можете, Анча? — спросил Гаек усаживаясь.

— Все в воле божьей; да я уж, милый, как пар над горшком.

— Ну, ну, не так еще дело плохо! — отозвался Гаек, но Анча, пожав плечами, бросила взгляд на Мадлу и ушла в кухню.

— Кого же это вы нам привезли? — спросила госпожа Катерина, усевшись и устремив взор на Мадленку, которую страшно поражало все, что она здесь видела и слышала.

— Да ведь вы знаете, хозяюшка, кого я к вам всегда привожу!

— Тоже на службу? Это, верно, ваша родственница?

— По Адаму мы брат и сестра, а вообще — только земляки, — пошутил Гаек, — а так как никто лучше вас, тетушка Катерина, не умеет помочь нашим землякам, то я всегда обращаюсь к вам с просьбой быть матерью землячкам.

— Дело не во мне, захотят ли они-то быть моими дочерьми! — усмехнулась госпожа Катерина.

— Конечно, без этого все ни к чему. Не было бы вас — и я не смог бы взять на себя эту заботу. Слишком уж это дорогой товар, чтобы я, приехав сюда, выгрузил его на улице и оставил на произвол судьбы. Мне бы совесть не позволила этого.

— Не хочу вас хвалить, Гаек, но если бы было побольше таких, как вы, добросовестных и любящих ближнего своего, — произнесла госпожа Катерина, положив свою полную руку на плечо Гаека.

— Доказательство тому, что они существуют, — вы сами, хозяюшка, — сказал Гаек.

— Ну, я не хочу продолжать, знаю, вы не любите, когда вас хвалят. Да кому нравится, когда о нем по свету трубят! Раздевайтесь же, барышня, или вы хотите еще куда-нибудь идти — верно, у вас тут есть знакомые?

— Нет никого, тетенька, — отвечала Мадлена.

— Ну, так вы все равно остановитесь у нас, как и другие, — об этом мы раз и навсегда уже договорились с Гаеком, и у нас для этого есть комната. Простите меня, люди добрые, я выйду на минутку, — извинилась госпожа Катерина и вышла из горницы. На ходу тело ее так и колыхалось.

Как только она отвернулась, Гаек устремил взгляд на Мадлу и пожал обе ее руки, сложенные на коленях.

— Мадленка, — промолвил он тихим, дрогнувшим голосом, — возьмите себя в руки, вы же видите, что тетушка Катерина — женщина приветливая, она будет вам сестрой, вы можете во всем положиться на нее. Поверьте, что я не привел бы вас сюда, если б не знал, что здесь живут хорошие люди.

— Ах, Гаек, чудится мне, будто весь мир падает на меня, мне прямо душно, — вздохнула Мадла, прижимая руку его к стесненной груди.

Как хотелось ему прижать девушку к сердцу и унести далеко за венские заставы из города, где он оставлял ее так неохотно, но он молчал; молчал, чтоб не выдать чувства, заполонившего всю его душу.

— Гаек, — стыдливо спросила девушка, — вы ведь придете завтра? — и глаза ее, влажные от слез, просительно взглянули на возчика.

— Приду, Мадленка, если бы мне даже грозила смерть, — шепнул Гаек.

Тут дверь отворилась, и в комнату ввалился господин Михал, плечистый, полный человек с широким веселым лицом.

— Здравствуй, брат, — по-немецки приветствовал он Гаека, дружески похлопывая его по плечу, но тут его взгляд упал на Мадлену. Щелкнув пальцами, он воскликнул:— Господи боже, до чего красивая девушка!

— Милейший немец, это чешка, тебе придется говорить с ней по-чешски, — сказал Гаек, видя, что приветствие хозяина привело Мадлу в смущение.

— По-чешски? Да я не умею! — пожал плечами Михал.

— Постыдился бы, тетушка Катерина пятнадцать лет тебя учит, а ты все еще не умеешь! — поддразнил его Гаек.

— Какое умеешь, у вас какая-то чертова речь, чтоб научиться, надо специальный язык заказывать.

— Послушайте его только! — вмешалась госпожа Катерина, входя в комнату и услыхав последние слова мужа. — У тебя, видишь, язык от чешской речи сломается, а мне-то, что ж, не пришлось разве свой язык ломать? Не стыдно ли вам — вы требуете, чтоб мы, женщины, учились ради вас говорить по-немецки, в то время как вы ради нас по-чешски научиться не желаете? Не будь мы такими глупенькими, и вы бы живо научились.

— Мы ваши господа, и вы должны все делать для нас! — воскликнул Михал, ударив себя в грудь.

— Господа-то, господа, а властвует тот, кто умнее, — улыбнулась госпожа Катерина, показав при этом на свою голову. Потом, положив руку на плечо мужа, добавила: — Милый Михалек, ты мне обязан тем, что мы понимаем друг друга. Если б мне было не все равно, как говорить — по-чешски или по-немецки, — трудно было бы нам с тобой столковаться.

— И все же мы сумели бы понять друг друга, Каченка, — засмеялся Михал. Затем, обратившись к Гаеку, он спросил, как зовут девушку. Узнав, что имя ее Мадлена, Михал не мог понять, что это за имя, пока госпожа Катерина не объяснила ему, что это то же самое, что и Лени.

— А, это другое дело; радуйтесь, что вас зовут не Кача: всякая Кача — злючка.

— Но если уж попадется среди них добрая, так уж такая добрее всех, — сказал Гаек, — а тебе, Михал, как раз такая и попалась.

— Что ж теперь поделаешь, придется оставить ее у себя, — пожал плечами Михал, но госпожа Катерина уже не слушала его, выйдя на кухню; пришла Анча накрывать стол для ужина, причем ей помогал Яноуш, уже чистенький, как стеклышко.

Мадла предложила свои услуги, но госпожа Катерина не позволила ей ничего делать, сказав:

— Вы еще наработаетесь, садитесь-ка лучше за стол рядом с вашим земляком.

— Раз хозяюшка так рассудила, значит, садитесь, — промолвил Гаек, подавая ей стул.

С давних пор было, заведено, что, приезжая в Вену, Гаек один вечер проводил у Михала; и на это не нужно было никаких приглашений. Мать Гаека почти каждый раз посылала с сыном гостинец для госпожи Катерины: сало, сыр и тому подобные вещи, которые в Вене считаются самым лучшим подарком.

К столу господин Михал ставил хорошее вино, а госпожа Катерина готовила одно или два блюда, особо любимых Гаеком, и все с радостью весь месяц ждали этого вечера. Анча всегда сидела вместе со всеми за столом по деревенскому обычаю, согласно которому хозяин ел из одной миски с батраками.

Как и всегда, на этот раз за столом не было изысканных блюд: только яичница, тушеная говядина, масло, сыр и вино, но все вкусно приготовленное.

— Потчевать вас не буду, кушайте, кто что хочет, но зато вволю! — сказала госпожа Катерина, когда все было на столе, и опустилась в свое мягкое кресло.

— Так-то лучше всего, — отвечал Гаек.

Все с удовольствием принялись за еду, кроме Мадлы, сердце которой будто сжимало клещами. Кусок застревал у нее в горле. Анча украдкой перекладывала лучшие куски со своей тарелки Яноушеку, точно ее собственный желудок не был даже достоин вкусного кусочка.

— Отведайте же, Мадленка, этого маслица, — предлагала хозяйка. — Оно приправлено пряностями, и у него совсем особый вкус. Это мне матушка Гаека такой «привет с маслом» посылает, как выражается наш Гаек...

— Я знаю, что вам здесь эти продукты очень кстати, а у нас их вдоволь. Да и мне самому, когда я приезжаю домой, больше всего нравится домашний хлеб и свежее сало, — сказал Гаек.

— А что же было бы, если вдобавок все это тебе приготовила красивая женушка, а? — улыбнулся Михал.

Гаек вспыхнул и был доволен, что Мадла не понимает по-немецки. А Мадла и в самом деле не обратила внимания на эти слова и, беря себе кусочек масла, проговорила:

— У нас в деревне очень берегут масло. Оно идет целиком на продажу — больше всего в Плес.

— У нас в горах, — отозвался Гаек, — люди живут тоже очень бережливо, и часто приходится урывать от себя кусок, чтобы продать его. Масло, яйца продают по большей части в ближних городах, а там все это скупают пражские торговцы маслом. У бедных же людей хватает только на похлебку, сухую картошку да иногда на что-нибудь мучное. Даже наши богатеи едят не так, как могли бы есть за те же деньги. Они и не верят этому. Как наши прапрабабки варили, так и сейчас варят наши женщины, а чтобы как получше приготовить — об этом и речи нет. Одни и те же кушанья переходят из поколения в поколение, и долго еще, вероятно, так будет.

— Господи, у нас в деревне все было точно так же, — сказала Анча. — Мясо — только в светлое воскресенье, да и то не у всякого, а лишь у зажиточных. Бедняк был рад и снятому молоку. Коровушек, извините, было у богатых по две, по три, бедные семьи кормились от одной, да еще надо было продать хоть сколько-нибудь масла. Да, вдоволь мы там хлебнули горя, но все же мне хотелось бы еще разок побывать дома. Знаете ли вы, госпожа Катерина, что я ушла оттуда вот уже больше двадцати лет тому назад?

— Годы бегут, как вода; я тоже вот уже двадцать лет в Вене, а когда я провела здесь первый день, то думала, что если не вернусь домой через неделю, то умру здесь с тоски. Человек привыкает ко всему, — отвечала госпожа Катерина.

— Откуда вы родом, Анча? — спросил Гаек.

— Оттуда же, откуда и госпожа Катерина: из Блинкова за Прахатицами. Я Едличкова, но мы не знали друг друга, пока случайно не встретились здесь в одном доме, где я служила, и не разговорились. Это был перст божий, потому что вскоре после этого я заболела, и госпожа Катерина...

— Налей-ка вина Гаеку, Анча, — прервала ее хозяйка, и, чтоб Анча не смогла продолжать, заговорила сама:

— Я уже точно во сне вспоминаю ту деревню, горы и леса вокруг, вспоминаю, как там все было зелено и красиво, когда мы ходили по ягоды, и что всех там звали Едлички. Потом родители мои умерли, хата перешла к брату, он женился, а я взяла узелок за спину, да и пошла работать в Будейовице, а оттуда приехала со своей хозяйкой сюда и с тех пор живу здесь; чего я только здесь не испытала — и хорошего и плохого. В прежние годы иногда еще снились мне наша деревенька и зеленые леса, и все это во сне казалось таким красивым, что под утро мне становилось тоскливо.

— Я тоже долго не могла привыкнуть, а хуже всего мне казался здешний обычай носить воду в кувшине на голове, — заявила Анча.

— Да, приходится поучиться, пока привыкнешь к этому. Советую вам, Мадленка, прежде чем вам придется пойти за водой, поучиться этому дома. На голову кладут мягкий кружок вроде венца, а на него уже ставится кувшин — чтоб голове не было больно и кувшин стоял прямо. Сначала научитесь носить пустой кувшин, а уж потом — полный, и раньше ходите с ним по кухне дома, пока не привыкнете правильно держать голову и тело. Завтра я вам покажу, — проговорила госпожа Катерина.

— Спасибо, но разве нельзя мне будет носить воду ведрами? Я к ним привыкла, носить их легко да и воды сразу много принесешь, — робко сказала Мадлена.

— Милая девушка, конечно, так вы больше бы принесли воды, но везде свои обычаи, и здесь у господ посуда нарочно приспособлена к этому. В Праге, например, воду носят на спине, в путнах. Такая путна с водой весит фунтов шестьдесят, и когда ее вносишь на третий или четвертый этаж, ноги трясутся как осиновый лист и дух захватывает. Зато больше всего воды сразу принесешь в путне, что верно, то верно.