Они выпили за Россию, за всех тех ребят, что остались под Волховом; и за тех, кто теперь, уже по эту сторону фронта, усеивает своими телами все пространство от Польши до черт знает покуда.

– Значит, ты все же у них в разведке, – вернулся Андрей к прерванному разговору. Теперь, после двух фужеров вина, Мария показалась ему еще красивее и соблазнительнее. Но он решил: не время затевать что-либо. Нужно продержаться. Как в окопе, во время психической атаки. – Когда в первый раз забросили?

– Уже через четыре месяца после пленения. Вместе с группой наших, русских. Подучили меня на радистку, по ускоренной программе, и забросили.

– Неужели настолько доверяли,?

– Я ведь у них так и проходила по документам – то ли жена, то ли основательная любовница генерала Власова. А поскольку о тебе они были наслышаны, то и во мне почему-то не сомневались. Сдавались-то вместе. Господи, как вспомню, как мы сдавались! Словно в прорубь головой. Боже мой, – простонала Мария, – знал бы ты, сколько страху натерпелась, когда тебя увезли, а я осталась с этими живодерами! Как я тебя проклинала, как донимала упреками: «Ему хорошо, к нему относятся, как к генералу! А что будет со мной?! Неужели не мог спасти? Увезти с собой». Привыкла, что ты командарм, и все тебе подвластны. Не понимала, что плен – и для генерала плен.

– Я и сам понял это не сразу, – признался Власов, вновь берясь за бутылку. – Сам не знал, на каком свете пребываю. Сколько раз ты успела побывать за линией фронта?

– Не поверишь: трижды. Сама удивляюсь, как уцелела. Многие и по первому разу в небеса уходят. Во время третьей заброски одного, решившего в НКВД податься и меня прихватить (до слез разжалобил: отсидим, говорит, свое, на Волгу поедем, поженимся), – на месте пристрелила. Потом еще двоих раненых… Тоже пришлось. Но и после этого вернуться не могла. Добро, хоть рация работала. К тому же группой командовал какой-то известный немецкий диверсант, точного имени которого никто из нас не знал. Ради его спасения немцы бросили в прорыв две роты твоих «власовцев», как их теперь называют, да какой-то полубелорусский-полуукраинский полицейский батальон. Словом, отбили они на одну ночь ту деревушку, в которую мы с вечера, под видом окруженцев, прокрались – вроде бы к родным местам возвращаемся.

– Ну и как они к нам относятся: к РОА, к Русскому комитету?

Мария помолчала, выпила вина, закусила и вновь помолчала.

– Да как относятся? Как и положено: развешивают попавшихся в плен по всем фонарным столбам, какие только подвернутся. Сама видела четверых на площади одного городка: «Месть предателям-власовцам, предавшим свой народ и свою армию! Так будет с каждым власовцем…» И все такое прочее. Знаешь, я ведь уже давно смерти не боюсь. Одного только смертельно опасаюсь – попасться в руки коммунистам. Даже мертвой. Над мертвой тоже ведь надругаются.

– Не думай об этом. Опять засылать в тыл нашим, то есть в тыл красным, не собираются?

– Два месяца назад вернулась из партизанских лесов. После того как один немецкий генерал надо мной опеку взял, за линию меня больше не посылают. Зато почти два месяца провела с группой красных партизан в лесу, по эту сторону фронта. В подсадной партизанский отряд играли. Сколько там бывших активистов через наши руки, да через гестапо и полицию прошло, – врагу бы лютому этого не знать.

– То есть все это время ты была в лесу?

– Только пару недель. Потом меня в канцелярию немецкую, уже вроде как бы от партизан, пристроили. Там полегче было. Знаешь, – понизила она голос, оглядываясь на дверь, – я там документами запаслась. На нас обоих. Вроде мы в партизанском отряде были. Под другими фамилиями, конечно. Все, кто подписывался в них да печати ставил – на том свете. Те же, кто может пригодиться в роли свидетелей, остались. Надо будет – подтвердят. Может, после войны как-нибудь под чужими именами приживемся, затеряемся. Если, конечно, прижмет.

Власов рассмеялся и, поднявшись из-за стола, нервно прошелся по комнате.

– Ты что, всерьез считаешь, что мне можно будет спастись в этой проклятой стране, где меня чуть ли не каждый второй армейский офицер в лицо знает. Не говоря уже об энкавэдешниках, на рыс-сях. Да тысячи солдат, служивших со мной, кто под Львовом, кто под Киевом…

– Все, кто тебя способен признать, уже или перебиты, или на таких должностях, что до глухой деревни, где мы с тобой на первых порах осядем, не дойдут. Или, может, ты в Германии решил остаться?

– Не знаю, – дальнейший разговор на эту тему показался генералу бессмысленным. – Пока ничего не знаю. Могу я что-либо сделать для тебя?

– Ничего, – почти не задумываясь, ответила Мария, тоже поднимаясь. – Там, на тумбочке, кажется фотография этой твоей Хвойды?

– Хейди.

– Так и говорю. – Когда Мария хоть немного хмелела, сразу же начинала вести себя вызывающе. Эта черта осталась у нее еще со времен Волховского фронта. – Можно посмотреть? А то я так хорошенько к ней и не присмотрелась.

Не дожидаясь согласия, Воронова подошла к тумбочке, взяла фотографию в картонной рамочке с рисованными цветочками и внимательно присмотрелась к изображенной на ней женщине.

– На лицо – так вроде бы ничего… Не такое лошадиное, как у многих других немок, но…

– Что «но»?

– Сам видишь, что «но», – резко отреагировала Мария. – Сюда взгляни, – ткнула пальцем в грудь. – Доска доской. У нее же, как говорят украинцы, «ни цыци, ни пиз…».

– Прекрати! – холодно вскипел Андрей, вырывая у Вороновой фотографию. – Тебя это не касается.

– Да ты не обижайся. Что увидела, на то и показываю. В конце концов, у нас в России и таких тоже любят. Но только от сильной кобельей тоски. Надеюсь, меня отсюда отвезут? – вскинула подбородок и обиженно одернула китель. – Прикажешь отвезти, или ты здесь уже никому ничего приказать не можешь, Власов?

– Отвезут, тебя, Воронова, отвезут. Ты говорила, что получила чин лейтенанта по ходатайству Хейди…

– Не по ее ходатайству. Она лишь поддержала.

– Значит, ходатайствовал твой страдатель-генерал?

– И он – тоже руку приложил. Однако свои чины, как и две медали в придачу к Железному кресту, тем самым местом, на которое ты, будучи командармом, так зарился, я не зарабатываю. Понял, генерал?

И Власов был поражен, увидев перед собой окаменевшее лицо, с застывшей на нем маской неприкрытого, уже вполне «великогерманского», презрения.

– Начинаю понимать, – почувствовал, как горло его судорожно сжимается от ярости. Вместе с душой.

Власову вдруг показалось, что за те несколько минут, которые он провел с Вороновой, перед ним, одна за другой, предстали три, совершенно непохожие друг на друга, женщины, каждая из которых по-своему помнила его, по-своему любила и по-своему презирала. И какое счастье, что она не может задержаться здесь. Сколько-нибудь долго терпеть эту, – одну в трех, теперь уже одинаково ненавистных ему, – женщину он не смог бы.

– А заготовленные мною документы я все-таки сохраню. Спрятала их в надежном месте. На тот случай, когда и в Германии нас, «влас-совцев», – это свое «влас-совцев» она произнесла, как что-то убийственно презренное, – начнут выстреливать точно так же, как выстреливают в России… По всей Европе флажками обставят, как волков в степи. И оружие в трех тайниках, вместе с кое-каким золотишком, там, в России, припрятала. Кто знает, а вдруг пригодится. Я подробно опишу места расположения тайников и передам это описание тебе. На тот случай, если самой мне до конца войны дожить не случится, или же пути наши разойдутся.

– Предусмотрительно, – признал командарм. – И по-своему щедро.

– Жизнью, войной, по обе стороны фронта, ученая. Такая наука зря не пропадает. Не провожай меня. Где там твой капитан, душа его навыворот?!

– Капитан! – тотчас же позвал Власов.

– Здесь я, господин генерал, – почти мгновенно возник на пороге Штрик-Штрикфельдт.

– Проведите лейтенанта к машине и проследите, чтобы ее тотчас же отправили, но чтобы так: в стремени, да на рыс-сях.

– Как и доставили сюда, – зачем-то уточнил капитан. – В сопровождении двух эсэсовских унтер-офицеров.

– Даже? – ненаигранно удивился Власов. – Генеральский эскорт. Надеюсь, они обеспечат вашу безопасность, лейтенант?

– Не волнуйтесь, господин генерал-полковник, – сделала Мария ударение на второй части его звания, – в Германии обо мне заботятся куда аристократичнее, нежели в России[76], – насмешливо добавила она, давая понять, что в жизни ее изменилось не только то, что одного генерала она умудрилась променять на другого. Вместе с генералом изменились и страна, народ, культура.

Да, это действительно была уже совершенно не та женщина, с которой он блуждал когда-то по волховским лесам и которую однажды, не столько в порыве любви, сколько отчаяния, брал в каком-то заброшенном окопчике буквально на виду у проходивших мимо – метрах в пятидесяти, по ту сторону кустарника, – немцев. Возможно, даже из ярости. Прощаясь с жизнью.

А еще – это совершенно не та женщина, которая, всякий раз рискуя жизнью, словно волчица, добывала для него пропитание, рыская по окрестным, простреливаемым немцами, окруженцами и сельскими отрядами самообороны селам…

«А ведь Хейди прекрасно понимала, что сегодня перед тобой предстанет уже совершенно иная Мария „Форонофа”, – вдруг открыл для себя Власов. – Знала Биленберг о зафронтовых вояжах Марии за линию фронта, о наградах, добытых вовсе не тем, чем очень часто добывали их себе походно-полевые жены многих комбатов и комдивов. О ее эсэсовском генерале знала… Поэтому и свела нас только для того, чтобы… окончательно развести. При этом была уверена, что совершенно ничем не рискует».

* * *

Оставшись в одиночестве, генерал один за другим опустошил два бокала вина, и, почувствовав, что основательно пьянеет, решил: теперь он может предстать и перед Хейди Биленберг.

– Простите, капитан, – покаялся он, вновь увидев в прихожей Штрик-Штрикфельдта. – Я ведь не знал, что вы давно успели предупредить Хейди о существовании Вороновой.

– Только потому, что меня попросили подготовить фрау Биленберг к восприятию этой информации, которая, так или иначе, дошла бы до нее.

– Не спрашиваю, кто именно попросил вас об этом.

– Имя этого человека лучше не выяснять.

«Значит, речь идет о Гиммлере», – догадался командарм. – Из знакомых Биленберг только он знал о существовании поварихи Вороновой, и только он мог попросить, а точнее, приказать Штрик-Штрикфельдту подготовить ревнивую Хейди к появлению соперницы.

– Считайте, что вы, капитан, поступили правильно.

– Будь я чуть набожнее – перекрестился бы. Я-то как раз боялся, что этим своим предупреждением подставляю вас. Когда мужчина оказывается между двумя женщинами, это пострашнее, чем на передовой, на голой равнине, под перекрестным огнем.

– Но я-то прошу прощения не потому, что вы – германский офицер, а потому…

– …Что это сделано было деликатно и по-мужски, – примирительно довершил Штрик-Штрикфельдт. – Кстати, нам, господин генерал, тоже пора уезжать.

Власов непонимающе уставился на капитана, пытаясь понять, о чем идет речь.

– Почему вы считаете, что пора? И куда мы должны уезжать?

– Париж нас пока не ждет, поэтому придется обойтись Дабендорфом. Дня на три-четыре, не больше. Впрочем, кто способен предсказать, как там все сложится.

– Только не убеждайте меня, что не знали об этом задолго до появления здесь Вороновой.

– Не хотелось портить вам свидание, господин генерал.

– Что тоже по-мужски.

– Отъезжаем через двадцать минут. Иначе не успеем к поезду. Машина уже ждет нас. Я помогу перенести вещи.

– Но не могу же я покинуть это богоугодное заведение, не попрощавшись с Хейди.

Капитан задумчиво и сугубо по-русски почесал затылок.

– Может, в данной ситуации будет лучше – не попрощавшись? Взять и уехать, а потом позвонить, написать. Пригласить в Дабендорф. Две женщины в течение получаса – это, извините, господин генерал, и вне постели тяжеловато.

– Так-то оно так, но потом это уже будет совершенно иной разговор. Поэтому лучше сейчас.

– Как минимум десять минут у вас еще найдется, – пожал плечами Штрик-Штрикфельдт. – Но задерживаться не стоит.

– В Дабендорфе что-то произошло? Или, может, в Берлине? По-моему, вы нервничаете, капитан.

– Нервничаю не я, а известный вам абверовский генерал Гелен.

– Он-то с какой стати? Теперь мы – вооруженная сила, и наша боеспособность…

– Простите, господин генерал, однако генерал Гелен уже неоднократно выражал неудовольствие вашим длительным отсутствием в штабе РОА и частыми поездками в эту хранимую Богом долину. И точно так же неоднократно Гелен требовал от меня объяснений по этому поводу.

– Почему же вы молчали, в стремени, да на рыс-сях?!

– Думал, что он отвлечется на другие проблемы и на какое-то время забудет о нас с вами.

– И никуда он не денется, отвлечется. Но это тоже так, конфиденциально, – процедил Власов и решительно направился к двери, намереваясь тотчас же поговорить с Хейди.

Марию Воронову он уже потерял. Будет страшно, если в один и тот же день потеряет и другую женщину, которую здесь, в Германии, никакая другая ему не заменит. Поскольку такая замена попросту невозможна.

Уже выйдя во двор, Власов с удивлением обнаружил, что Мария все еще не уехала: она стояла у машины, опираясь рукой о капот, а по обе стороны от нее, словно изваяния, застыли – с автоматами наперевес – рослые эсэсовцы.

«Ждала, когда ты выйдешь, чтобы еще раз попрощаться, – истолковал это ее ожидание Власов. – Может, стоит подойти и еще раз предложить перевестись в РОА? Или, наоборот, поблагодарить, что она не согласилась переходить в твою армию, спасая тебя от ревности Хейди?»

И был крайне удивлен, что Мария не окликнула его, не помахала рукой. Едва завидев генерала, она демонстративно отвернулась, молча села в машину и уехала.

– Как считаете, капитан, возможно, у нее была какая-то просьба, с которой так и не решилась обратиться?

– По-моему, она поняла, что идете не к ней, – с хитринкой в голосе прокомментировал Штрик-Штрикфельдт.

– Но зачем-то она меня ждала.

– Только для того, господин генерал, чтобы убедиться, что вы идете не к ней.

– Проверить свою женскую интуицию?

– Скорее убедиться, что в состоянии окончательно порвать с вами.