Войдя в номер, Власов увидел сидевшую спиной к нему женщину, показавшуюся совершенно незнакомой. Вальяжно откинувшись на спинку кресла, она пускала дым в потолок и так и не оглянулась – то ли не расслышала появления генерала, то ли не снизошла. Сразу же улавливалось что-то фальшивое уже в самой этой позе, которую вполне можно было назвать позой дешевой, но достаточно самонадеянной «ресторанной королевы на час».

Приближаясь к ней, Власов успел заметить: крашеные на германский манер – крученные и взбитые – волосы, закрепленные позолоченным гребнем; хромовые немецкие сапоги, черная юбка и зеленый офицерский китель с погонами лейтенанта вермахта.

Очевидно, Мария до конца намеревалась играть в абсолютное безразличие, дескать, приказали – я и пришла. Что дальше? Но стоило ей взглянуть на Власова, как сигара в руке воровато задрожала. Едва слышно ойкнув, женщина медленно, обрадованно глядя на генерала, поднялась.

– Господи, Андрей! Товарищ, то есть, я хотела сказать, господин генерал… – потянулась к нему руками, но сразу же одернула их. – Как же безбожно вы постарели!

В свою очередь Власов тоже – но лишь на какое-то мгновение – подался к ней, обнял… Однако Мария сразу же почувствовала, что это не то объятие, которым он много раз соблазнял ее там, на фронте. Что это не объятие истосковавшегося мужчины, а всего лишь оскорбительная для всякой заждавшейся женщины дань традиции: как-никак столько не виделись…

– Я все понимаю, – прошептала Мария, целуя его в гладкую, с немецкой аккуратностью выбритую шею (раньше-то он ее, щуплую, никогда толком не выбривал, всегда кустики волос торчали). – Меня предупредили.

– О чем предупредили, в стремени, да на рыс-сях? – он все же не удержался. Руки поползли по талии, ощупали вызывающе разбухшие бедра, а грудь уперлась в две мощные, по-русски ядреные груди.

«Как же она, мерзавка, расхорошела! Вот уж действительно русской бабе и плен не плен».

– О том предупредили, что у тебя здесь ихняя, из немок, – пробормотала Мария, – эсэсовка какая-то, в любовницах. Вроде бы даже родственница Гиммлера[74]…

– Кто предупреждал?

– Да этот же твой, капитан-прибалтиец.

– И здесь успел! – незло проворчал Власов. – Послал же господь! Но то, что немка эта – родственница Гиммлера, он, ясное дело, слегка приврал. Для солидности, очевидно.

– Не приврал.

– Откуда знаешь?

– Она действительно является родственницей Гиммлера.

– Да перестань, сказки все это.

– Когда меня из разведшколы отпускали, заместитель начальника тоже сказал, что звонила фрау Биленберг, родственница Гиммлера. Только поэтому и отпустили.

– Надо же!

Власов растерянно умолк, и Воронова удивленно отстранилась от него:

– Неужели ты действительно не знал об этом? Или так, понтуешь?

– Если честно, не знал. Что в родственниках у нее один высокопоставленный офицер СД – это мне известно давно. А вот о Гиммлере почему-то все молчали.

– Скрывали, значит. Может, сам Гиммлер не велел этой Биленберг родством бахвалиться.

– Странно, что капитан этот мой, ну, Штрик-Штрикфельдт, не проговорился.

– Значит, не знал или невелено было. Не смей ругать его, слышишь!

Власов грустно усмехнулся.

– Не стану, – заверил он Марию, предлагая кресло по ту сторону низенького журнального столика.

– Чего улыбаешься?

– Вспомнил, как ты еще там, во 2-й ударной, за кого только могла, заступалась. Иногда меня это задевало: как-то оно так получалось, что судьбу майоров, и даже одного полковника, повариха решала.

– И даже одного генерал-лейтенанта, – напомнила ему бывшая штабная повариха. – Причем не один раз спасала. По всякому, как могла.

– Что правда – то правда.

– А если ничего не забыл, то вспомнишь, что и двоих солдатиков от скорого и неправедного суда-трибунала твоего, а значит, и от расстрела, тоже спасла.

– Вспомнить нам есть что, на рыс-сях. Но в любом случае за немку не сердись.

– Я все понимаю. Мужчина ты еще молодой. Но почему немка? Русских к тебе, что ли, не подпускают?

– Говори нормально, здесь не подслушивают. – Но ответил все так же, шепотом, в самое ухо: – Так надо было. Политика. Без этого не пробьешься.

– А представь себе, каково пришлось мне, грудастой русской бабе, – безо всякой горечи, уже смиренно, молвила Мария.

Это ее признание как-то сразу же поставило Андрея в равное положение с ней. Дало возможность почувствовать: все, больше обвинений и упреков не будет.

– Да уж могу себе представить…

– Нет-нет, ты не думай, по рукам, как другие, все равно не пошла, – сразу же спохватилась Мария. – Не скурвилась, до офицерского борделя не докатилась.

– И даже сама стала офицером, – поспешил увести ее от этой, крайне неприятной для них обоих, темы Власов. Поскольку сам он вдруг почувствовал: «А я вот скурвился! До самого что ни на есть борделя. И даже не офицерского. Но кому об этом расскажешь?»

– Тоже, кстати, благодаря твоей бабе-немке.

– Что-что ты сказала? – потянулся к ней через стол генерал.

– Что слышал. Баба твоя, эсэсовка, позвонила кому-то там из командиров, а затем, говорят, из штаба Гиммлера позвонили и, как видишь, из унтер-офицеров – сразу в лейтенанты. Все две недели назад.

Откинувшись на спинку кресла, Власов с минуту очумело смотрел на Воронову. Затем сорвал очки и, нервно протирая их, спросил:

– Слушай, ты ничего не путаешь, не придумываешь?

– Когда мы встретились, я тоже спросила, зачем она это сделала. Знаешь, что она, глядя на мои погоны, сказала? «Отныне пристрелю каждого, кто осмелится сказать, что у генерала Власова был роман с какой-то там поварихой. Все-таки с военнослужащей из офицеров – оно как-то пристойнее».

– Видно, я действительно недооцениваю эту свою эсэс-вдову. Оборотистая она.

– Я так поняла, что баба она по-настоящему мудрая. Другая на ее месте тут же загнала бы меня в концлагерь, а то и сразу в крематорий, а эта в лейтенанты вывела. Ты вот, командармом будучи, о чине моем не позаботился, а она… – Власов поиграл желваками и промолчал. – Все я понимаю, не слушай ты меня. Какие там чины, в этих проклятых волховских болотах?! А Хейди эта твоя… Не только мудрая, но и властная. Ты, генерал, держись за нее. Меня уже, считай, нет, а она всегда рядом. И больше тебе опереться в этой чертовой Германии не на кого.

– Вроде как благословляешь.

– Хвали Господа, что хоть есть кому благословить.

– Ты права, опереться мне, считай, больше не на кого. Все остальные так: кто от безысходности, кто из страха перед гибелью…

– Война. На ней всегда – кто как может.

– Где ты сейчас? В разведке?

– Вроде бы. Сама толком не пойму. Но обучение в разведшколе через месяц завершаю – это ясно[75]. Оказалось, что у меня ко всему этому талант: и к стрельбе, и к ориентированию на местности и по радиоделу. А главное, я прошла через фронт и достаточно обстрелянная. Ну а туда, в советскую Россию, мне, как ты понимаешь, генерал, дороги уже нет. Как и тебе.

– Сейчас я формирую Русскую освободительную армию. Настоящую армию, из нескольких вполне боеспособных дивизий, а не то, что было раньше – отдельные роты да приданные вермахту батальоны.

– Слышала я о твоей армии, генерал, – безрадостно как-то сообщила Воронова. Командарму даже показалось, что молвила она это с явной иронией. Но поначалу он не придал этому значения.

– Немцы обещают позволить нам сформировать до десяти дивизий.

– Не думаю, что они решатся на такое. Боится Гитлер наших русских дивизий, где бы они ни находились. Что по ту, что по эту сторону – боится, и все тут.

– Это он раньше боялся, – нервно отреагировал Власов. – Раньше, понимаешь? Тогда у германца политика была иная, и виды на победу – тоже иные. Но теперь все изменилось. Теперь фюрер готов передать мне многих пленных, перебежчиков, даже часть остарбайтеров. И технику – тоже. Как только подготовку свою закончишь, к себе переведу.

– Нет. И не думай об этом!

– Что значит «нет», в стремени, да на рыс-сях?!

– Не пойду я к тебе, Власов. Как говорят, отходилось-отлюбилось.

– Если ты в этом смысле, то я не в любовницы тебя зову, если уж ты считаешь, что отходилось-отлюбилось. Кадрами у меня заниматься будешь, тогда уж о повышении в чине подумаем.

– Нет, Власов, не пытайся меня вербовать. Не пойду я во второй раз во «власовцы».

И опять генерала резануло это ее обращение – «Власов». Никогда раньше Мария к нему так не обращалась.

– Не пойму я тебя, Мария. Ведь теперь это уже будет наша, русская, армия! Куда ж тебе? Со своими, русскими, все же лучше.

– А мне и с теми, и с теми – по всякому бывает, – скабрезно ухмыльнулась Воронова, но, словно бы опомнившись, тотчас же согнала эту ухмылку. – Где свои, но те, что хуже чужих, и где чужие, с которыми еще кое-как можно ладить, – с этим мы, Власов, уже после войны разбираться будем. Да только хватит с меня новгородских да волховских болот, генерал, – еще жестче ответила Мария.

– Странно слышать такое от тебя, Воронова, – впервые за все время встречи назвал он ее по фамилии, как обычно называл в расположении армии, при посторонних.

Смуглолицая, широкоплечая, с округлившимися щеками, она представала сейчас перед генералом совершенно не той разбитной поварихой, которую он в свое время откровенно насиловал в сарайчике, на окраине какого-то лесного хуторка. Однако насильно Воронову пришлось брать только в первый раз, после этого она стала вести себя с такой прямотой и непосредственностью, словно они женаты уже много лет. В большинстве случаев она сама выбирала и время, и место, в котором можно было уединиться.

А поскольку сделать это в условиях штаба армии было непросто, случалось так, что они несколько раз рисковали быть застуканными на месте «преступления». Однако всякий раз Воронова вела себя на удивление храбро, а со временем оказалось, что ей попросту нравится отдаваться вот так, ежеминутно рискуя. Она словно бы не понимала, что рискует своей репутацией не она, а командарм, над боязливостью которого она еще и подтрунивала.

* * *

Однако так было раньше, там, в лесах под Волховом. А теперь перед ним стояла лейтенант вермахта. И в выражении ее лица, во взгляде, в манере держаться уже проявлялось что-то офицерско-вермахтовское – холодное, надменное и… отталкивающее.

– Может, мой отказ служить в русской армии кажется тебе странным, однако намаялась я с тобой. Так намаялась, что с меня хватит. И когда ты с остатками своей Освободительной армии вновь окажешься в окружении, но теперь уже в окружении красноармейцев, водить и спасать тебя по окрестным лесам придется уже твоей Хейди.

– Этой не придется.

– Вот видишь… – неопределенно как-то молвила Мария, а немного помолчав, добавила: – Но хотелось бы видеть, как у нее это будет получаться. Кстати, как хоть она в постели? С ней у тебя лучше выходит, чем со мной? Не ехидничаю, просто спрашиваю.

– Сейчас мы говорим не об этом, – резко осадил ее Власов. – Если передумаешь, сразу же дай знать. Не хочешь в кадровики, в разведотдел армии определю, женщинами-разведчицами командовать будешь. Сразу же «капитана» присвою.

– Я ведь уже сказала: не пойду я в твою Русскую освободительную, чтобы во второй раз «власовкой» становиться. Хватит с меня. И еще скажу тебе, генерал: не верят уже в твою Русскую освободительную. Никто не верит: ни русские, ни германцы. Припоздал ты с ней. В сорок втором создавать надо было.

– Не от меня это зависело. Не позволяли мне.

– А теперь позволяют? Знаешь, что теперь тебе позволяют? Повести десятки тысяч русских на скорую, верную и совершенно бессмысленную гибель. И вести их на эту гибель или не вести – теперь это уже зависит прежде всего от тебя, Власов. Тут уж ты свои грехи на фюрера не спишешь.

Генерал достал портсигар, открыл его, закрыл и вновь открыл. Хейди настолько резко пресекала его тягу к курению, что даже с Марией он курить уже побаивался.

– Правильно делает, что запрещает, – уловила суть его маеты Воронова. – Тем более, что она еще и врач. Но, чтобы не мучиться, лучше закури.

– Мне долго не сообщали, где тебя держат. Несколько раз пытался выяснить, но ты знаешь, как здесь…

– Да и не очень-то удобно было генералу, командарму РОА судьбой какой-то там поварихи интересоваться, – подсказала ему Воронова.

– А потом жизнь закрутила…

– … А тут еще немка. Не в обиде я, дело житейское. – Мария опустилась в кресло, но буквально через минуту вновь поднялась и потянулась к Власову. – Как думаешь, переспать с тобой мне позволят?

– Что ты: какое там «переспать»?! – возразил Власов. Его всегда поражала та непосредственность, с которой Воронова говорила обо всем том, о чем всегда принято было говорить намеками даже между мужем и женой.

– Тогда не будем дразнить гусей и изводить самих себя, – тяжело вздохнула она, опускаясь назад в кресло. Стол был уставлен двумя бутылками вина и двумя порциями лангета. Тут же лежала коробка конфет швейцарского производства. – А хочется еще раз переспать с тобой. Очень хочется. Понимаю ведь, что в последний раз.

– Сама сказала: не будем дразнить гусей. Смотри, какой стол нам накрыли.

– По нынешним временам – щедро, – перехватила его изголодавшийся взгляд гостья. – Я вот и есть не стала. Все – твое. Истощавший ты какой-то: что после Москвы, что под Волховом, что здесь. Чего так? – с тоскливой грустью осматривала его Мария, и было в этом взгляде не столько женского, сколько материнского. – Паек-то и зарплата наверняка генеральские. Ты бы не стеснялся, прикупал кое-чего.

– Какие там генеральские?! – вдруг сорвался Власов. – Мне платят, как немецкому фельдфебелю. Наравне.

– Не может быть! – ужаснулась Мария.

– Ладно, не будем об этом, – поморщился Андрей, жалея о том, что пожаловался Вороновой. – Хватает, прикупаю. Здесь, в санатории, тоже голодом не морили.

– Морить не морили, но и она, немка твоя, тоже жиреть не дает. Да не смущайся, генерал, я ведь…

– Я сказал: хватит об этом! – еще более резко прервал ее Андрей. – Долго задерживаться у меня не следует, – сказал уже спокойнее, берясь за бутылку с вином. – Разговор на рыс-сях – и тебя увезут. Как-нибудь подберем время, и уже тогда…

– Стоит ли подбирать его? Я ведь тоже… не из монастырской кельи к тебе. Генерал один немецкий, эсэсовский, наведывается. Молодой еще, под сорок. На русскую, видите ли, потянуло, на любовницу Власова.

– Что, так и говорят? – пропустил командарм мимо ушей все, что касается ее любовника.

– И не только это. Я когда там, за линией была…

– Что-о?! Тебя засылали в наш тыл?

– А тебе ничего не рассказали обо мне? – в свою очередь удивилась Мария.

– Что и когда мне могли рассказать? О том, что ты жива, я узнал полчаса назад, в подворотне санатория.

– Тогда извини, тоже особо рассказывать не стану. И давай выпьем, а то у меня горло, как песком протерли.