Народ ждал смерти царя, ждал добрых перемен. «Зажился государюшко-батюшко, ох зажился»,* — думали мужики и крестились торопливо, испугавшись крамольной мыслишки.

Русь лежала в запустении и страхе, люди пребывали в горе. Что ни война — то проигрыш, что ни поход — растрата казне. А это, стало быть, снова налоги, снова поборы. Торговлишка захирела совсем, купеческие лавки заколочены досками крест-накрест, разорены. Проторговавшись до креста на голой шее, одни сидели в долговых ямах, а иные ударялись в бега.

В городах храмовые колокола гудели набатом бесперебойно. Либо звали на пожар, либо на бунт. Мелкота голопузая расползалась по слободам да посадам, а там тоже жевать нечего. И оставалось браться за дубину да в лес.

Сперва мелкие ватажки бродяг хоронились в ближних лесах, но потом волей-неволей сбивались в огромные ватаги, и места в перелесках хватать не стало, да и страшно было — вдруг нагрянут рати, а они шутить не умеют. И приходилось бежать в заволжские леса, к инородцам. Там дебри необъятные, прокорму много, спрятаться есть где. Царь это знал, боялся — занесут туда русские люди мятежный дух, сговорятся с инородцами. А те и сами только и глядят, где своровать. Стакнутся разбойные ватаги с чувашами, черемисами — такой бунтовой пожар запалят, что от него нигде не спрячешься. И посему надумал царь (уж который раз) пожениться. Поручил тайные переговоры доверенному дьяку . Савве Фролову, чтобы тот связался с Лондоном и засватал бы в жены царю племянницу английской королевы Машку Хастинскую⁵. Царь все рассчитал накрепко: если все сойдется слава богу, то союз с английской державой укреплен будет; если бояре, псы-изменники, да холопы-мятежники поднимутся — можно будет сбежать с богатством в Лондон и дожить там свою жизнь безбедно. Это, конечно, на крайний случай. А пока царь торопил Бориса Годунова и сноху Ирину — стройте за Волгой в лесах города, силу царскую укрепляйте.

Весна в том году приходить в Москву не торопилась. Уже март на дворе, а от мороза трещат зауголки домов, сыплют березы инеем, а предрассветьем часы долги, словно зиме не конец, а начало. Выйдешь на улицу и не поймешь — не то город спит, не то дремлет. Скрипят колодезные журавли, это молодушки чуть свет берут воду. Бухают деревянными ведрами в оледенелые срубы колодцев, гремят коромыслами. Потом, покачивая бедрами, несут воду по узким, только что протоптанным в снегу тропинкам ко дворам. Встречь им идут ранние пташки — молодые ямщики. Они, заигрывая, хлопают молодушек рукавицами по заднему месту. Молодайки повизгивают, незлобно отругиваются.

Боярин Богдан Вельский, один, без свиты, тайно пробирается по улицам в хоромы Бориса Годунова. Сторож дворовых ворот на стук открыл смотровое окошко, узнал боярина, впустил.

— Борис Федорович спит?

— Встамши. Видел — по двору ходил.

— Кто спросит — я у вас не был.

— Да уж понимаю.

— Лекарь аглицкой не приходил?

— С полночи тут. Супругу-боярыню лечит.

— На вот тебе, — Богдан сунул в протянутую руку сторожа гривенник.

— Благодарствую, боярин. Не сумлевайся.

В опочивальне боярыни натоплено жарко. Больная после трудной и мучительной ночи уснула. Около нее переговариваются шепотком боярин Борис Федорович Годунов и английский лекарь Иоган Эйлоф. В Москву Эйлоф приехал давно с единственной надеждой—разбогатеть. Отменно говорит по-русски, в желании своем преуспел — в Москве у него домишко, как у боярина, и золотишка, однако, тоже немало. Лечит Эйлоф не только царя и его семейство, но и знатных бояр, князей и дьяков. В дверях показался слуга и мотнул головой. Лекарь и боярин поднялись и на носках осторожно вышли из опочивальни. В горнице их ждал Богдан Вельский. Здесь чуть прохладнее, полумрак. Ставни на окнах закрыты наглухо, посреди горницы на столе мерцает единственная тонкая восковая свечка- Борис отослал слуг, закрыл дверь, набросил крючок.

— Хорошо ли дошел, Богдаша? — спросил Годунов, присаживаясь к столу. — Пошто задержался?

— Снегопад был, боярин. Улицы занесло. Тропки заново протаптывать пришлось. Взопрел, яко мерин.

— Доглядчики не прицеплялись?

— Я без слуг, незаметно. Будто простой ^ямщик. Даже армяк надел. А ты во дворец скоро ли?

— Да вот, — Борис кивнул на дверь, — пока боярыня не оздоровеет. Неделю около нее сижу. Как там, во дворце? Государь-батюшко здоров?

— Какой там сдороф, — вместо Богдана ответил лекарь. — Сперфа ноги отекал, теперь прюхо, крудь... Рас-дулся, как пусырь.

— Назавтра баню заказал, — добавил Вельский.,.

— Паню, паню! Ему покой натопен, легкая жизнь. А

он фино пьет, как воду, про пап думает. Фечером пражни-чает, утром кричит: «Кте Ифашка Эйлоф! Кте этот сукин сын!» После пани снова орать пудет. ^

— Нет, ты уж, Иванушко, подлечи государя, как надобно.

— Кому натопно?

— Да хоша бы мне, — Вельский глянул на Эйлофа, прищурил правый глаз.—За государево здоровье я ответствую. Лекарей, знахарей я ищу. Месяц тому приволок я из печорских лесов ведунью, велела она исподнюю рубаху государя принести. Долго она нюхала ее, шептала, а по-том и говорит: «В начале весны хозяин сей сорочки отдаст богу душу». Я, понятно, нести такую весть побоялся, но Иван Василич об этом все-таки узнал и сильно огневан был. Сказал: «Если в начале весны я заболею — всем лекарям и знахарям головы снесу, а тебе, Богдашка, первому. Дак как же мне о здоровье государя не печалиться. Ты уж его подлечи. По-особому как-нибудь. И тогда получишь от меня двести рублей золотых.

— И от меня получишь, — сказал Годунов и отвер* нулся.

— За то, что я лечу косударя, мне итет жалофанье...

— Сказано тебе — ты по-особому полечи.

— Не просто, чтоб государь жив был, но чтобы на принцессе Хастинской поженился. Всем боярам, особливо мне, это желательно. Я тебе пятьсот золотых дам.

Эйлоф долго молчал, поглядывая то на Богдана, го на Бориса. Он хорошо понимал, чего хотят бояре, но их двое. А вдруг они, поссорившись, у гроба царя выдадут его. Тогда — плохо. Но Вельский прав, Иоган и сам слышал, как царь не единожды грозился обезглавить всех лекарей. Это чертова ведунья знает, чго любому тяжко больному человеку опасно начало весны. И если царю в марте будет хуже, он запросто может послать его на казнь. А если помочь боярам... И будешь жив, и деньги! Семьсот золотых! В Лондоне за эти деньги можно купить лучшую лекарню...

— Тобро. Я полечу государя по-особому. Когда, ково-ришь, будет паня?

— Завтра с утра.

— Котофьте солотые.

— Ну, вот и договорились. А теперь, пока совсем не рассвело, — по домам.

Возвратившись в покои, Эйлоф нашел царя в тяжелом состоянии. Иван Васильевич дышал отрывисто, стонал и бранился. Иоган раздел государя, помял ему грудь, потом, надрезав на руке вену, пустил кровь. После снадобья, выпитого царем с большой охотой, ему стало легче. И он сказал;

— Ты, Ивашка, вели послать за боярином Никитой .Юрьевым, пусть придет Иван Мстиславский, воевода Шуй*

ский. И Богдашку Вельского пусть позовут. Потом пусть духовник мой придет.

Лекарь ушел, царь встал с постели, перешел из опочивальни в Крестовую палату. Телу царя полегчало, но душа стала болеть еще сильнее. Он не знал, куда себя деть. Ходил по палате из угла в угол, садился за стол, принимался читать свитки, потом бросал их, подходил к окну. Такое с ним в последне время бывало часто. Звать второй раз лекаря не хотелось.

Через час званые бояре пришли в палату. Они поздоровались с царем, чинно расселись на лавки, на свои привычные места. Царь угрюмо их разглядывал исподлобья.

— Позвал я вас, бояры, вот зачем. Отныне я постригаюсь в монахи и ухожу из мира. Власть свою отдаю сыну моему единоутробному Федору. — Сказав это, царь повел глазами по палате. Бояре сидели молча. Иван Мстиславский даже гладить бороду не перестал, князь Шуйский незаметно усмехнулся в усы, Богдан поднял было брови, опустил, прикрыл веки. Только дядя царевича Никита Юрьев, вытянув шею, ждал, что скажет царь дальше. «Не верят, сволочи, ухмыляются, — подумал про себя царь.— И правильно делают. Третий раз от престола отрекаюсь—привыкли. И на сей раз душой кривлю, но надобно. Видит бог, надобно. Если умру, все будет по закону. А озодоро-вею — там будет видно».

— Вам, позванным сюда, самым верным моим боярам, вверяю я попечение моего сына. Только вам одним, и никому более.

— Бориса Федоровича надо бы, — сказал Богдан Вельский.— Ему первому около трона стоять придется. Деверь все-таки.

— Он и без опекунства постоит, коли деверь, — сердито сказал царь, а про себя подумал: «Может, разведу я Федю с Ириной, вот и не будет деверя. — Мне наследник нужен, внук». Потом начались разговоры: как опекать молодого царя, что надобно сделать в государстве. Проговорили до вечера. Вечером пришел духовник.

Ночью царя мучила одышка, он просил Эйлофа убрать отеки.

— Сии отеки, косударь, суть фодянка, ее как крофь не отфоришь.

— Иные средства есть?

— Есть, косударь. Утром, пойдя в паню, мойся толго, парься сильно — фыконяй ис телес фоду. Польше потей. Потение — есть тфое спасенье. А Пельскому Поктану я там снатобье, после пани прими. Путет польза.

Царь мылся и парился в бане четыре часа. Мойщики хлестали его вениками до изнеможения, потом завертывали в льняное полотно, выносили в предбанник отдыхать. Потом снова парили.

После бани хоть и обессилел царь сильно, но отеки исчезли, и он, уверовав в уменье Ивашки Эйлофа, без опаски принял снадобье от Вельского. Царь не знал, что пока он мылся в бане, Эйлоф подогревал ртуть, собирал ее пары в склянку и разбавлял малиновым настоем.

Лежа в постели, Иван позвал дьяка Фролова, спросила

— Зятек твой, Родионко, жив?

— Жив. Что ему сделается.

— В шахи играет?

— Силен, собака. Никто его обыграть не может,

— А почему я обыгрываю?

— Так ведь, государь-батюшко, своя голова дороже...

— Пошли его ко мне. Скажи, что я отныне не царь и голову ему сечь за выигрыш не стану. Хочу истинно свой ум испытать.

Годунов на правах постельничего одел царя в коричневого шелка рясу (отныне Иван не царь, а монах), пере* тянув ее широким кожаным поясом, на голову надел скуфейку, какую носили все монашеские послушники. Богдая Вельский в Сводчатой палате поставил к рундуку етолик с шахматами, привел туда Родиона Баркина- Царь сел на рундук, застланный шкурами, Родион — на стул. Началась игра. Баркин, поверив своему тестю, решил играть честно и каждым ходом прижимал королевскую фигуру в угол доски. Царь сразу почувствовал, что он проигрывает, и чем дальше шла игра, тем больше ошибок он делал. Застучала кровь в висках, учащенно забилось сердце. Стало трудно дышать. И не успел Баркин произнести слово «мат», как Иван вздрогнул, выпрямился и упал навзничь, на рундук.

— Лекаря! — истошно крикнул Вельский.

— Духовника! — еще сильнее заорал Годунов.

По палате забегали, засуетились слуги. Баркин стоял бледный.

— Убирайся ты! — Богдан толкнул его в спину. — Пока жив!

Годунов и Вельский остались вдвоем. Царь хрипел, на губах появилась пена.

— Что смотришь, Борис, — зашипел Вельский! — Очнется ведь. И тогда нам...

— Ты сам. Я не могу.

— Вот мякиш! ЕгЪ надо было придушить сразу после казанского взятия — иное было б дело. Теперь не оплошаем!

— Ты первый...

— На плахе будем препираться, не здесь.

Богдан подошел к рундуку, сжал кистями шею царя с двух сторон. Годунов положил ладонь на губы царя, надавил сильно. Иван дернулся, затих.

Вбежал Эйлоф, приложил ухо к груди Ивана, сказал окружившим рундук людям:

— Финиш.

Пятидесятилетнее царствие Грозного кончилось.

Ирина никогда не верила своему свекору. Пусть в последнее время он называл ее будущей царицей, приблизил к себе — она всегда была настороже. Знала, характер царя изменчив: сегодня он называет тебя дочерью и царицей, а завтра может застричь в монашескую* келью. Даже после поручения заботиться о построении города на Кокшаге она не укрепилась в вере и начала ходить в Разряд только для того, чтобы не огневать государя. И вот теперь свершилось! Ее Феденька провозглашен царем, она царица, и сегодня мужа венчают на престол. Она почему-то совсем не боялась боярских козней, не страшилась превратностей царской власти — перед нею и Федором стоял могучий ее брат. Она верила, Борис в обиду их не даст, да и сама решила помогать мужу во всех его делах неистово. Ирина была сегодня радостна и торжественна.

Был на исходе май, день выдался солнечным, безветренным. Только что отцвела черемуха, и началось теплое, ласковое лето. Царская семья встала рано — началось одевание по чину. Ирину и Федора одевали в разных палатах. Молодого царя раздели донага, но тут вышла заминка. Руководил одеванием Борис Годунов, он повелел вместо льняного белья принести шелковое. В палате было тепло, но Федору почему-то казалось, что он застыл:

— Озяб я, шурин, — хныкал царь. — Мурашки по телесам бегают. — Он стоял посредь палаты сжавшись, прикрыв ладонями рыжеватый лобок. Наконец, принесли шелковое белье, поверх него одели богато расшитую белую рубашку. Под бархатный, широкий, унизанный жемчугом пояс одели камчатый зипун, на тафтяной подкладке. Поверх зипуна надели царский становой кафтан с жемчужны-

. ми запястьями на рукавах. И в накидку (чтоб легче ходить по переходам дворца) было наброшено на плечи платно из парчи тканной золотом, убранное драгоценными каменьями и жемчугом.

— Плечи больно, шурин,—жаловался царь.—Уж больно платно тяжело, легче нет ли?

— Терпи, государь, — Годунов усмехнулся. — Впереди бармы будут, они намного тяжелыие. А про шапку Моно-маха я уж не говорю. Терпи.

Долго вели Федора по переходам дворца в царскую семейную молельню — Благовещенский собор. Здесь царя ждала Ирина.

Служба у Благовещеньев была недолгой, но царь уже и здесь утомился, и в Архангельский собор его вели под

руки. Здесь царскую чету ждал митрополит и высшее духовенство — снова было моление. Дорога между Архангельским и Успенским соборами, через площадь, устлана коврами и дорогими тканями. По обеим сторонам сплошной золоченой стеной стояли князья, бояре, дьяки. За знатью чернела толпа вплоть до кремлевских стен.

Федор горбился, запинался за ковры. Годунов и Мстиславский удерживали его с двух сторон:

— Головку подними, государь, — шептал Мстиславский.— На тебя вся Москва смотрит. Ты теперь самодержец Российский.

Успенский собор в сиянии свечей. От людской тесноты, от кадильного дыма и резкого запаха воска в храме душно. Гремит хор певчих.

А по площади к храму — шествие. Впереди причетник с фонарем, за ним попарно дьяконы с большими крестами и хоругвями. За хоругвеносцами священники с иконами, дьяконы со свечами и кадилами. Далее, тоже парами, шли архиереи, за ними хор отроков, два диакона — один с патриаршей свечой в полпуда, другой с крестом высоким в два аршина. Митрополита Дионисия, как и царя, с двух сторон поддерживают иподиаконы. Золотым крестом осеняет он народ. За патриархом через порог храма провели царскую чету. После царской свиты в собор хлынули князья, бояре, толкаясь и тихо бранясь из-за мест. Простому черному люду в собор не попасть. Его место на площади. Но зычный голос Дионисия слышен и здесь:

— Троица пресущественная и пребожественная и преблагая! Направи нас на истину свою и настави нас на повеления твоя, да возглаголем о людях твоих по воле твоей. Осени венцом твоим божеским на Российское царствование славимого милостью и хотением твоим раба божьего Федора Иоанновича и вручи ему скипетр престола нашего, вручи державу ему крестоосененную, назови его великим государем, царем и великим князем всея Русц. Да будет славен самодержец Владимирский, Московский, Новгород ский, царь Казанский, царь Астраханский, государь Псковский и великий князь Смоленской, Тверской, Югорской, Пермской, Вятской, Болгарской и иных земель государь, и великий князь Новгорода, Низовские земли, Черниговской, Рязанской, Полоцкой, Ростовской, Ярославской, Белозерской, Угорской, Обдорской, Кондинской и всея Сибирские земли и Северные страны повелитель, и государь отчинный земли Лифляндские и иных многих земель государь.

Гремят хоры, возносятся к куполу храма славопения, и воздевает патриарх на голову Федора шапку Мономаха,

два архиепископа кладут на плечи молодого царя тяжелые бармы, вручают в правую руку скипетр, а в левую — державу.

У Федора кружится голова, в уши врываются громкие возгласы «многая лета царю Федору Иоанновичу, многая лета!», от тяжести шапки Мономаха болит шея, пудовые, осыпанные каменьями и жемчугом бармы ломят плечи. Торжественное молебствие идет бесконечно долго, руки с' скипетром и державой на весу немеют, болят ноги. Чувствует молодой царь, что вот-вот упадет, выронит из рук державу, и не быть ему царем. Он вскидывает взгляд на Бориса, протягивает ему державу, шепчет: «На-ко, шурин, помоги малость, тяжко мне». Качнулся скипетр, его еле успел подхватить Мстиславский, упал бы на плиты храма Борис принял золотой шар с крестиком наверху, передал его Ирине, подхватил царя под руку, Мстиславский кивнул головой патриарху. Дионисий торопливо осенил Федора крестом, сунул крест соборному ключарю и двинулся к выходу. Венчание на царство окончилось. Богдан Вельский

• за процессией не пошел. Он перекрестился, глядя на иконостас, подумал: «Это хорошо — царь слаб и ничтожен. Боярин Никита стар, то и гляди помрет, Мстиславский горяч и честен, его можно легко отодвинуть в сторону. Шуйского пошлем воевать... Ах, если б не Борис, всю власть в свои руки я взять мог бы».

При раздевании во дворце царь немного отдышался, воспрянул духом. Вспомнил слова Мстиславского: «Ты теперь самодержец Российский», но не обрадовался этому, а испугался. «Самому всю Россию держать придется. Мне ли, если я скипетр не удержал? Только на одного Бориса надежда. Надо бы его чином повысить, долго ли ему царские подштанники подавать». Борис будто прочитал мысли царя, сказал:

— Прости меня, великий государь, и позволь мне на пиру не быть.

— Пошто так?

— Сегодня пир, завтра похмелье, а у меня дел невпроворот. Иные заботы совсем неотложны. Стало ведомо — на окраины наши снова рать крымская идет. А столицу наводнили воры и разбойники, пожары тушить не успеваем. То и гляди мятеж вспыхнет.

•— А чего князь Иван Туренин смотрит? Ему спокойствие города охранять поручено.

— Князь больше мед-пиво пьет, заменять его надобно.

— И замени.

— Всюду мне не успеть. Чин мой хоть и почетен, но

хлопотен. Я, как постельничий, все время около тебя повинен быть. То одеваю, то раздеваю, то в постель укладываю.

— Я уж думал об этом, шурин. Напишу указ — я жалую тебя чином конюшего. А на пир приходи. Не придешь— люди бог знает что подумают.

— Спасибо, государь.

На пиру Федор был недолго. Сославшись на усталость, он ушел. Борис раздел его, уложил в постель. Царь отослал его на пир, велел быть около Ирины, чтобы было ей не скучно, и чтобы люди не сказали, что царицу оставили на пиру одну. Как только Годунов ушел, царь покинул постель, оделся и вышел из дворца. Пересек площадь, остановился у колокольни Ивана Великого. Сторож преградил ему дорогу, но, узнав царя, скинул с двери замок, распахнул створку.

Федор долго взбирался по крутым скрипучим лестницам, несколько раз отдыхал, присев на ступеньки. Он понимал, что творит сейчас что-то очень недостойное его сана, но ничего поделать с собой не мог. Его неудержимо тянуло наверх, к колоколам.

В широких окнах колокольни шумел ветер, в небе светила яркая летняя луна. Царь глянул в окно, и у него зашлось сердце. Перед ним лежала освещенная луной Москва. Блестели серебром реки, справа горбились Воробьевы горы, а дальше, насколько охватывал глаз, темнели беско-конечные леса и поля. «Господи,— подумал Федор,— сколь необъятна земля наша, все это мое, за все я ответствовать должен, всем управлять. Боже! Дай мне сил, разума, крепости!» И только сейчас, в этот миг, он почувствовал себя по-настоящему царем. Порыв ветерка качнул язычок маленького колокола, он слегка зазвенел. Федор продел пальцы в связку веревок, хотел дернуть, ударить в колокольцы, но удержался. «Достойно ли царю, как простому звонарю... не дай бог, узнают люди!» Потом пришла другая мысль: «Пусть узнают! Царь я или не царь!» И рванул бечевки на себя. Серебристо зателенькали колокольчики, рассыпая свой благовест над ночной летней землей. Потом тенькнула троица средних колоколов, грянул густым дрожащим голосом большой колокол. И пошло, и пошло!

Ворвались в люк колокольни люди, остановились, пораженные, что-то закричали. Царь не услышал их, да, наверное, и не увидел .Он склонил голову на плечо, блаженно улыбался, правой рукой дергал за язычки малые колокола, левой средние. Топал ногой по доске, прилаженной к бечеве большого колокола. Люди, пятясь, один за другим исчезли в люке. Над Москвой плыл благовест, и мало кто знал, что появился у людей царь-звонарь и пойдут теперь в державе перемены.

III

Годунов сказал царю правду —в середине лета Ислак? Гирей-хан послал на южную границу Руси двухтысячное войско, и воевода Крюк-Колычев в стычках погубил поло»-вину своей рати. Крымские разбойники были отброшены, но, не дай бог, если набегут снова, чем их тогда отбивать? «Пусть Богдашка над этим голову поломает, — подумал Годунов. — Спесь с него тогда и осыплется». Мысль была не пустяшной — Богдан Вельский встал над боярской думой главой и начал покусывать Годунова. И только общая вина перед убитым государем не давала ему вышвырнуть Бориса из думы, отвести его от царя. Надобно было Вельскому перья поощипать.

— Южные окраины нам особливо надо беречь, — сказал на думе Вельский. — Ия думаю, стоит послать Крюк-Колычеву четыре тысячи ратников.

— Четыре тысячи! — Годунов поднял руки над головой. — А где их взять, если мы полки чуть не по пальцам считаем?

— В Смоленске у князя Голицина три тыщи ратников задарма хлеб жрут, в Чернигове у Ивана князя Долгорукого столько же, и в Луках Великих у князя Гачарина затишье — их всех ополовинить, вот и четыре тысячи.

— Ой, мудр ты, Богдан Васильевич, ой, мудр. А про шестьдесят тыщ жолнеров Батория, что нависли над нашими западными границами, ты забыл? А може, и не знал совсем, что Стефанко войну на нас готовит? Крымские воры наскочат, пограбят да убегут восвояси, а Баторий берет города навечно, накрепко.

— Нет, города сии оголять немыслимо,—шумели бояре.

— Может, из Олатыря, Нижнего Новгорода али иэ Орзамаса? — неуверенно предложил глава думы.

— Бунтовых инородцев куда девать? Еще покойный государь повелел за Волгой строить три крепости: кокшай-скую, яранскую да санчурскую. Туда десять тысяч посылать надо, а не брать. С северских уделов тоже ни одного ратника не возмешь, там свейский король Юхан на нас ножи точит.

— Что же делать?

И бояре, и Вельский разводили руками.

— Отдайте южные рубежи на мое попеченье, — предложил Годунов.

— Что ж, ты их грудью своей заслонишь? — ехидно спросил Вельский.

— У меня, Богдан Васильич, окромя груди еще и ум есть. И об этом бояры знают. Я надеюсь не только рубежи сберечь, а в Бахчисарае нашего доброхота на трон поставить. Если мне, конешно, бояры поверят.

Дума решила Годунову поверить. Многие бояре знали, что. от нашего посла из Крыма был у Бориса гонец Ми-шурин.

От него узнал Годунов, что началась в Крыму междоусобица и что Гиреи режут друг друга. Ислам-Гирей убил своего старшего брата Магмет-Гирея и занял его трон. Сыновья Магмета, Мурат и Саадет, возвратились из набега, Ислама из Бахчисарая прогнали, казну его ограбили, начали трон делить. Ислам тем временем пожаловался турецкому султану. Тот сразу к берегам Крыма — эскадру с войском. Пришлось Мурату и Саадету бежать к ногайцам.

Борис выслушал Мишурина и сказал:

— Как ты думаешь, уживутся братья на Каспии?

— Ни в коем разе. Да и ногаи им долго быть там' не дадут.

— По-твоему, какой из братьев умнее?

— Конешно, Мурат.

— Тогда беги в ногайские степи, найди Мурата и скажи, что русский царь его жалует и ждет в гости.

Через месяц стало известно: в Москву* едет Мурат-

Гирей.

...Мурат-Гирея решили принимать в Теремном дворце, в Престольной палате. Ее только что заново расписали ярославские мастера: на бордовом фоне передней стены, над тронным креслом, изобразили двуглавого орла с державой и скипетром в лапах.

По стенам золотом пустили травчатую роспись, а под гербом по обе стороны написали, золотом же, двух рыкающих львов,. По сводам палаты римскими красками нарисовали двенадцать апостолов Христа. Лавки и рундуки вынесли, вместо них, по европейскому образцу, поставили стулья с высокими спинками, а сиденья и спинки обили цветной кожей, а по ней вышили золотыми нитками невиданные по красоте цветы. Хоть был Мурат опальным ханом, но честь ему решили воздать большую. Хотя бы потому, что это был для молодого царя первый иноземный прием.

Царя Федора посадили в угол, в тронное кресло. По сторонам, на стульях, — царица Ирина и Годунов. Бояре— вдоль стен.

Мурат-Гирей вошел в палату твердым шагом, рука — на эфесе сабли. Его принимали как друга, и оружие оставили при нем. Большая голова побрита, усы опущены вниз, подбородок тяжел. Глаза черные, крупные, брови вскинуты. Он встал перед троном, склонил голову.

Царь. Хорошо ли доехал друг наш Мурат-Гирей?

Мурат. Слава аллаху, доехал я хорошо. И приветствую царя Руси душевно.

Царь. Ия приветствую тебя. Хорошо ли поживает брат твой Саадет?

Мурат. С братом с нашим мы не в дружбе.

Царь. Отчего так?

Мурат. Двух баранов в одном котле не сваришь.

Годунов. Хорошо ли правит наш недруг хан Ислам-Гирей?

Мурат. Этот шайтан отравляет свое правление ядом глупости. Призвал он в Крымский юрт людей турецких, они опустошили Крым, от янычаров идет насильство и убийство великое. Поданные властью Ислама тяготятся, они желают иного хана.

Годунов. Кого?

Мурат. Саадет-Гирея. Он шлет туда льстивые, обманные письма, натравливает на меня ногайцев. Мне там жить тяжело.

Царь. А ко мне на службу ты не пошел бы?

Мурат. Где служить?

Годунов. Про ханство Касимово знаешь?

Мурат. Слышал.

Годунов. Дадим тебе землю на украинных рубежах. Будешь от хана Ислама те земли беречь, войной пойдет если. Войска у тебя много?

Мурат. Пять тыщ. Но каждый мой джигит пятерых стоит!

Годунов. При удобном случае на Ислама войной сходить можешь.

Царь. Верно. Мы поможем. А с братцем ты бы не ссорился. Ему бы мы Астрахань беречь поручили.

Мурат. Не советую, государь. Он всегда, вступая на тропу добра, берет в спутники зло. Я хочу упредить вас: Саадет по наущению ногайцев послал под Казань Муслу Аталыка с джигитами.

Царь. Зачем?

Мурат. Астраханские мурзы властью твоей тяготятся. Задумали они вместе с казанцами сбить одно ханство, от твоей управы- уйти, а ханом хотят сделать Саадета. И будет тот Аталык мутить черемис и других инородцев, подго варивать их к бунту против тебя. Оберегись, государь.

Царь. Спасибо за упреждение.

Годунов. Из слов твоих видно: служить ты нам хочешь.

Мурат. Буду служить. Только...

Годунов. О всем ином завтра договоримся. Ныне же государь утомлен.

Когда Мурат вышел, Вельский сказал недовольно:

— Поставим лису кур караулить. Он же с ханом Исламом может стакнуться, вот тогда будет защита южных рубежей.

Бояре Вельского не послушали, сказали, что Мурат Ис лама ненавидит, и боярин Годунов мудро поступил, позвав Гирея на службу государю.

За ужином у царя Борис сказал Ирине:

— Про Аталыка слышала? Что из этого следует?

— Крепости надобно ставить немедля. Сперва на Кокшаге, потом на Санчурине...

— И не только там. Повели, государь, — обратился он к Федору, — спешно послать в Астрахань два полка, и пусть там князь Федор Лобанов да Борис Мезецкий ставят крепость каменну, ибо старая, деревянная, обветшала.

— Повелю. А Саадет не помешает? У него, я слышал,

войска больше, чем у Мурата.

— Верно, государь. Чтобы оного не случилось, мы на время пошлем туда Мурата. Он своему милому братцу глотку порвет, если тот...

— А как же южные рубежи? — спросила Ирина.

— Подождут. Туда теперь Ислам не пойдет. Ему не до того. И еще: на переволоке меж Волгой и Доном надо поставить крепость супротив ногайцев и крымцев. И пусть заботится о построении острога сего великая царица.

— Верно, шурин, верно! — царь заулыбался и, повернувшись к жене, промолвил: — Пусть эта крепость будет твоей, Иринушка, и назовем ее Царицын острог. Ладно ли я придумал, шурин?

— Я, государь, рад этому не менее твоего. Если бы мы успели в эти годы поставить крепость на Тереке, то нам не токмо ногайцы али крымцы — нам весь Османский султанат был бы не страшен.

Через день был большой прием. В Столовой палате около царского кресла стояли рынды в белых одеяниях с се-кирками на плечах и один конюший, и боярин Борис Федорович Годунов. На большой лавке воссел один боярин и князь Иван Федорович Мстиславский. Никита Романович оказался болен, а Богдана Вельского почему-то в список приема вписать забыли. На кривой лавке сидели бояре Дмитрий Годунов, Степан Годунов, дворецкий Григорий Годунов, Иван Годунов, князь Дмитрий Шуйский да сыновья царева дяди Федор и Александр Романовы. Мурат со свитой сидел за отдельным гостевым столом. На приеме был зачитан указ о строительстве новых крепостей.