Пока шло лето, пока было тепло, ногайцы жили спокойно, привычно, Черт-те чем питались, коней своих кормили травой, ветками, даже мхом, спали, где застанет ночь, и мурза Аталык об этом мало заботился. Но когда начались дожди, холода, когда кони всю траву вокруг Ярандаевых земель выглодали, начался ропот. Пришел сотник Аббас к Аталыку:
— Ты знаешь, премудрый мурза, наши люди всю жизнь войной живут, а мы больше года на подножном корму топчемся. Воины твои сюда за добычей пришли, а им скоро покрышки от седел жевать придется. Уйдут они от нас. У Демерджи тоже ватажники бунтуют. Мы не посылаем их никуда, грабить не отпускаем, они уж желуди начали жрать. Уж разбегаются понемногу, и атаману их не удержать.
— Я бы давно войну начал, но я знака от хана жду. Мы в один раз начать должны. Он из Крыма, я из лесов. Да и черемисы еще не собраны.
— Тамга властителей Гиреев, да сохранит ее аллах вечно, переходит от одного хана к другому иногда трижды в год. Мы сидим, знака ждем, а хана того, может быть, уже нету. На троне другой сидит...
— Один я этот край не удержу, Аббас! Русских я смогу выгнать, но если царь пошлет сорок тысяч, меня тут раздавят/
— Верно, могучий. Но зачем бо'лыиую войну, начинать? Вот стало тебе известно — русские заложили крепость. Им ведь надо помешать стены возводить. Давай малый байрам им устроим, крепость за одну ночь захватим, удерживать ее не будем. Все там спалим, разломаем, обозы пограбим, может, пушки отнимем и на рассвете — айда!
— Ты уж один раз так «айда!» кричал? Еще три раза нам с тобой крикнуть осталось. Войска у нас мало, храбрый мой Аббас.
— Дай мне русскую ватагу, дай четыре сотни джигитов, и я разрушу недостроенные стены, привезу русский обоз и пушки.
— Говори, что надумал?
— Я ватажников вперед пущу. Через реку, прямо на стены.
— Лед молодой еще, не выдержит. Утопят их русские всех до одного.
— Не жалко, пусть топят. Они долго в воде барахтаться будут, пока их со стен русские добьют. Я две сотни в обход слева пошлю, две сотни справа сам поведу. Русские, я знаю, в темноте воевать не умеют, они пока глаза протирать будут, я уж свое дело сделаю.
— Ладно. Бери Демерджи, бери четыре сотни. Но если снова на засаду нарвешься — живым не возвращайся.
— Засады не будет. Никто кроме нас двоих об этом не знает.
— Ватажникам можно и не говорить, но Ярандаю сказать придется.
— Зачем?
’— Твоя задумка большой изъян имеет. Демерджи не дурак. Он знает, что лед еще слабый. Он на лед не пойдет, да еще ночью. Он назад убежит, в лесу рассеется. Но если мы Ярандая сзади пошлем, да с ним сот пять охотников со стрелою, тут Демерджи поймет — надо лезть в воду.
— Ярандаю верить можно?
— Он не меньше тебя русских пограбить хочет. Жаден, как волк. Когда думаешь начинать?
— В следующую субботу — на воскресение. Русские в этот день в бане моются, чарку пьют, спят крепко.
— В субботу, так в субботу.
Ярандай раньше сладким речам мурзы верил, сваей мечте тоже верил. Думал, приведет мурза четыре тысячи, поднимутся все черемисы, хан со стороны Волги ударит— не устоять царю. Тогда не только земли Оно Морко, но все междуречье его будет, мурзой станет Ярандай, Аталык — ханом Казани, а то и Крыма, будет. Ах, какие были мечты. Сладкие мечты.
Теперь лоб у Ярандая поостыл. Одну тысячу Аталык погубил, и, казалось, жалеет об этой потере больше Ярандай, чем мурза. Сейчас у Аталыка тут пятьсот ропчущих конников всего, тысячи, которые на Каме и на Волге, он не зовет, от хана вестей давно нет. А русские на Чыкме город строят, на Топкаевом месте город строят, в Казани полки держат, в Нижнем городе рати стоят, во Свияжске войск полно. Так, пожалуй, просчитаться можно. Мурза, как весенний снег, вскочит в седло — и нет ногайцев. Вот тогда Топкай на него аркан наденет и к русскому князю приведет. А у того разговор короткий.
День думает Ярандай, ночь думает, а наутро приходит к нему Аббас и говорит:
— Три сотни охотников поднять сможешь?
— Зачем?
— Русскую ватагу надо испытать. Чтобы в бою не подвели.
— Как?
— Пошлю ее на стены крепости через реку. Ты с охотниками сзади толкать их будешь. Если побегут — стрелу в спину.
— Ну а если не побегут? Если на стены пойдут? Что мне делать?
— Мало-мало русских пограбите и домой с добычей вернетесь.
— Но у русских пушки, пищали. Они перестреляют нас, как в прошлый раз.
— В прошлый раз вас никто не стрелял. А ты так совсем в кудо спал. Пора, друг мой Ярандай, языком воевать кончать. Ватажники на словах грабить рвутся, твои черемисы только кричать пока умеют, ты тоже ждешь, когда тебе Аббас пленных приведет, зерна притащит. Вот теперь мурза хочет узнать, как русские бродяги воевать умеют, как Ярандай за свою землю заступится. А про пушки ты не думай. Русские в темноте воевать не умеют. Пока они пушки свои наведут, ты должен, пограбив обоз, успеть убежать.
— Да, — согласился Ярандай.—Когда-то начинать надо.
— День тебе мурза укажет. Людей готовь.
— А ты с нами пойдешь, храбрейший?
— Нет. Мы с мурзой от хана вестей ждем.
Илейка понял, теперь они никакие не ватажники, те-. перь они пленники. Своих пятьсот конников мурза привел к болоту, расставил сотни вокруг, коней, что вначале дали, отнял, людей из лагеря выпускает по 3—4 человека, чтобы желудей набрать. Люди от голода пухнуть начали, и стали ватажники наседать на атамана. Дениска, даже Андрейка— и тот с ним заодно, предлагают подняться всем-в един миг, вырваться в лес, а там за дубины, за топоры. Лучше от сабли ногайской загинуть, чем от голода подыхать. Стал атаман искать выход и, наверно, послушался бы Дениса и Андрея, но в одну из ночей появился у него в землянке Ярандай. Он стряхнул с кафтана грязные листья, отдышался, сказал:
— Хорошо тебя мурза оберегает. Чуть прополз. На брюхе.
—- Тебе-то, чай, никуда дороги не заказаны. Зачем пришел?
— В гости, атаман, в гости. Если ты сам не приходишь...
— Вынюхивать, поди, послан, а?
— Нет. Чего у тебя нюхать? Опенки сушеные и то, я знаю, все поели. Я кое о чем спросить тебя пришел. Можно?
— Спрашивай?
— Кобыла у тебя жива?
— Какая кобыла?
— На которой Айвика к князю скакала.
— Она к отцу ездила, а не к князю.
— Неправда. Я туда своих людей посылал, они все узнали. Она сперва на старый илем русских привела, а потом уж в Топкай-энгер_поехала. И посылал ее к князю ты! Только ради чего, не понимаю. Ведь князь тебе враг!
— Значит, ты мурзе об этом донес, а он запер нас тут подыхать.
— Мурза про это не знает, я один знаю.
— Зачем ты все это говоришь’ мне?
Ярандай приблизился к атаману, проговорил шепотом:
— Мурза новый город воевать хочет. Наверно, в субботу.
— Давно пора, — Илья сказал это, а сам подумал: «Какую-то хитрую загадку заплетает Ярандай, не опростоволоситься бы». — Нас с собой брать думает?
— Вчера у меня Аббас был. Велел триста охотников собрать. Сказал: «Ватагу Демерджи испытать надо. Пусть они на стены полезут, посмотрим, какие они вояки». — «А если не полезут?» — спросил я. — «Ты за ними пойдешь. Стрелами их постреляешь».
— А сам. мурза пойдет?
— Сказал, дома остается.
— Врет, я думаю.
— Хитрит. Если я вас не постреляю, он меня саблями. Вот я к тебе и приполз тайно — надо мурзу перехитрить!
— Дай подумать.
— Некогда думать! Я у тебя ночевать не буду. Я мурзе сказал, охотников собирать пошел. Не приведи аллах, если он узнает, что я здесь.
Илья не поверил Ярандаю. Мурза через него ватагу испытывает и атамана.
— Послушай, Ярандай. Зачем нам с мурзой хитрить? Его джигиты, твои охотники и мои ватажники для того тут и собрались, чтобы с русскими воевать. И он прав, что хочет нас проверить. Давай сходим на город, Покажем мурзе свою силу, да и вся недолга.
— Какой я дурак был, что тебя и твою ватагу чуть не год берег, хранил. И ты тоже дурак. Два дурака в одном месте, это шибко много. Где мы с тобой силу покажем? Лед на реке тонок, перед стеной города — голое место. А у князя пушки, пичалы, стрелы. Он нас в реку загонит, утопит всех до одного. На наших костях мурза победу себе добудет!
— Как?
— Пока князь нас в реке топить будет, мурза своих конников в обход пошлет, а потом князю в спину ударит.
— Ты меня дураком назвал. Тогда сам скажи, что нам делать, если умный? Чай, не зря пришел?
— Русских надо упредить еще раз!
— Тебе-то какая корысть их спасать?
— Совсем, Илейка, у тебя* ума нету! Я не русских спасаю; себя спасаю. Если князь про обход узнает, он плюнет
на нас, трогать не будет, все пушки назад повернет. А я те места знаю, выведу всех на старые русла реки, скажу потом мурзе, что заблудился. И все до одного целы будем.
— Если тебе это нужно, то и упреждай.
— Врешь, Ярандай! Ты^же знаешь, что я тут как мышь в мышеловке, и никак никого упредить не могу. И послать у меня некого...
— Дочку пошли.
— У нас дитя на руках хворое.
— Я знаю, это не ее малайка. Бросай в болото и все. Моих охотников хотят погубить, твоих ватажников хотят утопить — тебе их не жалко? Какую-то сопливую малайку жалко, все равно ее смерть ждет!
— Почему?
— Мурза хитер. Чтобы ты ему не изменил, он Настю твою в залог оставит и этим тебе руки и ноги свяжет. А если ты ее к городу пошлешь...
— Ее на первой лее версте пристрелят.
— Любого парня пошли!
— А дорогу он знает?! Да и если было бы можно, не
послал бы. ч
— Почему?
— Потому что, если князь мурзу размечет, — нам тут не жить. Меня он первого на осину вздернет. Ты погубить меня перед мурзой пришел, это даже козе понятно. Если и впрямь мурза нас на город хочет послать,—передай ему, мы готовы воевать. Нам сидение взаперти до тошноты надоело.
— Ну, Илейка, дубовая башка, когда в реке тонуть будешь, Ярандая вспомнишь!
— Выплывем, даст бог!
— Смотри, если про наш разговор мурзе скажешь...
— Ты у меня не был.
— Зачем кричишь? Тихо говори. Совсем тихо!
После ухода Ярандая атаман до ломоты в голове думал об истинной цели прихода этого хитрого и лукавого черемисина. И о Настиной судьбе. Почему он раньше не думал о дочери? Конечно же, мурза не отпустит ее с ним. Да если бы и отпустил, куда она с ребенком на руках? Потом решил позвать друзей: ум хорошо, а два — лучше. Пришли по зову Ермил, Андрейка, Дениска и Настя. Илья пересказал им весь разговор с Ярандаем от слова до слова. Мужики начали чесать в затылках. Первым" заговорил Ермил:
— Если, атаман, тебя испытывать приходили, то мурза непременно мешок, в который нас посадил, приоткроет. Будут сюда шастать ногаи, за кобылой твоей следить и за Настей. Ты правду Ярандаю сказал: окромя ее да тебя туда дорогу никто не знает. В лесу в трех соснах заблудиться можно, а до Кокшаги верст сто, поди, будет?
— Поболее.
— Это с одной стороны. А с другой, видно, и впрямь
мурза нас под стены бросить хочет. Потому как самая пора пришла. Уж больно хитро придумано: нас под пушечки
посадить, чтоб к русским не переметнулись, а сам будет князя со спины да боков щупать. Шибко похоже,, что Ярандай не врет.
— Кинет нас мурза под стены али не кинет, — сказал Ермил, — но наших упредить все (?дно надо. Ой, как надо. И для них была бы польза, и для нас.
— Стало быть, кобылу трогать нельзя? — спросил Дениска.
— Ни в коем разе.
— А если Параню?!
— Про лосиху-то мы и забыли!
Все враз подумали о чудесной находке Дениски. Лосиха своей тушей да огромной головой напугает любой ночной дозор. Ее пропустят непременно, о ней ногайцы не знают и не будут следить, есть она в ватаге или нет.
— А я, — продолжал Дениска, — привяжусь к ней под пузо, кто меня в теми-то заметит, а?!
— Так путя тебе, Дениско, не ведомы, — сказал Ермил с сожалением.
— Мать твою за ногу! А голова у меня только для шапки, да! Пусть атаман сутки без продыху мне про ту дорогу долбит — неуж не запомню?
И все решили: Параню можно испытать.
Висеть под животом у лосихи неудобно. Параня то и дело останавливается, недоуменно загибает свою длинную шею, просовывает голову меж передних ног, шумно нюхает Денискину голову, как бы спрашивая: «Чего это ты, мой добрый хозяин, придуриваешься?» Дениска шептал: «Пошла, Параня, пошла. На волю, на волю». Неловко было и лосихе, она раза два попыталась лягнуть Дениску задним копытом. Но он присосался к подпругам, как клещ, и не отрывался. Дело спас лосенок. Он, почувствовав свободу, взбрыкнул задними ногами, тряхнул большой головой и побежал к перешейку. Лосиха, переваливаясь с боку на бок, пошла за ним.
Мурза, чтобы не обижать ватажников, охрану велел ставить поодаль от перешейка, и четверо воинов сидели по обеим сторонам дороги в ста саженях от мостика. Пока два сторожа бодрствовали, два других спали. Опасности большой не было, вокруг всего болота таких постов была натыкано множество. Параня, перейдя через мосток (он теперь не поднимался), сразу набросилась на ветки. Де-писка в последнее время кормил ее скудно, и она хватала ветки жадно. Но лосенок, после стойловой тесноты почуяв простор, побежал дальше. Лосиха двинулась за ним снова. Поторопившись, она не заметила дозорных, -сбила их передними ногами и, когда ногаец пронзительно и испуганно взвизгнул как поросенок, бросилась бежать. Дениску било лодыжками передних ног в голову, но он держался. Ошарашенные дозорные приняли темную громадину за шайтана и долго не могли прийти в себя.
Прокачавшись под животом у лосихи версты две или три, Дениска решил оторваться, оглядеться и отдохмуть. Он скатился на жухлую, покрытую инеем траву, вскочил на ноги и сунул руку в карман, чтобы дать Паране кусок хлеба. Но не успел. Вдруг вдали призывно и тревожно закричал лосенок, и крик его словно хлестнул лосиху. Мотнув головой, она крупными скачками помчалась на зов. Дениска побежал за ней и увидел далеко, верстах в двух по просеке, мерцающий в ночи костерок. Там что-то происходило. Ревела лосиха, раздалось несколько человеческих вскриков, потом все стихло. Дениска бросился туда.
...А случилось все просто. Лосенок за всю свою короткую жизнь видел от людей только добро и ласку. И тут, наткнувшись на костер, он спокойно пошел к людям. И получил меткую стрелу в глаз. Он рухнул около костра, еле успев передать матери тревожный зов. Двое дозорных, радуясь неожиданному мясу, тут же начали свежевать лосенка. Одного, склоненного над тушей, лосиха сокрушила в первом прыжке—она ударила его тяжелыми передними копытами, пробила голову, переломила хребет. Второй ногаеп успел полоснуть ее саблей по горлу. Раненная и озверевшая, она измесила копытами обоих убийц ее детеныша, и сама упала рядом с лосенком. Мерцал в стороне костерок, Дениска подошел к Паране, поднял ее голову, поцеловал в толстые, шершавые губы. Молча отвязал лошадь, вскочил в седло. Другого коня хотел было взять в запас, но передумал. Пусть ногайцы подумают, что человека здесь не было, а один конь просто убежал, испугавшись зверя.