В воскресенье к вечеру разбушевалась непогода, и требовалась истинная тяга к общению, чтобы ради него подвергнуть себя ударам ветра и дождя. Тем не менее несколько близких друзей миссис Ли по обыкновению собрались в ее гостиной. Не преминул явиться верный Попов, и мисс Сорви примчалась провести с дорогой Сибиллой часок, но, поскольку провела весь вечер, уединившись с Поповым, обожаемая подруга, надо думать, в чем-то ее разочаровала. Явился и Каррингтон, припожаловал и барон Якоби. Шнейдекупон с сестрой, отобедав у миссис Ли, остался и после обеда, и Сибилла с Юлией принялись обмениваться мнениями о вашингтонском свете. Мистеру Гору тоже пришла на ум счастливая мысль, что, коль скоро от его отеля до дома миссис Ли всего шаг-другой, он может с равным успехом развлечься в ее гостиной, как и вкушать одиночество в своих апартаментах. Наконец в урочный час появился и сенатор Рэтклиф и, усевшись подле Маделины с чашкой чая в руках, вскоре получил возможность наслаждаться беседой с нею наедине — остальные гости, словно по уговору, занялись друг другом. Под гул их разговоров мистер Рэтклиф быстро перешел на доверительный тон.

— Я зашел сказать: если вам угодно послушать острые дебаты, приходите завтра в сенат. Меня предупредили, что Гэррад, сенатор от Луизианы, готовится устроить мне разнос за мою последнюю речь. Если так, я вряд ли останусь в долгу. А в присутствии такого критика, как вы, сумею выступить лучше.

— Разве я такой уж добрый критик? — спросила Маделина.

— Кто сказал, что критика должна быть доброй? — отвечал сенатор. — Справедливость — вот душа подлинной критики, и ничего, кроме справедливости, я от вас не прошу и не жду.

— А есть ли прок от ваших выступлений? — поинтересовалась она. — Эти речи и впрямь помогают вам приблизиться к цели или разрешить трудности?

— Как вам сказать. Сейчас мы оказались в тупике, хотя долго так продолжаться не может. Впрочем, не побоюсь довериться вам — но, разумеется, вы не станете пересказывать это ни одной душе. Так вот, мы приняли меры, чтобы ускорить события. Несколько джентльменов, и я в том числе, написали письма, предназначенные для президента, хотя и не ему адресованные, цель которых побудить его как-то высказаться, чтобы стало ясно, чего нам ждать.

— О, — рассмеялась Маделина, — я уже неделю об этом знаю.

— Знаете? О чем?

— Да о том, что вы послали письмо Сэму Граймзу из Норт-Бенда.

— И что же вы знаете о письме, которое я послал Сэму Граймзу из Норт-Бенда? — спросил Рэтклиф в почти резком тоне.

— Вы и представить себе не можете, какое у меня превосходное сыскное агентство, — сказала миссис Ли. — Конгрессмен Каттер выудил у некоего сенатского служителя, что получил от вас для отсылки письмо, адресованное мистеру Граймзу из Норт-Бенда.

— И конечно, Каттер тотчас поведал о своем открытии Френчу, а Френч побежал к вам. Все ясно. Знай я об этом вчера, он не так легко от меня бы отделался. Я предпочитаю сам рассказывать вам о своих делах — без его прикрас. Впрочем, я сам виноват. Дернуло меня довериться служителю. Здесь ничего нельзя надолго сохранить в тайне. Однако главное мистеру Каттеру осталось неизвестным: то, что подобные письма и с той же целью написали сразу несколько джентльменов. Среди них ваш друг Клинтон, сенатор Кребс, ну и еще один-два.

— Мне, наверное, лучше не спрашивать, что там написано?

— Почему же? Мы договорились изложить наше мнение в очень мягком и примирительном тоне и тем самым побудить президента приоткрыть нам свои намерения, прежде всего чтобы не действовать ему наперекор. Я в своем письме нарисовал отчаянную картину, показав, каково воздействие нынешнего положения на нашу партию, и дал понять, что лично мне от него ничего не надо.

— И каков, вы полагаете, будет результат?

— Думаю, нам удастся найти выход, — отвечал Рэтклиф. — Беда в том, что у нынешнего президента очень мало опыта, а подозрительности хоть отбавляй. Ему кажется, мы пустимся во все тяжкие, чтобы связать ему руки, и он готовится опередить нас в этом. Я лично с ним не знаком, но те, кто его знает и способен судить о нем здраво, говорят, что, несмотря на некоторую узость взглядов и упрямство, человек он — честный и поладить с ним можно. Я не сомневаюсь, что столковался бы с ним за какой-нибудь час. Но пойти к нему я не могу — об этом не может быть и речи, пока он сам меня не позовет, а позвать меня — значит уже пойти на соглашение.

— В таком случае чего же вы опасаетесь?

— Что он затеет войну с подлинными лидерами партии, чтобы ублажить мнимых, таких сюсюкающих человечков, как ваш приятель Френч, и, ни с кем не советуясь, сделает нелепые назначения. Кстати, вы сегодня виделись с Френчем?

— Нет, — ответила Маделина. — Боюсь, он обиделся на то, как вы обошлись с ним вчера. Вы были с ним чересчур грубы.

— Вот уж ничуть, — сказал Рэтклиф. — Наши реформаторы и не такого заслуживают. Ведь задевая меня, он имел в виду бросить мне вызов. Я это сразу услышал по его тону.

— Но разве реформы и впрямь так уж невозможны, как вы это изображаете? Так уж совершенно неосуществимы?

— Реформы, которых жаждет Френч, не только полностью неосуществимы, но и нежелательны.

— Однако что-то, несомненно, все же можно предпринять, чтобы пресечь коррупцию, — настаивала миссис Ли, и серьезность ее тона подтверждала — для нее это вовсе не светский вопрос. — Неужели мы обречены всегда быть во власти воров и хапуг? Неужели порядочное правительство несовместимо с демократией?

Горячность, с которой она говорила, привлекла внимание Якоби.

— Что вы обсуждаете, миссис Ли? — спросил он через всю гостиную. — Речь, кажется, идет о коррупции?

Все мужчины немедленно навострили уши и поспешили окружить сенатора и миссис Ли.

— Я спросила сенатора Рэтклифа, — пояснила она, — куда мы придем, если по-прежнему не будем бороться с коррупцией.

— Осмелюсь просить разрешения выслушать ответ, который даст вам на это сенатор Рэтклиф, — сказал Якоби.

— Вот мой ответ, — заявил Рэтклиф. — Ни одно представительное правительство не может быть ни намного лучше, ни намного хуже того общества, которое представляет. Очистите от скверны общество, и вы очистите правительство. Но, пытаясь искусственными мерами очистить правительство, вы только усугубляете беду.

— Ответ, достойный государственного деятеля, — сказал барон Якоби, отвешивая сенатору светский поклон, но в тоне его звучала насмешка. Тогда Каррингтон, слушавший этот обмен репликами с потемневшим лицом, вдруг повернулся к барону и спросил, как тот толкует слова сенатора.

— Ах! — воскликнул барон, окинув его убийственно ядовитым взглядом, — чему послужит мое толкование? Вы, американцы, считаете себя неподвластными действию всеобщих законов. Вам нет дела до опыта прошлого. Я живу на свете семьдесят пять лет, и всегда — среди коррупции. Я коррумпирован сам, но имею смелость признаться в этом, а вы, американцы, — нет. Рим, Париж, Вена, Петербург, Лондон — все коррумпированы, только Вашингтон — чист! Так вот позволю себе сказать, что за всю свою жизнь не видел страны, где бы так процветала коррупция, как в Соединенных Штатах. У вас даже дети заражены ею и знают, как обманывать. Все ваши большие города — коррумпированы, и ваши городки, и сельские округа, и законодатели штатов, и судьи. Везде мошенничают, обирая государство и частных лиц, крадут деньги и скрываются, очистив общественную казну. Разве что в сенате не берут деньгами. Вы, господа сенаторы, любите трубить о том, что вашим великим Соединенным Штатам, которые есть вершина цивилизованного мира, нечему учиться на примере коррумпированной Европы. Вы правы, совершенно правы! Великим Соединенным Штатам примеры не нужны. Мне искренне жаль, что я не проживу еще сто лет. Если бы мне тогда вновь приехать в Вашингтон, какое огромное удовольствие я бы получил — несравненно большее, чем сейчас. Я всегда получал тьму удовольствия, живя среди коррупции, а mа parole d'honneur![14] — горячо вскричал старик, взмахнув рукой, — по части коррупции Соединенные Штаты оставят далеко позади и Рим при Калигуле, и церковь при папе Льве X, и Францию при Регентстве.

На этом барон закончил свою речь, которую произносил стоя, прямо в лицо сенатору Рэтклифу, сидевшему напротив; он с удовлетворением отметил, что все собравшиеся умолкли и слушали его с глубоким вниманием. Барону, видимо, было в удовольствие злить сенатора, и он с удовлетворением отметил, что сенатор откровенно злится. Бросив на барона разгневанный взгляд, Рэтклиф сказал — скорее, буркнул, — что не видит оснований так толковать его слова. Разговор сразу увял, и все, кроме барона, облегченно вздохнули, когда Сибилла по просьбе Шнейдекупона села за фортепиано и исполнила, как она объявила, гимн. Едва она кончила петь, как Рэтклиф, которого филиппика Якоби, видимо, вывела из себя, сославшись на неотложные дела, поспешил удалиться. Несколько погодя и остальные все разом откланялись; в гостиной остались только Каррингтон и Гор, который, перейдя на место подле Маделины, сразу был вовлечен ею в разговор о предмете, всегда ее занимавшем, а в данный момент гвоздем засевшем у нее в голове.

— Ну и разнес наш барон сенатора, — несколько неуверенно начал Гор. — Интересно, почему Рэтклиф позволил ему так топтать себя?

— А как вы это объясняете? — спросила Маделина. — Скажите мне, мистер Гор — вы, мерило нашей цивилизованности и литературного вкуса, — скажите, прошу вас, как понимать то, что сказал барон? Кому и чему верить? Мистер Рэтклиф, по всей видимости, честный и разумный человек. Разве он способствует коррупции? Он верит в народ или говорит, что верит. Так что же — правду он говорит или лжет?

Гор был достаточно искушен в политике, чтобы не попасться в подобного рода западню. Он уклонился от прямого ответа:

— Мистер Рэтклиф занят практическими делами; его задача — составлять законы и консультировать президента. Исполняет он это отменно. Политика, равного ему в решении практических вопросов, у нас нет, и несправедливо требовать, чтобы он к тому же брал на себя роль борца за правое дело.

— Так! — резко вмешался Каррингтон. — Но незачем ему и мешать такой борьбе. Незачем, проповедуя добро, противодействовать наказанию зла.

— Он осмотрительный политик-практик, — возразил Гор, — и в любой новой политической тактике видит первым делом ее слабые стороны.

— Кто же в таком случае прав? — вновь спросила Маделина со вздохом отчаяния. — Все мы не можем быть правы! Половина людей с умом заявляет, что мир идет прямехонько к своей гибели, другая — что, напротив, совершенствуется с каждым днем. И те и другие не могут быть правы. В моей жизни есть только один вопрос, — продолжала она смеясь, — ответ на который я во что бы то ни стало должна и буду знать. Я должна знать, избрала ли Америка верный путь. И сейчас это для меня сугубо практический вопрос: я должна знать, верить ли мне в мистера Рэтклифа. Если я отвергаю его, все остальное тоже летит за борт, потому что он — лишь представитель системы.

— Отчего же не верить в мистера Рэтклифа, — сказал Гор. — Я сам в него верю и не боюсь это сказать.

Но тут вмешался Каррингтон, в чьих глазах Рэтклиф с некоторых пор олицетворял дух зла, и заметил, что сам мистер Гор, сдается ему, следует и другим путеводным звездам, понадежнее, чем Рэтклиф, меж тем как Маделина с чисто женской проницательностью нанесла удар по слабому месту в броне мистера Гора, спросив напрямик, а верит ли он в ту систему, которую представляет Рэтклиф:

— Вы — лично вы — считаете демократию лучшей формой правления? И считаете, что всеобщее избирательное право увенчалось успехом?

Понимая, что загнан в угол, мистер Гор принялся выкарабкиваться из него с энергией отчаяния.

— Все это сложные материи, — начал он, — и я неохотно касаюсь их в свете. Все равно, что требовать ответа на вопрос, верите ли вы в бога, загробную жизнь, откровение — предметы, о которых каждый предпочитает размышлять наедине с собой. Вы спрашиваете меня о моем политическом кредо. Извольте, я изложу его вам. Единственное условие — я излагаю его только вам, и вы не станете ни повторять, ни цитировать мои слова со ссылкой на автора. Да, я верю в демократию. И принимаю ее. И буду верно служить ей и защищать. Я верю в демократию, потому что эта форма правления, как мне представляется, есть неизбежное следствие всех иных, бывших до нее. Демократия подтверждается тем фактом, что массы сейчас поднялись на более высокий уровень духовного развития, чем когда-либо прежде. А к этой цели и направлена вся наша цивилизация. Мы должны делать все, что в наших силах, чтобы ей помочь. Лично мне хочется увидеть результат. Я допускаю, что демократия — всего-навсего эксперимент, но это единственный путь, по которому обществу стоит идти, единственная концепция его функций, достаточно широкая, чтобы удовлетворить его стремления, единственный результат, который стоит усилий и риска. Всякий другой возможный шаг есть шаг назад, а я не хочу повторять прошлое. Мне радостно видеть, что общество берется за проблемы, которые никому не позволяют стоять в стороне.

— А если ваш эксперимент не удастся? — спросила миссис Ли. — Если вследствие всеобщего избирательного права, коррупции и коммунизма общество уничтожит себя?

— Ах миссис Ли, желал бы я, чтобы вы в свободный вечер посетили со мной обсерваторию и поглядели на Сириус. Вы когда-нибудь наблюдали неподвижную звезду? Астрономы, кажется, насчитывают до двадцати миллионов видимых глазом звезд и бесконечное множество миллионов невидимых. И каждая звезда — это солнце, подобное нашему, с планетами, подобными нашей Земле. Вообразите, что одна из этих неподвижных звезд вдруг становится ярче. Почему? А потому, объясняют вам, что не нее упала одна из сопутствующих ей планет и сейчас сгорает в ее пламени. Для планеты этой все кончено, ее возможности исчерпаны. Любопытно, не правда ли? Но какое это имеет, значение? Все равно как если бы на вашей свече сейчас сгорел мотылек.

Маделина даже вздрогнула.

— Мне не подняться до высоты ваших теорий, — сказала она. — Вы витаете среди бесконечных величин, а я — существо конечное.

— Вовсе нет! Но я верую — только, пожалуй, не в старые формы, а в новые. В человеческую природу, в науку, в выживание наиболее приспособленных. Будем же верны своему времени, миссис Ли! Если девятнадцатому веку предстоит поражение, умрем его солдатами. Если же ему суждена победа, встретим ее во главе его колонн. И уж во всяком случае, не среди шептунов и ворчунов. Вот так. Кажется, я точно доложил свой катехизис. Вы этого хотели. А теперь, сделайте милость, забудьте все, что я сказал. Я утрачу свою репутацию в Вашингтоне, если это кредо выйдет наружу. Спокойной ночи!

На следующий день в урочное время миссис Ли появилась в Капитолии, куда после настоятельной просьбы Рэтклифа не могла не прийти. Пошла она туда одна: Сибилла наотрез отказалась даже близко подходить к Капитолию, а просить о такой услуге Каррингтона при данных обстоятельствах Маделина сочла для себя неудобным. Но Рэтклиф не выступал. Дебаты неожиданно были отложены. Однако он поднялся к миссис Ли на галерею, попросил разрешения посидеть с нею и, оказав еще большее, чем накануне, доверие, сообщил, что получил ожидаемый от Граймза ответ, к которому было приложено письмо от нового президента к мистеру Граймзу по поводу сделанных Рэтклифом и его друзьями авансов.

— Письмо пренеприятное, — заявил сенатор, — а в одной своей части, пожалуй, даже оскорбительное. Мне хотелось бы прочитать вам из него несколько строк и услышать ваше мнение, как их толковать.

И, вынув из кармана листок, он прочел следующее:

«Не могу также не принимать в соображение, что эти трое сенаторов (он имеет в виду Клинтона, Кребса и меня, — пояснил Рэтклиф), что эти трое сенаторов являются, по всеобщему признанию, наиболее влиятельными членами так называемого сенаторского кружка, снискавшего себе недобрую славу. И хотя я всегда буду с должным уважением относиться к поступающей от них информации, мне необходимо по-прежнему пользоваться полной свободой действий, прислушиваясь к советам как этих, так и других политических деятелей, но в любом случае я буду прежде всего следовать желаниям американского народа, которые не всегда верно представляют его номинальные представители».

— Ну, что скажете на этот бесценный образчик президентского стиля?

— По крайней мере ему нельзя отказать в смелости, — сказала миссис Ли.

— Смелость — одно, а здравый смысл — другое. Этим письмом мне наносится намеренное оскорбление. Он уже однажды перебежал мне дорогу. И теперь готовится перекрыть ее снова. Это — объявление войны. Что, по-вашему, мне делать?

— То, что лучше всего для общественного блага, — сказала Маделина очень серьезно.

Взгляд Рэтклифа выразил такое нескрываемое восхищение — невозможно было ошибиться или не заметить выражение его глаз, — что миссис Ли в смятении отпрянула. Она не была готова к столь откровенному проявлению чувств. Мгновенно его лицо приняло жесткое выражение.

— Но что лучше всего для общественного блага?

— Это вам виднее, — сказала Маделина. — Мне ясно одно: если вы поддадитесь личным чувствам, то совершите ошибку еще большую, чем президент. А теперь мне пора идти: у меня еще тьма визитов. В следующий раз, мистер Рэтклиф, уж будьте верны вашему слову.

Когда они встретились в следующий раз, Рэтклиф зачитал ей абзац из своего ответа мистеру Граймзу из Норт-Бенда.

«Каждый, кто стоит во главе партии, — писал Рэтклиф, — неизбежно подвергается нападкам и совершает ошибки. Я — в чем совершенно прав президент — не являюсь исключением из общего правила. Полагая, что только великие партии добиваются великих результатов, я неизменно жертвовал своей личной позицией, если она не встречала всеобщего одобрения. Этого принципа я буду держаться и впредь. Поэтому президент может с полной уверенностью рассчитывать на мою бескорыстную поддержку любых начинаний моей партии, даже если они будут предприняты без моего ведома».

Миссис Ли слушала очень внимательно.

— И вы ни разу не отказались идти вместе с партией? — спросила она.

— Ни разу, — твердо сказал он.

— Значит, для вас нет ничего дороже верности партии? — И она устремила на него задумчивый взгляд.

— Ничего, кроме верности нашей стране, — прозвучал ответ еще тверже.