Высадившись на борлиенском берегу, морские пехотинцы под командованием Пашаратида совершили марш на восток к Гравабагалинену.

По пути он получил известие о беспорядках, наблюдающихся в Матрассиле. Причина гибели мирдолаторов наконец-то была понята массами, и это понимание привело всех в ярость. Так что, по возвращении в столицу, короля ЯндолАнганола мог ожидать недоброжелательный прием.

Родившийся в голове Ио Пашаратида план так прочно утвердился там, что стал казаться ему сбывшейся реальностью. Он захватит в плен королеву королев. Матрассил с готовностью примет МирдемИнггалу в качестве королевы. Он женится на ней и станет править страной, но только как ее супруг. В политическом отношении он не страдал особыми амбициями, по крайней мере вселенского характера. И тогда все унижения прошлой жизни, все разочарования и бесчестье — все должно будет уйти и забыться. Ему будет принадлежать все то, о чем он когда-то мог только мечтать.

Посланная вперед разведка доложила ему о возведенных вокруг деревянного дворца земляных укреплениях. Он начал атаку на заходе Беталикса, когда над всей землей распространилось туманное предзакатное сияние. Стрелки наступали парами под прикрытием легковооруженной пехоты, держа свои мушкеты наготове.

Над бруствером поднялась рука с белым флагом. Из траншеи появилась коренастая фигура и, осторожно распрямившись, сделала несколько шагов вперед. Подняв руку, Пашаратид остановил своих солдат и двинулся вперед один. Он представил себя со стороны — он отважен и силен, идет так бодро и смело. Ему казалось, что с каждым шагом он завоевывает все новые и новые футы чужой земли.

Он и коренастый борлиенец сошлись, остановившись на расстоянии длины солдатской пики.

Бардол КараБансити заговорил первым. Он хотел знать, почему солдаты в боевом строю наступают на практически беззащитный дворец.

На что Пашаратид с высокомерием ответил, что его намерения крайне благородны. Он требует отдать ему королеву МирдемИнггалу, после чего он оставит дворец в покое.

Осенив лоб священным кругом, КараБансити звучно всхлипнул.

— Увы! — сказал он. — Королева королев МирдемИнггала умерла, ее застрелил из лука убийца, подосланный ее бывшим мужем, королем ЯндолАнганолом.

Ио Пашаратид гневно заявил, что отказывается верить такой невероятной новости.

— Посмотрите сами, — ответил КараБансити.

Жестом он указал на море, глянцевито блестящее в свете заката. На берегу несколько человек готовили к отплытию корабль с погребальным костром.

Но этого Ио было недостаточно — он желал видеть все своими собственными глазами.

Оставив своих солдат, он бросился к берегу бегом. Четверо носильщиков несли на плечах помост, на котором лежало накрытое белым муслином тело покойной. В налетающем с моря бризе края муслинового савана трепетали. Вокруг тела были насыпаны вороха живых цветов. На берегу у самого прибоя стояла и плакала старуха с темной крупной родинкой на щеке, из которой росли волосы.

Четверо носильщиков занесли помост на борт белого корабля, каравеллы «Священник Ваджабхара», пробитые борта которого были наскоро отремонтированы. Водрузив помост с усопшей под мачтой, четверо носильщиков вернулись на берег.

СкафБар, мажордом королевы, весь в черном, в одиночку поднялся на борт с ярко горящим факелом в руках. Остановившись перед помостом с телом покойной, он низко ей поклонился. Потом опустил факел в кучу сухого плавника, заготовленного на палубе.

Когда огонь охватил почти весь корабль, попутный ветер наконец заставил его отчалить от берега. Дым, стелющийся над водой, напоминал тонкие длинные седые волосы.

Сдернув с головы свой боевой шлем, Пашаратид с силой швырнул его в песок, потом, повернувшись к своим солдатам, яростно закричал им:

— На колени, вы, невежды! Становитесь на колени и молитесь Азоиаксику за душу этой чудесной женщины. Королева умерла, о, королева королев умерла!

Трясясь на гнедом хоксни, возвращающийся в Оттассол к своей жене КараБансити время от времени вдруг начинал улыбаться. Его уловка увенчалась успехом. В который раз он доказал свое хитроумие: атака Пашаратида была отбита без единого выстрела, без единого взмаха мечом. На мизинце левой руки у него красовался подарок королевы — кольцо с камнем цвета морской волны.

Королева бежала из Гравабагалинена всего за несколько часов до появления Пашаратида. Вместе с королевой уехали ее генерал, его сестра — королевская фрейлина, принцесса Татро и несколько верных придворных. Все вместе они направились на север, через плодородные земли к столице Борлиена, Матрассилу.

Где бы на пути королевы и ее спутников ни попадалась деревня, крестьяне и их дети выходили из своих хижин и молили Бога ниспослать удачу королеве МирдемИнггале. Самые беднейшие несли последние крохи, чтобы накормить ее и тех, кто ехал вместе с ней, умоляли сказать, чем еще они могут помочь прекрасной королеве королев.

Сердце королевы разрывалось от признательности, хотя сейчас оно уже было не таким, как раньше. Она думала о том, что возможно, когда все утрясется, она и сможет принять предложение генерала ТолрамКетинета. Когда-нибудь так оно и будет. Но прежде ей необходимо найти своего сына и утешить его, только тогда ее будущее примет более определенные очертания.

А Пашаратид решил разбить на берегу моря лагерь на длительный срок. Не обращая на него никакого внимания, небольшое стадо косуль спустилось на песчаный берег, чтобы попастись у высшей линии прилива.

Погребальный корабль уплыл в море, унося на своем борту тело старой прислужницы, умершей от ран, причиненных ударами порохового бочонка. Пламя от пылающего судна поднималось столбом в небо, а дым стелился, широко расходясь по волнам. Скрип такелажа еще долго звучал в ушах Пашаратида.

Рыдая, он рвал на себе тунику и призывал смерть, которая никак не шла к нему. Тому, о чем он когда-то мечтал, уже никогда не суждено будет сбыться.

Некоторое время вокруг горящего судна кружили морские животные, а потом и они оставили его. Уходя от берега, стая дельфинов устремилась в открытое море, повинуясь только им одним слышимому зову. Их путь лежал к диким просторам водяного покрова Гелликонии, туда, где не проходил еще ни один корабль.

Прошли годы. Постепенно, один за другим, ушли все герои этого неспокойного поколения… Но еще не скоро после того, как королева королев приобщилась к сонму усопших, ее печальная и одухотворенная история, преодолев необозримый простор пространства и времени, наконец была получена ретрансляционными станциями Земли. И все ее страдания, радости, падения и взлеты, добродетели и пороки — все еще раз прошло ровной чередой перед глазами людей Земли.

Что касается Гелликонии, то там память о королеве королев довольно скоро ушла в небытие.

* * *

Над головой сиял Т’Сехн-Хрр. Свет луны казался голубым. Даже днем, когда сквозь холодный туман до земли доходило сияние Беталикса, день был окрашен в голубоватые тона.

Фагоры были отлично приспособлены для такого климата. Вокруг царила приятная прохлада. Фагоры высоко держали рога и жили без спешки, без суеты. Центром цивилизации двурогих были горы тропиков и полуостров Пеговин, что в Геспагорате. Друг с другом двурогие давно уже научились уживаться в мире. По мере того как рунты становились молодыми подтелками, а потом достигали и полной зрелости, шерсть их становилась черной, густой и блестящей. Фагоры были невероятно сильны. Они метали грубые копья на сто ярдов, убивая без промаха и наверняка. В бою оружие они применяли редко, только для расправы со стаями полу-животных, пытавшихся проникнуть на территорию их обитания.

Они уже давно пользовались огнем. Положив очаги себе на плечи, они отправлялись в путь, и иногда группы двурогих можно было увидеть спускающимися к берегу моря, где они по ночам промышляли рыбу, раскладывая костры на валунах.

Они научились добывать бронзу. Этот металл использовался пока только для украшений; мягкий свет отблесков пламени на бронзовых пластинах играл в глубине их продымленных пещер в склонах гор. Умели двурогие делать из глины и прутьев посуду — горшки и прочее — часто довольно сложной и красивой формы, по очертаниям напоминающую кожуру половинок фруктов, которые они так любили. Свое грубое одеяние они плели из тростника и ползучих растений. Гиллоты и сталлуны охотились вместе и вместе расчищали и обрабатывали небольшие участки земли, где выращивали скромный урожай овощей. Между самками и самцами никогда не бывало ссор.

Фагоры приручали диких животных и одомашнивали их. Асокины жили с ними со стародавних времен, выполняя роль охотничьих собак, когда фагоры выбирались за дичью. От иных толку было меньше; иных, с их вороватыми повадками, терпели только ради развлечений.

Когда Беталикс закатывался за горизонт и наступал холод, фагоры равнодушно погружались в сон. Они спали вповалку, как скот, ложась на землю там, где заставали их сумерки. Ни один сон в продолжение долгих ночных часов не посещал их удлиненные тяжелые черепа.

Лишь только в ночи при полной луне ТСехн-Хрр, вместо того чтобы провалиться в сон, фагоры занимались охотой или безудержно спаривались. Время полнолуния было великим временем. В ночь полной луны двурогий убивал любого, кто встречался ему на пути, будь то зверь или птица или даже другой фагор. Убивал безо всякой на то причины, вероятно, потому, что так было заведено природой.

Днем те племена, что жили ближе к югу, охотились на фламбергов. Бескрайние равнины южных приполярных районов Геспагората были наводнены стадами фламбергов. Среди следующих со стадами огромными тучами насекомых были и желтые мухи. Фагоры убивали фламбергов, кололи их поодиночке и целыми десятками, убивали выборочно вожаков стада, убивали беременных самок и молодняк, изо всех сил стараясь сплошь покрыть равнины тушами мертвых копытных.

Ничто не могло свернуть упрямых, а может быть, просто глупых фламбергов с их неизменного пути миграции с юга на север через просторы полуострова Пеговин. И с тем же неизменным упрямством фагоры продолжали убивать фламбергов. Годы уходили за годами, складываясь в века, но бесконечные стада без устали все рвались и рвались навстречу безжалостным копьям. Среди племен фагоров не было других сказаний, кроме как рассказов о бесконечной бойне фламбергов.

Зачатие потомства происходило в лунные ночи, а через год, в такие же лунные ночи, новорожденные фагоры появлялись на свет. Период полного возмужания рунтов занимал долгое время. В те далекие века время тянулось медленно, словно бы шагало в такт с мерным спокойным боем невозмутимых сердец; ленивый темп жизни, казалось, подстраивался под незаметный рост деревьев. После того как широкий диск белой луны наконец скрывался за горизонтом, утопая в стелющемся по земле тумане, все застывало до тех пор, пока луна снова не появлялась в небе, восходя из того же самого тумана. В своем безыскусном мире фагоры жили в раз и навсегда установленном темпе; мысли об уходящем времени никогда не проникали в серый сумрак обиталища их предков.

Домашние животные фагоров умирали довольно часто. Когда умирал иной, его тело небрежно выбрасывалось за околицу поселка или к ближайшим деревьям у выхода из пещеры на растерзание промышляющим падалью животным или стервятникам. Великие черные фагоры не знали смерти: смерть значила для них не больше, чем значило само время. С возрастом движения фагоров замедлялись — и только. Оставаясь жить в пределах условно существующей семьи или племени, они все больше и больше отдалялись от сородичей. Год за годом ловкость и проворство оставляли их. Язык тоже постепенно забывался. Наконец движения прекращались вовсе.

Как только это происходило, племя оказывало своим старейшинам последнюю милость. Эта милость была одинаковой для всех и традиционной. Ибо в племенах фагоров заботились только о недавно появившихся на свет и о глубоких стариках, возраст которых близился к веку или перевалил за него. Сверхдолгожителей хранили в безопасном месте и, всячески почитая, выносили по дням великих праздников на общее обозрение и поклонение.

Олицетворяя собой воплощение мерного тока времени, фагоры-патриархи незаметно для себя и других, не меняясь особенно внешне, перебирались через сумеречную черту, отделяющую привычную всем активную жизнь от иной формы существования. Само время, сгущаясь, пропитывало их тела. Древние фагоры сжимались и иссыхали, превращаясь за несколько десятков лет в небольшие кератиновые сгустки, лишь отдаленно напоминающие формой те тела, которые у них были раньше. Но даже тогда искорки разумного существования не покидали их. Мудрость копилась в них и к ним нередко обращались за советом живые. Так неподвижные старейшины продолжали еще очень долго участвовать в жизни племени. Но в конце концов распадался и кератин, и лишь после этого считалось, что фагор наконец достиг конца своего существования; при соответствующем уходе и заботе многие старцы тянули свои дни в течение многих веков.

Подобная сумеречная полупотусторонняя жизнь могла продолжаться очень долго. Зимы приходили на смену лету, мало отличаясь друг от друга и мало изменяя облик напоминающего булаву протянувшегося через экватор полуострова. Где-то далеко зимой моря могли замерзать; на полуострове же, высоко в горах и у их подножия в охваченных изморозью долинах летаргический рай длился в течение многих лун и многих веков.

Нельзя было сказать, что фагоры были неподвластны переменам, просто затрагивающие их изменения происходили крайне замедленно. Неизвестная звезда, которая неожиданно появилась в небе и стала быстро увеличиваться в размерах, внесла коренные перемены в рассчитанный на века уклад существования фагоров.

Появление первого фагора с белой шерстью было воспринято сородичами с полнейшим равнодушием. Вслед за первым появились и другие альбиносы, и многим из них удалось достигнуть возраста зрелости. От белых сталлунов и гиллот произошло на свет белое потомство. И только тогда уродов стали выгонять из племени. Изгои поселились на берегах моря Ковасса, где вели сытую и спокойную жизнь, вволю наедаясь игуанами. Они тоже приручали иных и носили своих домашних зверьков с собой на спинах. В обязанности иных входило поддерживать огонь в переносных очагах своих хозяев, подбрасывая туда время от времени пучки сухих морских водорослей.

Освещенные блеском новой звезды, фагоры с иными на спинах брели без цели вдоль берега моря на восток, окутанные дымом из каменных очагов и совершенно безутешные на вид. По мере того как на смену одному году приходил другой, число белых фагоров росло, а их исход на восток превращался в общее неуклонное стремление. Свой путь они отмечали каменными столбами, возможно, в надежде на то, что в один чудесный день по этим отметинам будет легче найти дорогу назад. Но ушедшим на восток так и не суждено было вернуться обратно.

Странная звезда в небе продолжала неуклонно расти, и так продолжалось до тех пор, пока по ночам все другие звезды не стали тонуть в ее блеске, а все предметы отбрасывать от нее тень, как раньше случалось лишь в ночи полнолуния, ночи господства ТСехн-Хрр. И тогда, посовещавшись со своими предками, фагоры дали новой звезде имя «Фреир», что означало «страх».

От поколения к поколению звезда-страх продолжала увеличиваться, хотя и почти незаметно для глаз. И от одного поколения к другому белые фагоры-мутанты расселялись вдоль побережья до самого Геспагората. На запад от полуострова Пеговин продвижение белых фагоров было остановлено непроходимыми топями, покрывающими земли края, позже получившего название Димариам. На востоке мутанты с медлительной уверенностью осваивали альпийские луга Зроссы, пройдя через которые около двух тысяч миль, они вышли наконец к тонкому мостику-перешейку Кадмир. Вся эта история была бесстрастно сохранена в родовой памяти фагоров, что являлось отличительной чертой их типа.

Перебравшись через перешеек в Родадо, белые фагоры оказались в землях, климат которых напоминал тот, к которому они привыкли в Пеговине. Часть фагоров обосновалась здесь; другие, из тех, что пришли позже, двинулись дальше. И всюду на своем пути они воздвигали каменные столбы, отмечающие благоприятные воздушные октавы, по которым можно будет потом найти путь в дом своих двурогих предков.

В конце концов катастрофа все-таки грянула. Древняя охладевающая и обремененная планетами звезда оказалась пойманной в сети звезды-страх, молодой и яростно-мощной, пронизывающей космос вокруг себя всепроникающим излучением. В своем путешествии в пространстве звезда-страх была не одинока, ее сопровождал напарник гораздо меньшего размера. В последующих затем космических пертурбациях с установлением новых орбит и тому подобного малый напарник звезды-страх был потерян. Выбрав себе новый курс, он умчался в пространство, в неизвестность, прихватив с собой одну из планет системы Беталикса, а также луну Гелликонии, Т’Сехн-Хрр. Сам Беталикс превратился в один из спутников звезды-страх. Такова была Катастрофа, память о которой сохранилась навсегда в родовых воспоминаниях предков фагоров.

Появление у планеты нового сильного хозяина и происшедшие вслед за этим неблагоприятные природные явления в виде невероятной силы ветров, приливов и землетрясений разрушили перешеек Кадмир, превратив это место в узкий пролив. Пуповина между Геспагоратом и Кампаннлатом оказалась перерезанной.

В эти Времена Перемен менялись также и иные. Эти существа всегда были значительно тщедушнее и слабее своих хозяев-попечителей, хотя и заметно превосходили их в ловкости и гибкости ума. Однако в процессе исхода из Пеговина становилось все более и более очевидным, что иные больше не являлись обычными домашними зверьками, о которых вспоминали только в часы досуга, когда наступало желание развлечься, но становились добытчиками пропитания наравне с двурогими, и вклад их в жизнь племени иногда оказывался весьма велик.

Революционный переворот произошел благодаря чистой случайности.

Группа иных собирала на берегу одной из бухточек Родадо съестное, когда неожиданно поднявшийся прилив отрезал их от суши. На некоторое время иные оказались предоставленными самим себе. На островке имелось пропитание — в лагуне водилась жир-рыба. Жир-рыба тоже была одним из манифестов перемен, грядущих в экологии; раз появившись, жир-рыба принялась активно размножаться, собираясь в морях в многомиллионные косяки.

Когда прилив наконец спал, оказалось, что хозяева иных, не дождавшись своих слуг, бросили их и ушли. Иным не оставалось ничего иного, как начинать свое самостоятельное странствие, и они двинулись на северо-запад, в глубь страны, которой они дали название Понпт. Именно там появились легендарные Десять Племен, Олле Онетс. Язык, в основе совершенно непохожий на речь фагоров, постепенно принял форму современного олонецкого, ставшего главным на Кампаннлате. Но это случилось не сразу — прежде чем потомки иных забыли о том, что когда-то принадлежали фагорам, научились жить полностью самостоятельно и превратились в «разумных», прошло немало веков.

Дикие просторы Кампаннлата возделывались и заселялись. Одновременно с этим менялись и сами иные. Десять Племен разрослись настолько, что разошлись во все стороны и потеряли себе счет. Оказываясь в разных краях материка, племена приспосабливались к существующему там климату и местности довольно ловко и быстро. Некоторые племена так и не осели на одном месте, превратившись в странников Кампаннлата. Главными врагами племен были, конечно, фагоры, к которым они по-прежнему продолжали относиться с еще оставшимся в крови почтением. Подобное заблуждение — или лучше сказать «слепая вера» — являлось как бы частью душевного уклада, формирующегося в сознании поселенцев нового мира, на окружающую природу которого они реагировали с невероятной живостью. Они радовались жизни, охотились и размножались под ярким светом молодого солнца, проливающего на них свои лучи.

Но вот пришла первая Великая Зима, сменив первое безумно жаркое лето. Начались холода и снег принялся валить не переставая целыми месяцами. С точки зрения фагоров, ситуация в природе вернулась вновь к привычной норме. Но эти времена стали испытанием для Десяти Племен: генетически невероятно податливые, они выжили, и за время веков апоастра, пока Беталикс преодолевал самый далекий и медленный участок своей новой орбиты, тела их принимали новую форму и получали новое свойство. Те из племен, которым удалось выжить, вступили в новую весну исполненными свежих сил и уверенности. Они уже не были полуживотными — они были людьми.

Новые мужчины и женщины быстро совершенствовали свои умения. Безотчетное осознание того, что будущее принадлежит им и только им, переполняло их. Однако выпадали часы, например, ночами во время сидения в темноте у костра под огромным сияющим звездами небосводом, когда в душе, казалось, разверстывался темный неизведанный провал, противоположного края которого не было видно и через который не существовало моста. Из глубины памяти всплывали смутные воспоминания о временах, когда существование проистекало под началом больших и сильных созданий, заботливых и вершащих суровое правосудие. И тогда, засыпая без снов, люди шептали слова, для которых у них еще не было образов.

Необходимость поклонения и осознания того, что пастырь существует — против правления которого так удобно было время от времени восставать, — осталась в душах людей навсегда, даже тогда, когда Фреир снова заявил о себе в полную силу.

Новый жаркий климат совсем не устраивал укутанных в плотную белую шубу фагоров. Фреир, кроме всего прочего, превратился в символ всех неудач, которые претерпевали на своем пути двурогие. На камнях своих воздушных октав они теперь вырезали защитные знаки-символы: один круг внутри другого, соединенные словно спицами волнистыми лучами. По мнению фагоров, картинка эта как нельзя лучше отображала уплывающую от Хрл-Ичор Йхар луну Т’Сехн-Хрр. Впоследствии этим знакам был придан совершенно иной смысл, означающий испепеляющий свет подкрадывающегося все ближе и ближе Фреира, проливающийся на землю Хрл-Ичор Йхар.

По мере того как говорящие на олонецком, поколение за поколением, принимали сформировавшийся ныне облик ненавистных фагорам сынов Фреира, культура самих фагоров медленно приходила в упадок. Но по-прежнему двурогие были рослыми и сильными и по-прежнему держали рога высоко. Ибо новые времена не во всем благоприятствовали сынам Фреира.

Новое светило хотя больше и не покидало Гелликонию, иногда удалялось от нее на такое огромное расстояние, что превращалось в еще одну звездную блестку среди сотен других. И в эти времена леденящего холода двурогие получали возможность подчинить сынов Фреира своему владычеству снова. И в следующие Времена Холодов они были твердо вознамерены окончательно стереть своих извечных врагов с лица Гелликонии.

Это время еще не наступило. Но оно придет.