Волны накатывались на песчаную косу, отступали и набегали снова. Неподалеку от берега вздымалась из моря поросшая мхом скала. Сразу за ней вода меняла светлую голубизну отмели на темную синеву глубины. Давным-давно, в незапамятные времена, эта скала была частью могучего кряжа, но землетрясения и непогода разрушили его, источили и обломки сбросили в бухту.

У скалы было имя. Люди называли ее Линен. Это имя дало название бухте и ее окрестностям — Гравабагалинен. Бескрайняя водная гладь, простирающаяся за скалой, называлась Орлиным морем. Вода у берега казалась мутной из-за мелких песчинок, которые волны, отступая, слизывали с пляжа. Извилистая полоска пены, оставленная ими, сразу же впитывалась жадным горячим песком.

У самой кромки прибоя стоял золотой трон, который принесли и заботливо установили четыре фагора. Накатывая и отступая, волны Орлиного моря играли с крошечными пальчиками нежно-розовых ножек королевы Борлиена.

Фагоры, с отпиленными, как положено, рогами, стояли неподвижно, словно статуи. Они смертельно боялись воды, но не смели проявить своих чувств; только едва заметное подрагивание ушей их выдавало. От дворца до моря было не меньше полумили; нечелы несли свою королевскую ношу весь этот путь, но, казалось, ни капельки не устали.

Жара, судя по всему, тоже ничуть их не беспокоила. Когда нагая королева поднялась с трона и неторопливо вошла в воду, они и к этому не проявили ни малейшего интереса.

За спинами фагоров два человека-раба под надзором королевского мажордома ставили легкий шатер. Выстлать пол шатра пестрыми ковриками мади мажордом должен был лично.

Пенные гребешки ласкали колени королевы МирдемИнггалы. «Королева королев», так называли ее борлиенские землепашцы. Вслед за матерью в воду вошла принцесса Татро, а за ней — и другие купальщицы.

Юная принцесса с визгом бросилась навстречу волне, подняв тучу брызг. В свои два года и три теннера она относилась к морю как к огромному, простоватому другу, всегда готовому с ней поиграть.

— Ух, мама, смотри, какая волна! Огромная, прямо до неба, настоящая гора! А вот еще одна! Ого, они все больше и больше! Все больше и больше, правда, ма? Смотри скорее, сейчас меня накроет с головой! Смотри, смотри, мама!

Рассеянно кивнув дочери, которая отчаянно сражалась с ласковыми и мирными волнами, королева устремила взгляд вдаль. С юга уже тянулись слоистые серо-зеленые облака — герольды приближающегося сезона дождей. Цвет океанской воды на глубине не был истинно голубым — в нем можно было различить лазурь и аквамарин, бирюзу и свежую зелень. Но ближе всего этот оттенок был к цвету камня в кольце королевы, которое она носила не снимая, — камня настолько редкого, что за всю жизнь МирдемИнггала не встречала человека, который бы знал, где добывают такие. Порой королева с печалью думала о том, что и она сама, и все, кого она любит, — лишь песчинки в вечном круговороте жизни, такие же крошечные, как капелька этого камня по сравнению с бескрайностью океана.

Для Татро, еще вкушающей дары детства, каждая волна была отдельным событием, никак не связанным с тем, что унесло прошлое или готовит грядущее, просто волной, и не более, но в глазах королевы нескончаемая вереница волн служила олицетворением неустанной деятельности, неотъемлемого свойства не только океана, а вообще мира, его постоянной изменчивости. Размолвка с мужем, уходящие к горизонту армии и безжалостно нарастающая жара — все виделось ей частичками этого всеобъемлющего процесса. Ни от того, ни от другого, ни от третьего она не могла ни спрятаться, ни убежать, и бесполезно было пытаться. И прошлое и будущее этого мира смыкалось для нее в тревожном настоящем.

Махнув рукой Татро, она устремилась в объятия океана и, поблескивая кольцом на пальце, поплыла вперед. Прохладная вода нежно омывала ее тело; океан дарил ей свою силу, и она чувствовала, как с каждым мгновением нерешительность и печаль покидают ее. Линия бурунов далеко впереди отмечала границу бухты и океана, играющего могучими мышцами западного течения, которое отделяло жаркие земли Кампаннлата от прохладного Геспагората. За эту белую полоску МирдемИнггала заплывала очень редко и только тогда, когда «добрые друзья» соглашались сопровождать ее.

Сегодня они появились, едва она окунулась в волны — сладкий дух ее женственности притягивал их, как магнит железо, — и закружились рядом. Королева прислушивалась к музыкальному щебету, заменяющему им язык, и, хотя понимать его она до сих пор не научилась, ей показалось, что дельфины пытаются предупредить ее о какой-то угрозе, таящейся где-то поблизости.

МирдемИнггала легла на спину и закачалась на волнах, подставив свое нежное тело горячим лучам Беталикса. У нее была небольшая изящная грудь с темными сосками цвета корицы, мягкие губы и узкая талия. Она знала, что придворные стараются не упускать из виду свою королеву, но они делали это ненавязчиво и не тревожили ее одиночества. Несколько купальщиц доплыли до самой скалы Линен и забрались на нее, а другие уже вернулись на берег и нежились на песке. Они негромко переговаривались, и их голоса вплетались в монотонный рокот прибоя.

Здесь, на южной оконечности Борлиена, в древнем Гравабагалинен, населенном призрачной армией воинов, павших в незапамятные времена, МирдемИнггала оказалась по воле короля, который отправил ее в изгнание. Теперь эта узкая полоса побережья стала единственным владением опальной королевы, здесь она жила в ожидании развода — или же смерти. Далеко за холмами, окруженные рвом сияли белые с золотом стены дворца Гравабагалинен. На таком расстоянии он казался ярко раскрашенной игрушкой.

Фагоры стояли не двигаясь, словно вросли ногами в песок. Далеко в море белым треугольником замер неизвестный парус. Облака в небе не сдвинулись ни на дюйм и казались нарисованными. Только время было в движении. «Легкий» день клонился к закату. Выйти под свет сразу двух солнц в этих широтах не рискнуло бы ни одно живое существо. Едва легкий день начал угасать, облака вновь потекли по небу, а парус сместился к востоку, в направлении Оттассола.

К вечеру волны прибили к берегу труп. Только тогда королева поняла, что именно об этом пытались предупредить ее дельфины: в их свисте явно слышалось отвращение.

Труп обогнул скалу Линен, как будто еще обладал способностью сознательно выбирать направление, подплыл к берегу и закачался в маленькой заводи. Ко всему безразличный, мертвец лежал на воде лицом вниз. Его спина и плечи были исклеваны морскими птицами.

Сначала МирдемИнггала не поняла, что это такое, и решила подойти ближе, чтобы разглядеть получше. Одна из фрейлин опередила ее и теперь с ужасом смотрела на то, что издали показалось ей диковинной рыбиной. От соленой воды густые черные волосы мертвеца слиплись и торчали во все стороны, одна рука, очевидно сломанная, была прижата к горлу. Разложение уже зашло довольно далеко, и труп вздулся от газов. Крошечные креветки, которых всегда полным-полно возле берега, вовсю пировали, добравшись до лакомства сквозь разорванную штанину. Брезгливо вытянув ножку, фрейлина толкнула труп. Испустив облако вони, тело безвольно перевернулось лицом вверх.

Мелкие рыбы-прилипалы, деловито пожирающие глаза и слизистые части рта мертвеца, свисали, как бахрома, с обезображенного лица. Они были настолько увлечены своим занятием, что даже солнечные лучи не заставили их оторваться.

Заслышав за спиной приближающийся топоток маленьких ножек, королева поспешно обернулась. Перехватив Татре, она повернула ее спиной к трупу, поцеловала, улыбнулась и, приговаривая что-то ласковое, повела прочь от отвратительного зрелища. У шатра королева окликнула мажордома.

— СкафБар! Пусть рабы уберут его и закопают. Где-нибудь за старым земляным валом.

Старый слуга вышел из тени шатра, отряхивая песок со своего чарфрула.

— Будет исполнено, ваше величество.

Внезапно королеве пришло в голову, что от мертвеца можно избавиться более выгодным способом.

— Нет. Лучше отвези его в Оттассол, к одному человеку, имя которого я тебе назову, — приказала она мажордому, невозмутимо глядя ему прямо в глаза. — Он астролог, и иногда покупает тела усопших для научных целей. Кроме того, ты возьмешь с собой письмо, которое не предназначается астрологу. Имей в виду, что говорить ему, откуда взялся труп и кто тебя послал, нельзя ни в коем случае. Ты понял?

— Как зовут этого человека, которому я должен продать тело? — спросил королеву СкафБар, всем видом выражая покорность судьбе.

— Его зовут КараБансити. Упоминать при нем мое имя я запрещаю. Он хитер, и репутация у него соответствующая.

Королеве, старательно скрывающей от слуги свою тревогу, конечно же, было невдомек, что не за горами то время, когда ее честь окажется в руках хитреца КараБансити.

Подвалы под деревянным дворцом чрезвычайно напоминали подземное гнездо медоносного шмеля. Часть этих каморок, соединенных извилистыми проходами, была заполнена ледяными блоками, выпиленными из ледника в далеком Геспагорате. После того как зашли оба солнца, СкафБар, взяв лампу, спустился в подвал. Мальчик-раб, которого он взял с собой, испуганно держался за полу его чарфрула. За годы службы СкафБар здорово поднаторел в умении притворяться и превратился в узкогрудого, сутулого, пузатенького человечка, явно не блещущего умом. Никому не пришло бы в голову давать ему какие-то сложные поручения. Но, к сожалению, на сей раз этот образ не сработал. Дело, порученное ему королевой, было сложным и деликатным.

Спустившись в подвал, он надел кожаный фартук и перчатки, потом сбросил циновку, прикрывающую штабель ледяных брусков, и, отдав лампу мальчику-рабу, с помощью тяжелого топора отделил один из примерзших друг к другу брусков.

Прижав брусок обеими руками к груди, мажордом поднялся наверх и проследил, чтобы мальчишка тщательно запер подвал. Из темноты коридора навстречу им выскочили два огромных сторожевых пса. СкафБара и мальчика собаки знали и поэтому не стали поднимать шума. Кряхтя под тяжестью льда, мажордом толкнул боковую дверь и вышел во двор. Во дворе он прислушался и с удовлетворением услышал, что мальчик не забыл запереть за ним дверь изнутри. После этого СкафБар двинулся через двор к конюшням.

Путь ему освещали звезды да редкие вспышки далеких зарниц. Впрочем, отыскать дорогу не представляло труда и в полной темноте: запах вонючего навоза хоксни никому не дал бы сбиться с пути.

Конюший дожидался мажордома у входа, дрожа от страха: не было человека в Гравабагалинене, кто чувствовал бы себя ночью спокойно. Легенды об армиях мертвецов, с наступлением темноты поднимающихся из могил и разбредающихся по городу в поисках людей своей октавы, были на удивление живучи.

— Все готово? — спросил СкафБар.

— Ага.

По приказу мажордома конюший еще засветло снарядил двух хоксни и установил им на спины дощатый помост с вместительной плетеной корзиной для перевозки продуктов. Крякнув, СкафБар свалил льдину в корзину, дно которой было предусмотрительно выстелено стружкой.

— Пошли, поможешь мне принести мертвеца. И не вздумай уронить его на меня, понял? Не вороти нос и держи как следует.

Труп лежал у стены в луже морской воды. Примеривались, они подняли мертвеца с пола, подтащили к упряжке и закинули в корзину. Потом закрыли крышку корзины и заперли на защелки.

— Холодный, как змея, — заметил конюший, вытирая руки о чарфрул.

— Мертвец он и есть мертвец — никому неохота с ним возиться, — отозвался СкафБар, снимая перчатки и фартук. — Нам еще повезло, что в Оттассоле подвернулся этот астролог.

Взяв правую хоксни под уздцы, он вывел упряжку из конюшни. Усатые стражники у ворот проводили его тревожными взглядами. Охранять королеву-изгнанницу король поставил самых старых и ненадежных солдат. СкафБару тоже, было не по себе; он то и дело испуганно озирался и вздрагивал от любого шороха. Когда стены дворца остались далеко позади, он остановился, тяжело вздохнул и оглянулся.

Темная громада дворца выделялась на фоне усыпанного блестящими камешками неба неровной, извилистой линией, похожей на обтрепанный край куска полотна. Из всех окон горело только одно: в комнате с балконом, на котором можно было смутно различить одинокий силуэт женщины. СкафБар кивнул своим мыслям, потянул повод и зашагал по змеящейся вдоль берега дороге, которая довольно скоро должна была повернуть на восток, туда, где раскинулся город Оттассол.

Королева МирдемИнггала, как многие люди, была суеверна, и потому испугалась, что мертвец появился у берега, когда она купалась. Она видела в этом дурное предзнаменование, говорящее о близкой смерти.

Поцеловав на ночь принцессу ТатроманАдалу и пожелав ей спокойных снов, королева удалилась к себе, чтобы помолиться Акханаба Всемогущему. Но в этот вечер молитва не принесла ей успокоения. Немилость супруга страшила королеву: МирдемИнггала понимала, что любовь, которую она снискала у подданных, теперь может стать причиной ее гибели. Единственной надеждой опальной королевы был некий молодой генерал, решительный и отважный; она послала ему несколько писем, но все остались без ответа. В этом не было ничего удивительного: шла Западная Война, генерал был далеко, и письма могли просто-напросто до него не дойти.

И королева решила попробовать найти защиту в другом месте. Ее супруг и посол Священной Панновальской Империи уже были в пути и в скором времени должны были прибыть в Оттассол; оттуда они отправятся сюда, на побережье, чтобы получить на грамоте, удостоверяющей развод, ее подпись. Королева с ужасом ждала этого дня.

Письмо, которое она отправила со СкафБаром, предназначалось лично послу, Эламу Эсомберу. В нем королева просила защиты от собственного мужа. В это неспокойное время солдаты короля имели право остановить и обыскать любого гонца, но сутулый человечек, бредущий рядом с парой навьюченных хоксни, вряд ли у кого-то мог вызвать подозрения. И уж тем более никому не пришло бы в голову обыскивать труп, на котором было спрятано письмо.

Вообще-то свое письмо она адресовала не Эламу Эсомберу, а самому Святейшему Це’Сарру. У Це’Сарра были собственные причины недолюбливать короля Борлиена, и потому он вполне мог не отказать в покровительстве известной своей набожностью королеве.

Босая, она стояла на балконе и смотрела в ночь. Внезапно затея с письмом показалась ей смешной по сравнению с огненным адом, грозящим в недалеком будущем всему миру. Королева взглянула на север, туда, где горела в ночи комета ЯрапРомбри: для кого-то это был символ конца света, для кого-то — спасения. Где-то во тьме крикнула ночная птица. Когда крик затих, королева еще некоторое время прислушивалась к тишине так человек, уронивший в воду нож, еще долго следит за тем, как он безвозвратно уходит в чистую прозрачную голубизну.

Убедившись, что мажордом отправился в путь, королева ушла с балкона и забралась на свое ложе под шелковым балдахином. Но сон упорно не шел к ней, и заснула она только под утро.

Пыльная дорога, а точнее сказать, просто вьючная тропа, белела во тьме, словно полоска тумана. СкафБар с тревогой поглядывал по сторонам, и когда из темноты раздался приказ остановиться, чуть не помер от страха.

Остановивший его, судя по оружию и доспехам, был одним из людей короля ЯндолАнганола, поставленных проверять всех, кто хотел войти в Гравабагалинен или выйти оттуда. Стражник подозрительно принюхался, и СкафБар объяснил, что по приказу королевы везет в Оттассол продавать астрологу мертвеца.

— Неужто королева совсем обнищала? — бросил СкафБару стражник и, не дожидаясь ответа, взмахом руки разрешил проходить.

Вслушиваясь в тишину, прерываемую только мерным стуком копыт хоксни да поскрипыванием корзины, СкафБар неторопливо зашагал дальше. О побережье ходила дурная слава: Западной Войне, развязанной Борлиеном против Рандонана и Кейце, не было видно конца, и в таких глухих уголках кишмя кишели банды наемников, пробирающихся от одних хозяев к другим, дезертирами да королевскими стражниками, которые чаще всего были ничем не лучше ни тех, ни других.

Часа через два СкафБар свернул с тропы и остановил хоксни под раскидистым деревом. Теряясь во тьме, тропа, змеясь, уходила вперед, чтобы, как ручеек в полноводную реку, влиться в южную широкую дорогу, которая тянулась на запад от Оттассола до самого Рандонана.

Путь от Гравабагалинен до Оттассола, занимающий двадцать пять часов, вовсе не обязательно было проделывать пешком. Существовал способ и поудобнее.

Привязав хоксни к дереву, СкафБар забрался на толстый сук и принялся ждать. Он уже начал дремать, когда послышался скрип приближающейся повозки. СкафБар спрыгнул на землю и особым образом свистнул. Возчик ответил ему таким же свистом, и повозка лениво свернула к обочине.

Возчик по имени ФлоерКроу был старым приятелем СкафБара. Они родились и выросли в одной деревне. Летом малого года ФлоерКроу каждую неделю возил товары местных фермеров на рынок и, конечно, был не против оказать земляку услугу и прокатить его до Оттассола, тем более что СкафБар был готов поставить своих хоксни на перемену тяжеловозу. Он привязал хоксни к повозке Флоера и забрался на козлы рядом с приятелем. ФлоерКроу щелкнул кнутом, и повозка со скрипом покатила вперед.

ФлоерКроу основательно экипировался в дорогу. Несмотря на теплую ночь, на голове у него была фетровая шляпа, а на плечах — теплый плотный плащ. У правой руки пристроился меч в простых железных ножнах. Он вез в Оттассол четырех черных поросят, хурму, гвинг-гвинг и несколько корзин с овощами. Поросята беспомощно болтались в сетках, привязанных к бортам повозки. Покалякав с земляком о том о сем, СкафБар устроился поудобнее, откинулся на спинку козел, надвинул шапку на глаза и быстро уснул.

Его разбудила тряска: повозка запрыгала по иссушенным солнцем колеям. Заря, обещающая скорый восход Фреира, гасила звезды одну за другой. Утренний ветерок доносил запахи человеческого жилья.

Еще не рассеялась ночная тьма, а земледельцы уже спешили на свои поля. Молчаливые фигуры, движущиеся по обеим обочинам дороги, были похожи на тени; инструменты, которые они несли на плечах, глухо постукивали в такт мерным шагам. Склоненные головы выдавали ту бесконечную усталость, которая владела этими людьми. Бескрайние лёссовые равнины тянулись от южной части тропического Кампаннлата почти до границы с Олдорандо на север, а на восток — до реки Такисса, на которой стоял Оттассол. Жирный плодородный чернозем усердно перекапывался в течение неисчислимого количества лет. Одно поколение возводило дамбы и насыпи, потом начиналась война, и восстанавливать их приходилось уже третьему поколению. Так продолжалось без конца. Лёсс давал урожай даже во времена ужасных засух, и только это спасало тех, чей удел был — выращивать пищу на этой грязи.

— Хопа, — сказал ФлоерКроу, указывая на деревню, которую дорога разрезала надвое.

Высокие насыпи укрывали поля от мародеров. Ворота в оградах, сорванные ветром во время последнего сезона муссонов, до сих пор не были отремонтированы. До рассвета было еще далеко, но ни одно окно уже не горело. Куры и гуси бродили у подножия земляной стены, пестрящей заплатами частых ремонтов и священными знаками, отгоняющими несчастья.

Одно только радовало глаз путника — мигающий огонек жаровни неподалеку от насыпи. Пожилому торговцу не было нужды надрывать голос, зазывая покупателей: чудный запах свежих лепешек говорил сам за себя.

ФлоерКроу кнутовищем показал на торговца. СкафБар все понял без слов. Он сонно сполз с козел и отправился покупать себе и товарищу завтрак. С аппетитом съев свою порцию, ФлоерКроу перебрался в повозку и захрапел, а СкафБар поменял хоксни, взял вожжи в руки, и повозка покатила дальше.

Постепенно стал клониться к концу и этот день. После полудня на дороге стало оживленнее, да и окружающая местность изменилась. То есть сначала ее не стало вообще: дорога опустилась в глубокий каньон. А когда она вновь взобралась на дамбу, перед путниками предстала картина торжества цивилизации.

Равнина, усеянная согбенными фигурками, была ровной, как стол. Повсюду преобладали прямые линии. Поля и террасы были квадратными. Кормовые травы росли широкими прямыми полосами. Укрощенные реки были загнаны в каналы; и паруса лодок в этих каналах тоже были квадратными.

Война не война, жара не жара — а в последние годы солнца палили нещадно — на полях от темноты до темноты не прекращалась работа. Овощи, фрукты и вероник, который всегда был в цене, требовали постоянного ухода и внимания. Сколько бы солнц ни взбиралось на небо, одно ли, два ли, спины земледельцев не разгибались.

По сравнению с тусклым красным диском Беталикса, свет Фреира был безжалостно ярким. Люди, приезжающие из Олдорандо, привозили с собой ужасные вести о лесных пожарах, вспыхивающих мгновенно в те дни, когда Фреир особенно свирепствовал. В то, что скоро Фреир окончательно поглотит мир, верили, наверное, все, но несмотря на это, грядки пропалывались неукоснительно, а вода аккуратными струйками лилась под корни нежных ростков.

До Оттассола было уже рукой подать. Дорога снова спустилась в широкий желоб, стены которого вздымались не меньше чем на тридцать футов. В насыпях были прорезаны широкие квадратные дыры — для освещения. Это была деревня Мордек. Жилища были вырыты в земле, и с обочин дороги к ним вели деревянные лесенки. Крышами этих домов были поля.

СкафБар с приятелем напоили усталых хоксни, а потом спустились перекусить в таверну «Спелый флагон» — полутемную пещеру, где царила приятная прохлада. Поев, ФлоерКроу заметил, допивая вино:

— А он воняет, этот твой мертвец.

— Это старый мертвец. Волны долго носили его по морю, пока не прибили к берегу. Я думаю, этого парня пристукнули в Оттассоле и сбросили труп с набережной, чтобы скрыть это дело. К Гравабагалинен его принесло течением.

Расплатившись, они вернулись к повозке.

— Для королевы королев это дурной знак, точно тебе говорю, — сказал ФлоерКроу.

Они забрались на козлы и покатили вперед, спеша засветло проехать еще несколько миль, оставшихся до Оттассола.

— Уж если король ЯндолАнганол решил с кем-то покончить, он это сделает, помяни мое слово…

СкафБар был потрясен этим замечанием.

— Не может быть! Он любит королеву без памяти. Да и все ее любят. У нее много друзей.

Он вспомнил о письме и кивнул сам себе. Вот именно, влиятельных друзей.

— А вместо нее возьмет себе эту одиннадцатилетнюю мокрощелку.

— Ей одиннадцать лет и десять теннеров, — машинально поправил приятеля СкафБар.

— Один хрен. Вот уж ловчила.

— Это уж точно, — согласился СкафБар. — Одиннадцать с половиной лет, подумать только!

Он почмокал губами и многозначительно присвистнул. Друзья переглянулись и понимающе улыбнулись.

Поскрипывая, повозка катилась к Оттассолу, а следом за ней крались сумерки.

Оттассол был великим городом-невидимкой. Во времена холодов равнина спасала его от морозов, а сейчас укрывала от палящего зноя. Это был подземный лабиринт, населенный людьми и фагорами. На поверхности от города не осталось ничего, разве что квадратные дыры для вентиляции и освещения. Под каждой дырой была площадь, окруженная фасадами домов, вырытых в толще земли.

В городе насчитывалось 695 тысяч жителей. Его план уже не могли бы составить и старожилы: благодаря плодородной почве, хорошему климату и удобному расположению порт Оттассол разросся очень быстро, обогнав даже столицу Борлиена, Матрассил. Многоэтажные подземные обиталища тянулись на многие мили, и только река Такисса сдерживала дальнейшее расширение города.

Подземные улицы были достаточно широкими, чтобы на них могли свободно разъехаться две повозки. Перегрузив корзину с мертвецом на своих хоксни, СкафБар расстался с ФлоерКроу у рынка на окраине и вдоль улицы. Ледяной брусок в корзине почти весь уже растаял. Прохожие морщили нос, проходя мимо, и провожали мажордома удивленными взглядами, но тот не обращал на это внимания.

— Мне нужен астролог, — спрашивал он встречных. — Его зовут Бардол КараБансити. Не знаете, где его дом?

В конце концов ему было сказано, что ученый живет на Больничной площади.

Со ступеней многочисленных храмов тянули руки нищие. Их количество поражало — здесь были солдаты-инвалиды всяческих войн, калеки и прокаженные. СкафБар не удостаивал попрошаек даже взглядом. В клетках, висящих на каждом углу и на всех площадях, пели пекубы. У каждой птицы была своя песня, и благодаря этому слепые могли без труда ориентироваться на улицах города.

СкафБар добрался до Больничной площади, спустился на нее по нескольким широким ступеням и, еще раз спросив, где дом КараБансити, остановился перед дверью с выгравированным на ней именем астролога. У двери висел колокольчик, и он вежливо позвонил.

Дверь приоткрылась, и фагор в грубой одежде из мешковины взглянул на пришельца с молчаливым вопросом в недобрых глазах под кустами бровей.

— Я хочу видеть астролога.

По-прежнему молча, фагор отворил дверь шире.

Привязав хоксни к специальному столбику, СкафБар вошел в дом и оказался в комнате со сводчатым потолком. За широкой стойкой стоял второй фагор.

Первый фагор, который впустил СкафБара, двинулся по коридору, широкими плечами едва не задевая за стены. Отодвинув занавесь, он заглянул в гостиную. На диване у противоположной стены возились ученый и его супруга. Заметив фагора, они прервали свое занятие, которому предавались весьма увлеченно. КараБансити выслушал доклад слуги и вздохнул.

— О боги. Сейчас иду.

Он встал с дивана, приподнял чарфрул и подтянул штаны, потом опустил чарфрул и рассеянно разгладил его полы.

Жена запустила в него с дивана подушкой.

— Какой же ты пентюх, Бардол! Начал дело, так изволь закончить. Прикажи этому болвану убраться с глаз долой.

Тряся тяжелыми щеками, анатом покачал головой:

— К сожалению, дорогая, так устроен мир. Клиенты приходят и уходят независимо от моего желания, и с этим ничего не поделаешь. Я скоро вернусь, а ты пока согрей мне местечко.

Из тени коридора астролог некоторое время рассматривал посетителя, сам оставаясь невидимым. Бардол КараБансити был невысок, но кряжист, своей большой головой он смахивал на фагора и имел привычку выражаться витиевато. Свой чарфрул он подпоясывал крепким кожаным ремнем, на котором висел неизменный кинжал. С виду его можно было легко принять за мясника, но на самом деле он был широко известен как человек сведущий во многих науках и умелый лекарь.

СкафБар со своей сутулой спиной и торчащим пузом не произвел на астролога особого впечатления и потому, приняв суровый вид, он спокойно вышел к нему из тени коридора.

— Я к вам по делу, господин, — сказал, увидев его, СкафБар. — У меня есть мертвое тело на продажу, человеческое тело, господин.

Продолжая молчать, КараБансити сделал знак фагорам. Повинуясь безмолвному приказу, нечелы вышли за дверь, и вскоре мертвец СкафБара уже лежал на прилавке. К одежде покойного прилипла стружка и ледяная каша.

Астролог критически осмотрел товар.

— Гниловат. Где ты его откопал, приятель?

— Я выловил его из реки, господин. Когда рыбачил.

От газов труп настолько раздулся, что на нем уже начинала лопаться одежда. КараБансити перевернул мертвеца на спину и вытащил из кармана его куртки небольшую дохлую рыбу. Подняв бровь, он поглядел на СкафБара и бросил рыбу к его ногам.

— Это скаппер, рыба-прилипала, если тебе неизвестно. Вообще-то это не рыба, а морская личинка червя Вутры, но тебе, предпочитающему правде ложь, это, конечно же, неинтересно. Сейчас важно другое, а именно то, что личинка эта водится исключительно в море. В море, а не в пресной воде, ясно? Теперь скажи, зачем ты мне солгал? Может быть, ты убил этого бедолагу? Я немного знаком с френологией, и череп у тебя совершенно бандитский.

— Хорошо, господин, если вам угодно, я выловил труп из моря. Мне тяжело об этом говорить, но несчастная королева, верным слугой которой я являюсь, не хотела, чтобы об этом стало известно.

КараБансити всмотрелся в лицо мажордома.

— Ты хочешь сказать, неуч, что служишь МирдемИнггале, королеве королев? Горько слышать, потому что эта дама заслуживает лучших лакеев и лучшей участи.

С этими словами анатом поглядел на дешевый лубочный портрет королевы, висящий в углу комнаты.

— С вашего позволения, я слуга королевы и служу ей верой и правдой. Какую цену вы могли бы дать за этот труп?

— Учитывая путь, который тебе пришлось проделать, — десять рун, не больше. Сейчас такие времена, что при необходимости я могу покупать себе материал хоть каждый день. И посвежее твоего.

— Мне велено было просить с вас пятьдесят рун, господин. Пятьдесят рун.

СкафБар суетливо потер ладони, изображая смущение.

— Странно, что ты со своим тухлым товаром явился в Оттассол именно сейчас, когда сюда вот-вот должны прибыть король и посланник Святейшего Це’Сарра. Уж не сам ли король тебя послал?

СкафБар развел руками и пожал плечами.

— Я только что привел своих хоксни из Гравабагалинен, а короля, как известно, там нет. Заплатите мне хотя бы двадцать пять рун, господин, чтобы я мог немедленно отправиться в обратный путь.

— Ты еще и торгуешься, низкопоклонник! Неудивительно, что мир наш катится к гибели.

— Ну что ж, в таком случае, господин, я могу удовольствоваться двадцатью рунами. Двадцать — это очень скромная цена.

Анатом позвал одного из фагоров.

— Заплати ему, и пусть убирается.

— Школько я должен ему жаплатить?

— Десять рун.

СкафБар испустил придушенный крик.

— Черт с тобой, пятнадцать. За это ты, друг мой, передашь своей госпоже мои лучшие пожелания. Наилучшие пожелания от Бардола КараБансити.

Фагор сунул лапу в мешок у себя на поясе, вытащил кожаный кошель и протянул СкафБару три золотые монеты. Мажордом сгреб деньги с ороговелой трехпалой лапы и покинул дом анатома с видом угрюмым и оскорбленным.

Едва дверь за СкафБаром закрылась, астролог моментально преобразился: он оживился и прищелкнул пальцами, отдавая приказ фагору. Тот с видимой неохотой взвалил труп на плечи и понес его по темному мрачному проходу, из глубины которого сквозняк доносил странные запахи. КараБансити, который с одинаковым увлечением изучал как движение звезд, так и работу кишечника, оборудовал в своем жилище лаборатории на все случаи жизни.

Фагор принес труп в прозекторскую. Сквозь маленькие квадратики окошек, пробитых в толстенных стенах, пробивался скудный свет. При каждом шаге из-под ступней нечела прыскали тусклые лучики. Казалось, что, шагая, он давит ногами рассыпанные по полу алмазы; на самом деле это были осколки стекла, оставшиеся с тех времен, когда Кара-КараБансити занимался изготовлением линз.

На одной стене прозекторской были старательно нарисованы десять зодиакальных домов. На другой висели три распятые туши в различной степени препарирования — гигантская рыба, хоксни и фагор. На письменном столе были разбросаны листки с пометками и рисунками, сделанными цветной тушью: КараБансити трудился над сравнительным описанием внутренних органов этих существ.

Фагор распялил гравабагалиненского мертвеца в анатомической раме и по знаку хозяина безмолвно удалился. Присутствие фагоров во время работы раздражало анатома, но в остальном он терпел их, потому что они обходились ему дешевле слуг-людей или рабов.

После недолгого поверхностного осмотра добычи ученый извлек из ножен кинжал и, не обращая внимания на трупный запах, начал срезать с мертвеца одежду.

Покойный был молодой человек лет двенадцати — двенадцати с половиной, самое большее — двенадцати лет и девяти теннеров от роду. Покрой его простой и грубой одежды был иноземным, а волосы пострижены так, как это принято у моряков.

— Ты не борлиенианец, мой друг, — сказал КараБансити трупу. — Такую одежду носят в Геспагорате — а может, в Димариаме.

Раздев труп, он обнаружил на мертвеце нательный кожаный пояс, почти скрытый складкой распухшего живота. Быстрые пальцы анатома ловко расстегнули пряжку, и живот трупа немного осел. При этом стала видна рана, очевидно, и явившаяся причиной смерти. Натянув перчатки, КараБансити осторожно прощупал рану изнутри и наткнулся на что-то твердое. Это оказался изогнутый серый рог фагора. Вытащив рог, анатом с любопытством его осмотрел. Обоюдоострые рога фагоров были грозным оружием. Этот, судя по царапинам на нем, когда-то был насажен на рукоятку; она потерялась, скорее всего пока мертвеца носило по морю.

КараБансити взглянул на труп с новым интересом. Без сомнения, тут крылась какая-то тайна, а тайны всегда манили его.

Отложив рог, он взял в руки пояс. Кожа была превосходной выделки, но в остальном пояс ничем не отличался от других, и купить его владелец мог где угодно — например, в Осоилима. Там бойко шла торговля такими изделиями: обычно их покупали пилигримы, проходящие через этот город. Зато, перевернув пояс, КараБансити обнаружил с обратной стороны застегивающийся на пуговицу кармашек, из которого извлек на свет непонятный предмет.

Озадаченно нахмурившись, он положил его на свою шершавую ладонь и поднес к лампе. Ничего похожего до сей поры ему видеть не доводилось. Металл, из которого был изготовлен предмет, тоже оказался ему незнаком. И суеверный страх сжал своими ледяными когтями его прагматичный разум.

Когда КараБансити, накачав из колонки воды, смывал с находки кровь и песок, в прозекторскую вошла его жена, Биндла.

— Ну и чем, скажи на милость, ты увлекся на сей раз? Сколько прикажешь тебя ждать? Ты же сам просил согреть для тебя местечко.

— Да, дорогая, конечно, но у меня появилось одно срочное дело.

Биндла была уже немолода, недавно ей минуло двадцать девять, и ее медные волосы уже начинали терять цвет; но она понимала свою зрелую красоту и умела ее преподнести. Поморщившись, она помахала рукой у лица.

— Какая вонь! Как только ты это терпишь? А я-то думала, ты опять засел за свои религиозные трактаты.

КараБансити неопределенно хмыкнул.

— Вонь мне интереснее.

— КараБансити, тебе нужно учиться мыслить здраво. Религия будет всегда, а вонь — раз, и нету.

— Вот и нет, золотко, вот и нет. Как раз наоборот — это религии приходят и уходят. А вонь будет сопровождать нас на пути в вечность и останется после нас.

— У тебя какой-то странный вид. Что-то случилось?

— Вот, взгляни сама.

Биндла подошла ближе и, увидев то, что ее муж держал на ладони, ахнула.

Искусно сплетенная из нитей неизвестного металла полоска, очень похожая на браслет, с двух сторон крепилась к диску величиной с большую золотую монету. На верхней части диска за щитком из прозрачного материала (но не стекла) горели три группы цифр.   

 06:16 5512:37 7319:20:14

Последние цифры в каждой группе изгибались и менялись прямо на глазах. КараБансити и его жена переглянулись в немом изумлении и снова уставились на цифры.

— Никогда в жизни такого не видела, — испуганным шепотом выдохнула Биндла. — Может, это какой-то талисман?

Как завороженные они не могли отвести глаз от диковинной вещицы. Черные цифры на желтом фоне продолжали мигать. КараБансити вслух прочитал их:

06:20 5513:00 7319:23:44

Приложив диск к уху, он прислушался, в надежде уловить в металлическом корпусе отзвук работы какого-нибудь механизма. Внезапно за его спиной ожили большие стенные ходики и, надсадно заскрипев внутренностями, пробили тринадцать раз. Эти часы, сложные и очень точные, КараБансити сделал своими руками несколько лет назад. Кроме обычного времени — иначе говоря, каждой из 100 секунд минуты, сорока минут часа, двадцати пяти часов дня, восьми дней недели, шести недель теннера и десяти теннеров года по 480 дней — часы в виде условных картинок показывали движение по небосклону Беталикса и Фреира, а также отмечали смену времен года.

Кроме этого, на циферблате часов КараБансити имелся годичный круг, разграфленный на 1825 малых лет Великого Года; стрелка указывала на 381 — текущий год по календарю Борлиена — Олдорандо.

Биндла тоже взяла послушать браслет и тоже ничего не услышала.

— Неужели эта штуковина — тоже часы?

— Вполне может быть. Средний ряд цифр показывает тринадцать часов, время Борлиена.

Биндла достаточно хорошо знала мужа. Сжав кулак, КараБансити, как мальчишка, покусывал костяшки пальцев, а это был верный знак, что он растерян и озадачен.

В верхней части диска имелся ряд крохотных бугорков. Биндла осторожно дотронулась до одного из них.

Цифры под прозрачным щитком мигнули и погасли, а вместо них загорелись другие:

6877 828 3269 (1177)

— Средняя цифра может означать год по древнему календарю. Но как, разрази меня гром, эта штука работает?

КараБансити снова нажал на тот же бугорок, что нажимала Биндла, и прежний ряд цифр вернулся на место. Положив браслет на скамью, он задумчиво посмотрел на него, но Биндла не дала ему размышлять долго: подхватив браслет, она быстро надела его себе на руку, очевидно, желая узнать, как тот будет на ней смотреться. Не успела она моргнуть глазом, как браслет сам собой затянулся по размеру ее пухлой ручки. Биндла взвизгнула от неожиданности.

Поморщившись, КараБансити прошел к полке с коротким рядком потрепанных книг. Пролистав старинный томик in folio под названием «Заветы РайниЛайана», он поставил его на место и вытащил из середины ряда «Календарные Таблицы Предсказателей и Астрологов». Проглядев несколько страниц, он принялся водить пальцем по какой-то таблице.

Хотя текущий год по календарю Борлиена — Олдорандо считался 381-м, такое летосчисление не было общепринятым. Другие народности, например иные, пользовались собственным календарем, который имелся в сравнительной таблице, найденной КараБансити; по нему текущий год был как раз 828-м. Этот календарь, известный как «Календарь Дэнниса», сегодня был прочно забыт, и если о нем вспоминали, то лишь в связи с оккультными обрядами и колдовством. Дэннисом звали легендарного короля, который, предположительно, правил Кампаннлатом в глубокой древности.

— Центральные цифры, без сомнения, обозначают местное время… — КараБансити снова принялся грызть костяшки пальцев. — Устройство непромокаемо, поскольку сохранило работоспособность после продолжительного пребывания в морской воде. В какой же стране могли создать такой шедевр механики? А может быть, его изготовили еще во времена короля Дэнниса…

Он взял запястье жены в свою руку, и они снова долго следили за миганием цифр. Происхождение предмета, попавшего в их руки, было чрезвычайно загадочным и скорее всего несло в себе какую-то мистическую тайну. Зато со стоимостью браслета все было предельно ясно: его цена наверняка была сказочно велика.

Кем бы ни был умелец, чье мастерство позволяло создавать такие вещи, он, безусловно, жил далеко за пределами беспокойного Борлиена, доведенного королем ЯндолАнганолом до крайнего обнищания. В портовом Оттассоле жизнь была еще сносной, за счет торговли с другими государствами, но в остальной части Борлиена, где правили бал засуха, голод и беззаконие, люди не жили, а лишь выживали. Обескровленной войнами и междоусобицами стране был нужен новый правитель и другая, вместо нынешней, погрязшей в коррупции, скритина. Вместе с тем ненавидеть короля ЯндолАнганола было невозможно: даже КараБансити, предаваясь постоянным размышлениям о судьбах родины, так и не сумел внушить себе это чувство, поскольку ради чего, как не во благо страны, Орел решил отвергнуть красавицу жену, королеву королев, и взять в жены несмышленое дитя, полумади, чтобы скрепить таким образом союз Борлиена и его извечного врага, Олдорандо? Король ЯндолАнганол был жесток и неукротим — но, как и любой из его подданных, повиновался ветрам неумолимых обстоятельств.

— Опять стоит мечтает! — прикрикнула на мужа Биндла. — Не видишь — этот браслет вот-вот раздавит мне руку. Сейчас же сними его!