Когда хранителю старинного имени и населенного летучими мышами замка требовалось проветриться денек в Отей или купить новую подкладку к пальто с меховым воротником, куда было лучше снести хрустальную люстру из бальной залы или инкрустированный столик для игры в пикет (в прошлом собственность любовницы короля), как не в галерею дяди Шарля? Избранная клиентура понимала, что Шарль Мартель, стоит ему захотеть, всегда отыщет какой-нибудь раритет. Так, благодаря ему, кинопродюсер Вилли Читлинг весь бар на своем ранчо в Палм Спрингз обставил мебелью, отделал панелями и украсил алтарем тринадцатого века из часовни замка Вьейкюлотт. Шарль также ссужал деньги в разумных пределах. Передавали, что у него хранились долговые расписки девяти из двенадцати пэров Франции.

Шарль Мартель приходился Пипину Арнульфу Эристалю дядей и другом. Один раз он даже покинул свою сферу искусства и безделушек ради того, чтобы найти пластинки Бикс Бейдербекке для пополнения совершенной в своем роде коллекции Пипина. Он также играл роль его советчика во всех духовных и мирских вопросах.

Когда мсье Эристаль ворвался в галерею на улице Сены, Шарль отметил, что племянник приехал в такси. Цель посещения, стало быть, была серьезной.

Шарль указал племяннику на бархатный занавес, а сам быстро завершил продажу шкатулки для косметики эпохи Людовика Пятнадцатого пожилой туристке, для которой практической ценности шкатулка уже не имела. Он закончил торг, не снизив цену, а, наоборот, внезапно подняв ее, и это убедило даму, что покупать надо немедленно, иначе она ее не получит вовсе. Шарль с поклоном выпроводил покупательницу из галереи, запер входную дверь и вывесил помятую карточку с надписью «Закрыто на обновление». Затем он и сам прошел за бархатный занавес и поздоровался с племянником, мерившим шагами комнату.

— Ты встревожен, дитя мое, — сказал он. — Присаживайся, присаживайся, сейчас я налью тебе немножечко коньяка от нервов.

— Я в бешенстве, — объявил Пипин, но тем не менее сел и от коньяка не отказался.

— Мари? — осведомился дядя Шарль. — Или Клотильда?

— Мари.

— Деньги?

— Деньги.

— Сколько?

— Я пришел не занимать.

— Значит, ты пришел, чтобы пожаловаться?

— Вот именно, пожаловаться.

— Недурная идея. Это снимает всякого рода напряжение. Домой ты вернешься в исправившемся настроении, а значит, и как муж ты будешь более приемлем. Ты хочешь пожаловаться на что-то конкретное?

— В земную атмосферу совершенно непредвиденно вторгся метеорный дождь. Мой фотоаппарат не способен… Ну, словом, мне нужен новый аппарат.

— И притом дорогой, а Мари против?

— Вы отлично уяснили ситуацию. Обиженное лицо, вид оскорбленной добродетели. Она замышляет месть.

— Ты уже купил фотоаппарат?

— Нет еще.

— Но решился.

— Поймите, дядюшка, в такое время года метеорные дожди вещь исключительная. Кто знает, что там наверху происходит. Не забывайте, ведь это я, первый, обнаружил Елисейскую комету. Меня хвалит Академия. Поговаривают, что в недалеком будущем меня, возможно, изберут туда.

— Прими поздравления, дитя мое. Какая честь! Сам я, правда, не взираю на небеса со страстью, но я поощряю страсть, каков бы ни был ее объект. Ну же, начинай жаловаться, дорогой племянник. Давай. Я — Мари, а ты — это ты. Ну как, начнем с того неоспоримого факта, что источник твоих доходов — твои владения, а не ее приданое?

— Безусловно.

— Эта земля принадлежала твоему роду еще на заре человечества.

— С тех пор, как салические франки вторглись с востока.

— По сути дела, твои холмы с виноградниками — остатки королевства.

— Империи.

— Ты принадлежишь к роду, столь древнему, столь знатному, что не снисходишь до того, чтобы напоминать новой аристократии о своем происхождении, пуская в ход принадлежащие тебе по праву титулы.

— Вы прекрасно все выразили, дядя Чарли. И всего-то мне нужен новый фотоаппарат.

— Ну вот. Тебе стало лучше?

— Да, и в самом деле.

— Разреши ссудить тебя деньгами для покупки фотоаппарата, дитя мое. Ты будешь отдавать понемногу. Мари не боится небольших трат, крупные расходы — вот что выбивает ее из колеи.

— Я пришел не за деньгами.

— Ты и не просил их. Я сам предложил. Ты купишь себе фотоаппарат. Мари ты скажешь, что раздумал покупать. Разве она отличит один фотоаппарат от другого?

— Нет, разумеется. Но ведь таким образом я сдам свои позиции как глава дома.

— Напротив, дитя мое. Ты ее поставишь в положение виноватой. Она сама будет уговаривать тебя купить то одно, то другое по мелочам. И таким путем ты мало-помалу вернешь долг.

— Удивляюсь, как это вы остались неженатым.

— Мне приятнее наблюдать счастье других. Так на какую сумму выписывать чек?

После того как мсье Эристаль захлопнул за собой чугунные ворота и ринулся к стоянке такси на авеню Габриель, мадам, несмотря на маску холодного и зловещего торжества, впала в волнение и неуверенность. А в таких случаях она имела привычку навещать свою старинную подругу сестру Гиацинту. Ее монастырь находился неподалеку от Порт де Венсен — большое, низкое, правильных форм здание близ Булонского леса. Мадам переоделась, взяла кошелек и черную уличную сумку и села в метро.

Сестра Гиацинта была ее подругой с раннего детства, и они даже вместе учились в школе. Сюзанн Леско была хорошенькой девочкой, которая очень славно пела тоненьким голоском и обладала природными способностями танцовщицы и поэтому неизменно была главной участницей «живых картин» и школьных спектаклей. Из эльфа Сюзанн неизбежно выросла в сказочную королеву, потом в Пьеретту, а позднее три года подряд играла Жанну-девственницу, к полному удовлетворению автора пьесы — настоятельницы монастыря. Мари же, не умевшая ни петь, ни танцевать, не только не завидовала одаренной подруге, но восхищалась ею, и ей казалось, будто она участвует в ее победах.

При нормальном течении жизни Сюзанн вышла бы замуж и утаила от мира свои таланты и свою великолепную фигуру. Однако в результате какой-то манипуляции Лионского банка и последовавшего самоубийства отца, служащего этой системы, Сюзанн осталась с вечно хворающей матерью на руках и младшим братом, похожим в своем черном школьном халатике на гнома. Она оказалась перед необходимостью пробивать себе дорогу в жизни собственными силами. Лишь теперь обрело смысл для Сюзанн, и еще больше для ее матери, часто слышанное мнение, что ей место на сцене.

В Комеди Франсез открытых вакансий не было, но фамилию ее записали, и на время ожидания она устроилась в Фоли-Бержер, где ее голос, грацию и высокую, совершенной формы грудь немедленно оценили и использовали. Вечные болезни матери и нескончаемые годы учения брата, в конце концов разбившегося насмерть на мотоцикле, убедили Сюзанн, что было бы экономически неразумно рисковать постоянным, хорошо оплачиваемым местом ради ненадежного высокого искусства.

Много лет еще она продолжала осчастливливать сцену в Фоли, и не только в строю прелестных обнаженных девиц, но и исполняя роли, где требовалось говорить, петь и танцевать. После двадцати лет осложнений и жалоб на болезнь мать умерла без единого симптома таковой. К этому времени Сюзанн была уже не только исполнительницей, но и балетным педагогом.

Она очень устала. Грудь ее оставалась так же высока, но ступни стали плоскими. Она вела сравнительно добродетельную жизнь, как большинство ее соотечественниц. И впрямь, молодые американцы мужского пола, получившие противоположную информацию, бывают разочарованы, когда обнаруживают, что французы народ нравственный (разумеется, по стандартам провинциального американца).

Сюзанн захотелось дать отдых ногам. Она покинула мир, о котором знала, пожалуй, чересчур даже много, и, пройдя период должного послушничества, приняла монашеский обет как сестра Гиацинта в Ордене созерцания, где приходилось много сидеть.

Став монахиней, сестра Гиацинта излучала такой покой и набожность, что сделалась украшением ордена, а благодаря жизненному опыту проявляла терпимость и оказывала помощь более молодым сестрам, когда у них возникали неприятности.

В продолжение всех этих лет, и в той и в другой жизни, она поддерживала дружескую связь со своей школьной подругой Мари. Даже между встречами они обменивались подробными скучными письмами, делясь жалобами и кулинарными рецептами. Мари по-прежнему обожала свою одаренную, а нынче праведную подругу. И совершенно естественно было зайти к ней после истории с фотоаппаратом.

Очутившись в опрятной и уютной комнате для посетителей в монастыре близ Венсен, Мари призналась:

— Ума не приложу, что делать. Во всех других отношениях мсье всегда проявляет благоразумие, лучшего и желать нельзя, но как только коснется его противных звезд, он буквально сорит деньгами.

Сестра Гиацинта улыбнулась.

— Попробуй побить его, — сказала она весело.

— Как? Ах, понимаю, ты шутишь. Уверяю тебя, это очень серьезно. Бондарные работы в Оксерре…

— Но еда у вас на столе есть? Арендная плата внесена? Или, может быть, у вас отключили электричество?

— Это вопрос принципа и прецедента, — с долей холодности ответила Мари.

— Дорогая моя, — сказала монахиня, — ты пришла ко мне за советом или пожаловаться?

— Конечно, за советом. Я никогда не жалуюсь.

— Да, разумеется. — И сестра Гиацинта мягко продолжала: — Я знала многих, кто просил совета, но очень немногих, кто действительно хотел его, и ни одного, кто бы ему последовал. Но все-таки я дам тебе совет.

— Прошу тебя, — надменно проговорила Мари.

— По роду моей профессии, Мари, мне пришлось сталкиваться со многими мужчинами. И, думаю, я имею право делать обобщения. Прежде всего, мужчины — это дети, и нередко — избалованные дети.

— Вот тут я с тобой согласна.

— Те, которые действительно по-настоящему взрослеют, Мари, никуда не годятся. Мужчины либо дети, либо старики, и между этими крайностями ничего другого нет. Но в их детском неразумии и безответственности иногда кроется величие. Пойми, я знаю, что женщины безусловно умнее, но они взрослеют, сталкиваясь с реальностью, — и очень редко женщины бывают великими. Одно из немногих огорчений в моей нынешней профессии — это отсутствие мужчин с их глупостями. Все-таки контраст необходим.

— Он открыл комету, — сказала Мари. — Его хвалит Академия. Но теперь эта выдумка с фотоаппаратом. Нет, это уже слишком.

— Я спрашиваю еще раз: ты хочешь моего совета?

— Конечно.

— В таком случае — посоветуй ему купить фотоаппарат, настаивай на этом.

— Но я уже высказала свою точку зрения. Я утрачу его уважение.

— Напротив. Если ты посоветуешь ему сделать покупку, да еще предложишь купить подороже, вот увидишь, ему уже не захочется тратить деньги. В этом случае ему придется обратиться к реальности вместо того, чтобы оказывать тебе противодействие. Мужчины занятный народ.

— Я принесла тебе носовые платки, — сказала Мари.

— Какие красивые! Мари, у тебя золотые руки. Как у тебя хватает глаз заниматься такой мелкой вышивкой?

— У меня всегда было хорошее зрение, — ответила Мари.

Когда мадам вернулась домой на Мариньи, двери гостиной были распахнуты, а муж возился около телескопа с какими-то блестящими штучками.

— Я передумала, — сказала Мари. — Я поняла, что вы должны купить фотоаппарат.

— Э? — отозвался он.

— Все-таки это может способствовать вашему избранию в Академию.

— Вы очень добры, — ответил муж. — Но и я успел поразмыслить. На первом месте должно стоять самое главное. Я обойдусь тем, что у меня есть.

— Умоляю вас.

— Нет, — повторил он.

— Я настаиваю.

— Дорогая моя, давайте не будем путать, кто у нас глава семьи. Не будем брать пример с Америки, где женщины задают тон.

— Простите, — сказала Мари.

— Пустяки, мадам. А сейчас я должен подготовиться к ночи. Метеорный дождь продолжается, дорогая. Светилам нет дела до наших забот.

Выше этажом раздался грохот чего-то металлического. Мсье Эристаль с опаской посмотрел на потолок.

— Я не знал, что Клотильда дома.

— Это медный столик на площадке, — пояснила мадам, — Подвернулся ей под ноги. Придется его переставить.

— Только, ради бога, Мари, не пускайте ее на террасу, — попросил он. — Вдруг ей подвернется под ноги мой телескоп.

Клотильда лениво спускалась по лестнице, платье слегка впивалось в ее избыточные дюймы. С плеч меланхолически свисал какой-то зверек, яростно вцепившийся в свой хвост.

— Ты куда-то идешь, детка? — спросила мадам.

— Да, мама, у меня кинопроба.

— Опять?

— Приходится делать то, что захочет продюсер.

Отец быстро прикрыл собой телескоп, увидев, что дочь, входя в стеклянные двери, слегка споткнулась.

— Вот как, у вас уже есть продюсер?

— Сейчас распределяют роли для фильма по роману «Принцесса-замарашка». Понимаете, в нем рассказывается про девочку-сиротку, которая вдруг…

— …оказывается принцессой. Американский роман.

— Ты его читал?

— Нет, детка, но знаю.

— Откуда ты знаешь, что он американский?

— Во-первых, американцы испытывают несколько преувеличенный интерес к принцессам, а во-вторых, особое пристрастие они питают к истории Синдереллы.

— Синдереллы?

— Тебе надо бы прочесть ее, детка.

— Принца будет играть Грегори Пек.

— Ну, само собой, — проговорил отец. — Вот если бы роман был французский, принцесса обнаружила бы… Осторожней, дорогая, не подходи к телескопу. Он подготовлен к ночному зрелищу.

Когда дочь их медленно спустилась в первый этаж и за ней с грохотом захлопнулись ворота, мадам сказала:

— Все-таки мне было спокойнее, когда она писала романы. Она чаще бывала дома. В каком-то смысле я буду рада, если она найдет себе приятного молодого человека из хорошей семьи.

— Но сперва ей надо побыть принцессой, — сказал отец. — Каждой девушке это надо.

— Не смейтесь над нею.

— Да я и не смеюсь. Я помню свои мечты. Они казались мне очень реальными.