Зима не наступала очень долго. Все время шли дожди, из водосточных труб хлестала вода. В школу нужно было ходить в калошах, что было довольно-таки неприятно. Но спорить не приходилось. По дороге встречались такие лужи, что их почти невозможно было перейти даже в калошах.

Не верилось, что где-то есть морозы. И снег лежит чуть ли не до колен. И даже, может быть, где-то катаются на лыжах и на коньках.

Петрик печально смотрел, как с голых вишневых веток, дрожа, капают тяжелые мокрые капли, похожие на крупные слезы, и ему самому хотелось горько плакать…

И вдруг, совершенно неожиданно, когда все решили, что зиме вообще не бывать, подул холодный северный ветер. В течение нескольких часов все высохло и затвердело. Деревья покрылись звонкими стеклянными чешуйками, а тучи низко свесились над поселком, словно собираясь улечься на крыши домов или посередке улицы.

И к вечеру пошел снег.

Белые мошки нерешительно завертелись, медленно опускаясь и снова взлетая, будто не зная хорошенько, что им делать: упасть на холодную землю или поскорее взвиться обратно к тучам…

Петрик с тихим визгом вскочил на подоконник и распахнул форточку.

Наконец-то началась зима! Он был просто счастлив.

А когда снег повалил как следует, когда целые тучи этой белой пушистой мошкары закрутились перед окнами, тут он уже не мог вытерпеть. Он высунул через форточку обе руки, и снежинки доверчиво полетели прямо в его теплые розовые ладошки, мгновенно тая и не успев показать своей хрупкой звездной красоты.

— Не высовывайся, — сказала мама.

Она тоже подошла к окну и тоже уселась на подоконник.

— Как красиво… Похоже, будто роятся белые пчелы…

— Точь-в-точь! — воскликнул Петрик, тихонько хлопая в ладоши. — Совершенно точь-в-точь!

— И еще похоже, будто Снежная Королева прилетела из своего ледяного царства… Помнишь, в сказках Андерсена?

— Я ничего не знаю про Снежную Королеву, — огорченно сказал Петрик.

— Да? — удивилась мама. — Неужели я тебе не рассказывала? Такая чудесная сказка…

— Никогда, — обиженно воскликнул Петрик, — ни разу! Как тебе не стыдно?!

— Неужели никогда? — сказала мама, любуясь снегом, падающим за окном. — А ведь это самая любимая моя сказка.

— Никогда, никогда! — возмущенно твердил Петрик. — Там о пчелиной Снежной Королеве?

— Ну, что ты! Там о мальчике Кае и девочке Герде, как они жили рядышком, на самом верху двух домиков, и как они дружили… Не рассказывала?

— Ни разу!

— Они устроили у себя наверху садик и посадили чудесный куст розовых роз… Летом они сидели над этим кустом… а зимой, когда окна замерзали…

— Вспомнил! Вспомнил! — вдруг вскричал Петрик. — Вспомнил… Мальчик еще делал из горячей монетки на замерзшем окошке круглую дырочку, и они вместе с девочкой смотрели на снежок…

— Ну, значит, рассказывала?

— Да, — продолжал Петрик, весь раскрасневшись, — а потом мальчика утащила Снежная Королева, у нее вся одежда была только из одних снежных звездочек…

— Да, — каким-то удивительным мечтательным голосом проговорила мама, — и девочка Герда пошла искать пропавшего Кая по всему свету… Она была удивительно смелой девочкой, с таким горячим, любящим сердцем…

— Ведь ее тоже могла утащить Снежная Королева? А как страшно было ей у разбойников!.. — прошептал Петрик. — Но все-таки, как она не испугалась?

— Нет… Когда по-настоящему дружишь, о себе нисколько не думаешь… В этом и заключается настоящая дружба…

— Дружба… — тихонько повторил Петрик. — Дружба… Разве это такая важная вещь — дружба?

— Это самое прекрасное в жизни человека! И самое важное.

— Да?! — задумчиво и немного удивленно проговорил Петрик. — Я не знал… А у нас с тобой есть дружба, мамочка?

— Мы с тобой очень дружим, Петрушечка… и всегда друг другу верим…

— Разве это для дружбы важно — верить?

— Очень важно. Самое важное…

— С Опанасом мы тоже очень дружим. Знаешь, Опанас теперь сидит на третьей парте… Уже давно. Это ничего? Для дружбы?

— Конечно, это пустяки…

— А вот с тем мальчиком, — Петрик нерешительно запнулся, — знаешь, который сидит со мной на парте… с ним я не дружу… Ни на копейку! У него одни кляксы… С ним никто не дружит.

— Это плохо, — тихонько сказала мама, — что вы не дружите.

— Плохо?

— Очень плохо.

— Ты думаешь, это очень плохо? — щурясь на снег, протянул Петрик. — Очень плохо… Почему?

А снег все падал и падал…

И за стеной, в той половине домика, где жило семейство Опанаса, тоже увидели снег. И первым увидел его Опанас.

— Снег! — завопил он на весь дом. — Настоящий снег!

И, полный восторга, он влез на подоконник, распахнул форточку и просунул сквозь нее голову.

Как только пролезли его толстые красные щеки, это просто удивительно.

Два толстых розовых близнеца, два круглых колобка с круглыми щечками, круглыми ртами, круглыми животиками немедленно подкатились, переваливаясь на коротких ножках.

— Где снег? Где снежок? — запищали они, карабкаясь на подоконник. — Покажите нам снег!

— Смотрите, смотрите! — задыхаясь от восторга, вопил Опанас. — Смотрите все!

Снег падал густо, крупными хлопьями.

— Завтра мы с Петриком на лыжах! — закричал Опанас, втягивая голову обратно в комнату. Непостижимо, как это пролезли щеки?!

— Или на санках! — закричал он и снова просунул голову в форточку.

— Или на коньках! — И он опять втянул голову в дом.

— Или в снежки! — И он снова высунулся в форточку.

Бедные толстые щеки! Как им досталось…

А снег все падал и падал…

Может быть, и правда Снежная Королева каталась на белых лошадях, а ее великолепный плащ из снежинок вместе с ветром проносился над землей?

В это время третий мальчик, тот самый рыженький мальчик, который занял на парте место Опанаса — его звали Кирилкой, — тоже стоял у окна и тоже смотрел на снег…

Он думал, что, наверное, на Севере тоже идет снег. Только уж, конечно, тот снег получше этого. И его много больше. Потом он подумал, что отец, может быть, уже катается на лыжах. Или на собаках. А может, на оленях? Очень на многом можно покататься там у них, на Севере.

Как давно папа уехал на дальний Север! А не прислал еще ни одного письма.

На почте ему говорят: «Пишет, пишет…» Но если пишет, куда же деваются письма?

Кирилка тихонько вздохнул.

А снег все шел и шел, и за окном становилось темно.

Потом Кирилка подумал, что завтра в школу можно пойти в валенках. И это очень хорошо. Потому что ботинки стали очень худые, а других тетка все равно не даст.

После валенок Кирилка сразу вспомнил про школу, про Петрика и вздохнул гораздо громче.

Сколько дней сидит он рядом с Петриком, а Петрик все не хочет с ним дружить. Все сердится. Даже заслоняет рукой свои буквы, чтобы Кирилка на них не смотрел.

А какие у Петрика буквы! Какие буквы!

Когда один раз клякса капнула у Петрика на парту и когда Кирилка поскорее вытер эту кляксу тряпочкой и еще послюнявил, чтобы не осталось пятна, Петрик ужасно рассердился. Он сказал: «Значит, ты подлиза». И покраснел.

А чем же он подлиза?

Книжки он кладет в парту точь-в-точь как Петрик, и карандаш у него такой же. И промокашка у него на ленточке.

Чем же он подлиза?

Конечно, Петрик стал бы с ним дружить, если бы не кляксы. И если бы он отвечал уроки без запинки.

А что он может сделать?

На дополнительных занятиях он всегда отвечает, а в классе боится. Клавдия Сергеевна, она добрая, ему говорит: «Ну, Кирилка, ну отвечай же… Какой ты, право! Ты все знаешь очень хорошо». А он не может. И молчит. Вдруг все будут над ним смеяться?!

А сколько у него клякс!.. Разве можно дружить с мальчиком, у которого в тетрадках столько клякс?

Но как же ему быть, если тетка не велит ему делать уроки на столе, а только на подоконнике? Даже тетрадка не помещается, а локти совсем свисают. Учительница Клавдия Сергеевна все время говорит: «Рука, которой пишешь, должна обязательно вся лежать на столе». Потому и кляксы, что на подоконнике…

И в «колдунчики» его никогда не берут играть. Никогда. На переменках все бегают, смеются, а его не берут… Только дразнятся: «Рыжик-пыжик»… «Почем десяток веснушек?».

Может, если веснушки хорошенько потереть, они сотрутся?

На этот раз Кирилка вздохнул глубоко и протяжно.

— Потише там! — сердито крикнула тетка. — Генечку разбудишь.

Генечка ее сын. Хоть ему всего шесть лет, а дерется он очень больно. И сдачи ему тетка не велела давать.

Новые ботинки, которые ему отец перед отъездом купил, носит Генечка. И шапку-ушанку тетка тоже велела отдать Генечке. И за водой никогда не посылает Генечку, а только его, Кирилку… А в «Гастроном» если за конфетами, то Генечку… Кирилка снова вздохнул.

— Потише, говорят! — крикнула тетка. — Уроки делай…

— Сделал, — тоненьким голоском сказал Кирилка и опять вздохнул.

Что ж поделаешь, такая у него привычка: все вздыхать и вздыхать.

Плохо жить на свете, когда совсем один, когда тетка на каждом шагу кричит, а дядя, хоть добрый, да слова не смеет сказать за Кирилку. Только иногда даст три копейки на ириску. А отец далеко, на Севере, и писем не шлет.

А главное, плохо, когда нет товарища. Плохо, плохо…