Приготовления к коронации Императора Эдрехазивара VII начались в шесть часов утра двадцать третьего числа месяца. День начался с поста, который не мог быть нарушен до самой коронации. Майя искупался в воде с травяным отваром; запах трав щекотал горло и немного раздражал глаза. Под бдительным надзором Дажиса Эша торжественно облачал Майю в длинное бесформенное одеяние без рукавов, называющийся «кеб», одежду предков, которая в настоящее время использовалась только при посвящении среди Атмаза, духовенства, а также во время коронации. Майе, привыкшему к узким курткам и штанам было не по себе в этом балахоне, а так как обычаи запрещали одевать что-либо под кеб, он чувствовал себя голым, как в ночной рубашке.

Затем Аврис терпеливо и тщательно расчесал волосы, распутывая узлы непослушных локонов пока они не заструились, гладкие и влажные, вниз по спине. Эша открыл секретную панель в стене гардеробной и достал тяжелую шкатулку резного дуба, в которой хранились главные императорские драгоценности. Часть их была утрачена вместе с покойным Императором, с грустью сказал он, взамен будут изготовлены новые, но то были Малые сокровища Короны, Мишен Мура. Большие сокровища, Дачен Мура, никогда не покидали пределов Унтеленейса.

Украшения Майя надел самостоятельно. Кольца для пальцев, серебряные с нефритом и лунными камнями,[3] широкие браслеты, тоже серебряные с квадратными изумрудами; набор колец для ушей с бледно-зеленым нефритом, ожерелье с изумрудами и лунными камнями, плотно обхватившее его горло, и, наконец, диадема с теми же лунными камнями. Он отказался посмотреть в зеркало: он сам не узнавал себя и не хотел знать, в кого превратился. Он слишком боялся увидеть по ту сторону стекла своего отца.

Во внешней комнате Кала, Бешелар, Телимеж, Цевет и Чавар ждали его вместе с Архипрелатом из Сето, Адремазой и капитаном гвардии. При появлении Майи все они опустились на колени. Затем они снова встали, и Дажис пересек комнату, чтобы встать рядом с Телимежем. Затем Чавар, сложив руки Майи ладонями друг к другу, взял их в свои и задал три ритуальных вопроса; правдивость ответов Майи должны были засвидетельствовать Адремаза и капитан.

Чавар задавал простые вопросы: время рождения Майи, истинное имя его отца, божественный покровитель. Майя отвечал: день зимнего солнцестояния, Немер Драхар, Чтео Карежасан, госпожа звезд. Он чувствовал себя принцем из волшебной сказки, о котором мать рассказывала бесконечные истории, хотя в тех сказках всегда были разные богини. Он почти слышал по-баризански певучий голос матери, спрашивающий: «Чье ты дитя?». И его собственный, отвечающий уверенно и радостно: «Я дитя звезд».

Он рывком вернулся в настоящее, когда Чавар задал совсем не сказочный вопрос:

— Под каким именем вы будете известны?

— Эдрехазивар, — ответил Майя. — Седьмой носитель имени.

Чавар никогда не спрашивал, какое имя Майя намерен принять, и хотя это не было секретом, лорд-канцлер, видимо, не удосужился поинтересоваться заранее. Внезапно ритуал остановился, когда Чавар посмотрел на Майю, явно шокированный:

— Вы уверены?

Майя спокойно встретил взгляд Чавара и повторил словно лорд-канцлер не расслышал его ответа:

— Эдрехазивар. Седьмой носитель имени.

На этот раз Чавар принял ответ, и Адремаза с капитаном гвардии повторили свидетельскую формулу. Чавар отпустил руки Майи.

Архипрелат приступил к следующей части ритуала. Это был не тот Архипрелат, что возглявлял похороны Ченело, старик умер две зимы назад в самую лютую на памяти живущих стужу. Новый Архипрелат назвал свое имя: Тепи Тетимар. Эту часть церемонии он проводил без маски — жест равенства между Императором и церковью — и Майя заметил, что этот человек с подвижным лицом и упрямой челюстью был довольно молод для своего сана. Но у него был красивый голос, чистый, как родниковая вода, тенор, и слова об очищении и освобождении он произносил так, словно сам верил в них.

Ритуал освобождал Майю от прежней жизни, позволяя ему самостоятельно выбрать свой новый путь. Сейчас он находился между двумя мирами. Пришло время для очищения и обретения спокойствия, сказал Архипрелат, и спросил Майю, используя все ту же старинную форму ритуала, кого он выберет для сопровождения в часовню, где проведет часы в бдении, чтобы отбросить свою прежнюю и обрести новую сущность.

Майя не колебался.

— Кала Атмаза и Дерет Бешелар, — сказал он.

Архиплелат замолчал, приоткрыв рот.

Ужас, охватившей людей в комнате, казался осязаемым, никто не решался даже пошевелиться. Майя продолжал тихо, но упрямо:

— Я доверяю этим людям.

Они были с ним в Улимере, и теперь он чувствовал необходимость их присутствия и в этом паломничестве.

Тетимар, более сообразительный, чем захлебывающийся воздухом Чавар, взял себя в руки и низко поклонился. Кала и Бешелар встали по обе стороны от Майи, заняв свою обычную позицию, за исключением того, что теперь они стояли рядом с Императором, а не на шаг позади него. Тетимар просто сказал:

— Следуйте за мной, — и Майя, Кала и Бешелар последним покинули комнату, оставив всех прочих стоять столбом, как актеров, лишенных ролей.

Архипрелат молча привел их к подножию лестницы Алсетмерета в холл с мраморным полом и двумя рядами каменных пилястров на стенах — по обе стороны прохода напротив двери, ведущей в Унтеленейс — где на нижней ступени лестницы их уже ждал подсвечник с единственной свечой. Майя не успел заметить, что сделал Тетимар, на что именно он нажал, но один из пилястров бесшумно опустился в стену, открыв узкий проход в темноту. Тетимар вошел первым, за ним Бешелар, потом Майя и Кала замыкающим. Под босыми ногами Майи крашеное дерево было прохладным и немного шершавым, а камень отвратительно холодным.

Коридор резко свернул направо, потом назад, Майя догадался, что они обходят стену холла. Однако они не успели уйти далеко, потому что проход закончился лестницей — резко нисходящей вниз спиралью с настолько узким центральным столбом, что Майя мог бы сомкнуть вокруг него руки. Света свечи едва хватало, чтобы видеть путь; ни перил, ни скоб для рук здесь не было. Майя уперся одной рукой в столб, другой в стену и осторожно начал головокружительный спуск. Громоздкие украшения мешали ему; их тяжесть заставляла его чувствовать себя странно неуклюжим, и ему хотелось просто снять их с себя и оставить на лестнице, как игрушку для пауков и призраков. Он с такой силой поджимал пальцы на древних истертых ступенях, что ноги начали болеть. Тетимар с Бешеларом впереди и Кала позади него спускались, казалось, легко и уверенно, и он по-детски возмущался их спокойствием.

Они спустились к подножию лестницы, прошли через крошечную, не больше кладовки для метел, прихожую и вошли в часовню. В отличие от привычных куполов, ее свод был острым, а на стенах изображены символы богов, в том числе семи богинь, которые были хорошо известны Майе, но так же множество незнакомых. Голый и холодный каменный пол оказался свежевымыт, местами еще сырой. Небольшой родник булькал в нише рядом с арочным выходом в прихожую, он заливал часть пола, сформированного в виде чаши, и исчезал в отверстии в полу. Майя слышал, как где-то в темноте голос ручейка сливается с шумом реки.

В высокой арке дверного проема висел фонарь, Тетимар потянулся и зажег его от свечи. Он сказал своим прекрасным голосом, тихо и серьезно:

— Вода освящена, вы можете ее пить. Мы вернемся на закате.

Они с Калой и на этот раз Бешеларом, в качестве замыкающего, повернулись и начали подниматься вверх по лестнице в верхний мир. Майя задушил в себе порыв позвать их обратно, попросить, чтобы они не оставляли его здесь в одиночестве и темноте. Язычок свечи в фонаре насмешливо дразнил его, словно напоминая о солнечном свете. Он закрыл глаза, чтобы не видеть, как постепенно исчезает свет свечи, и медленно досчитал до ста. Когда он открыл глаза, вокруг не было ничего, кроме прохладной темноты, молчания скалы над головой и одиночества. И мысли: вот что значит быть Императором.

Он выпил немного воды, в основном для того, чтобы изгнать вкус страха изо рта, затем сел, скрестив ноги, в центре комнаты и начал терпеливо и неотступно думать о своем дыхании.

Когда умерла его мать, он был слишком молод, чтобы перенять у нее духовную практику Баризана, но она научила его нескольким простым вещам, которые разум ребенка запечатлел навсегда, как яркую бабочку. Сетерису, исповедовавшему модный агностицизм,[4] не хватало терпения на то, что он называл «вздором»; Майя же цеплялся за обрывки учения своей матери, в основном, из чувства противоречия и неповиновения. Когда он подрос, то обнаружил, что может использовать дыхательные упражнения, чтобы успокоиться, развеять скуку и страх во время наказаний, которым подвергался за нарушение жестких правил Сетериса. В последние два дня он пренебрегал занятиями, но никогда не собирался оставить их совсем.

Он утратил свой привычный ритм, и с тоской ощутил, что навсегда утратил право на частную жизнь. Он с отчаянной надеждой предполагал, что сможет найти частичный компромисс, когда вступит в супружескую жизнь, но Императоры всегда были на виду у своих подданных. Даже за решеткой Алсетмерета рядом с ним находились слуги и нохэчареи, и хотя их обязанности носили во многом символичный характер, это не избавляло Майю от их присутствия. Он представил себе, как лишится девственности под критическим и бдительным взглядом Бешелара, и был охвачен безумным порывом пронзительного и болезненного смеха. Но даже успокоившись, он чувствовал, как холодный кусок правды в горле не дает ему вздохнуть полной грудью: он не мог получить уединения, не попросив о нем, а потребовав, должен был объяснить свою цель. Двор не должен был заботиться о духовной практике Императора, придворные даже могли принять его упражнения в качестве доказательства ядовитой клеветы Варенечибела.

Может быть, я сумею медитировать в комнате с посторонними людьми, спросил он себя с тем сомнением в душе, с каким взрослый предлагает сладость плачущему ребенку.

Кала не будет презирать меня, смеяться и разносить сплетни. Но он не мог себе представить, как сможет обратиться к богам под его внимательным взглядом.

Майя устроился поудобнее, глубоко вдохнул, выдохнул и сосредоточился на созерцании своего дыхания. Мать научила его молитве, которую можно было использовать в качестве мантры:

Чтео Карежасан, услышь меня. Чтео Карежасан, увидь меня. Чтео Карежасан, узнай меня.

Он не просил у Богини звезд ничего, кроме беспристрастности: ее даром была способность ясного зрения, она не давала ни защиты, ни милосердия.

Майя позволил себе погрузиться в ритм мантры. В детстве он читал ее все быстрее и быстрее, пока слова молитвы не превращались в невнятное бормотание. Ченело сначала посмеялась над ним, но потом объяснила, что смысл мантры не в том, чтобы повторить ее как можно больше раз.

— Дело в том, чтобы войти в нее, — сказала она, и хотя он не понял ее, теперь он молился именно так.

Он отпустил от себя все внешнее, кроме своего разума, молитвы и холодной тишины часовни. Время от времени он вставал, чтобы обойти комнату по кругу, бережно касаясь стены под символом каждого божества, и выпить горсть воды, холодной и с легким привкусом железа, которая нравилась ему все больше и больше по мере того, как покой Алсетмерета проникал в его душу.

Через некоторое время он почувствовал, как глубокий ритм воды и камня заменил в его теле ритм дыхания и биения сердца. Он вдохнул воздух, отдаваясь этому новому ритму, подчиняясь новой безмолвной мантре, которая пульсировала в движении луны и звезд, облаков, солнца и реки, мудрая, как пение земли, как покой в его собственном сердце. Майя приложил ладони к камню под ногами и с тихим восторгом слушал, как весь мир молится вместе с ним.

Это чувство прошло сквозь него, как река, пока он снова не оказался в своем теле, замерзшем, онемелом, жаждущем. Он встал, едва не упав, когда затекшие ноги отказались держать его. Пошатываясь, он выпрямил одну ногу, потом вторую и проковылял к нише в стене, где выпил еще немного воды, а затем погрузил обе руки в чашу, задохнувшись от ее внезапной ледяной чистоты. Это помогло ему вернуться на землю и прояснило голову. Он медленно сделал круг вдоль стен, потом еще один, поджимая пальцы ног на холодном камне.

Он был на третьем круге, когда заметил, что в часовне стало чуть светлее. На секунду он был сбит с толку, словно увидел второй восход солнца в небе, но затем понял, что свет исходит от свечи Архипрелата, и вместе с ней к нему возвращается ощущение времени, веса камня над головой и обязательств. По крайней мере, свет не позволил застать его врасплох. Он расправил плечи, насторожил уши и расслабил мышцы лица. Когда Архипрелат появился под фонарем, Майя спокойно стоял посреди комнаты, с прямой спиной, поднятым вверх подбородком, и болезненный стук его сердца был слышен только ему одному.

Архипрелат поклонился, Майя поклонился в ответ. За спиной Тетимара маячили Кала с Бешеларом, напоминая о том, что не все, что ждет его дальше, будет обязательно опасным или утомительным. На сердце у него потеплело, и он понял, что правильно выбрал своих первых спутников.

Они вернулись так же тихо, как пришли; на этот раз за Тетимаром шел Кала, а Бешелар замыкал шествие. Майя споткнулся один раз наверху лестницы, но Бешелар был начеку и успел поддержать его.

Закрыв пилястр, Тетимар поклонился и оставил их подготовиться к предстоящей церемонии. Кала с Бешеларом проводили Майю до его покоев, где эдочареи приняли его в свои заботливые руки под бдительным взглядом Телимежа.

Кала и Бешелар поклонились и скрылись за дверью, но Майя едва заметил их исчезновение, окруженный своими эдочареями, похожих в своих ливреях на хлопотливых черных бабочек. Они освободили его от украшений и кеба и отвели принять ванну, на этот раз не ритуальную, а просто горячую и чистую. Майя расслабился в теплой воде, которая, казалось, стремилась углубить его духовный опыт в живом каменном сердце часовни. Время для него снова замедлилось, как при выздоровлении от лихорадки, но когда он открыл глаза, то обнаружил, что вода уже остыла, а перед ним с виноватым видом стоит Немер:

— Ваше Высочество, пора.

Они обсушили его белоснежным льняным полотенцем и одели в белые чулки и туфли, белые бархатные штаны, белую шелковую рубашку, а поверх них не обычную стеганую куртку, но длинную белую мантию из парчи — самую красивую вещь, которую Майе когда-либо довелось носить.

Наверное, белый цвет скоро надоест мне, признал он с сожалением, но сейчас пребывал в полном восторге.

Аврис снова расчесал волосы, но на этот раз скрутил их в тугой узел на затылке, а над ушами заплел в тугие тонкие косицы, перевязав их белыми лентами и жемчужными нитями. Снова принесли Дачен Мура, но на этот раз украшения Майи составляли исключительно опалы и жемчуга: кольца, браслеты, серьги, ожерелья. Он был избавлен от диадемы, потому что его, словно некая мистическая невеста, ждала корона — Этуверац Мура.

Эдочареи не спешили. Когда они отпустили Майю, и он вернулся в гостиную, часы на каминной полке показывали 21:00.

Три часа, подумал Майя, но прежде чем успел решить, много это или мало, Чавар вновь потребовал его внимания.

Его ожидал новый ритуал: принятие клятв и присяги. Первыми были его нохэчареи: Кала, Бешелар, Дажис, Телимеж. Теперь они были связаны с ним до самой смерти о даже после нее, так как должны были быть похоронены вместе с ним, как нохэчареи отца завтра будут похоронены вместе с Императором.

Потом пришли Свидетели Коражаса. Вероятно, предположил Майя, это самая легкая часть действа, от него требовалось только сидеть на неудобном и жестком стуле в зале для аудиенций на первом этаже Алсетмерета, и принимать протянутые к нему руки. Труднее пришлось Свидетелям, которые должны были запомнить длинные архаичные формулы клятвы и повторить их без запинки. Учитывая долгий срок правления Варенечибела, вряд ли кто-нибудь из них приносил эту присягу больше одного раза.

Девять Свидетелей составляли Коражас, и каждый из них управлял своей маленькой империей. Свидетели опускались на колени, и Майя, принимая клятвы, спрашивал себя, которые из них готовы быть верны ему самому, или же они, подобно Чавару, демонстрируют лояльность лишь в память о прежнем Императоре. Вслед за ними принесли присягу Адремаза и капитан гвардии Унтеленейса, немного испугавший Майю своими доспехами, регалиями рыцарей Анмуры и свирепым выражением лица.

Следующими вошли пять князей, и Майя, немного рассеянный от волнения и голода, вздрогнул, встретившись глазами с князем Че-Атамаром, словно увидел привидение. Когда князь давал обет, Майя низко наклонился вперед и очень тихо сказал:

— Не вините себя ни в чем, вы были не в силах спасти их.

Князь бросил на него потрясенный взгляд, но потом его глаза затуманились, и он все еще задумчиво хмурился, когда выходил из зала вслед за остальными.

Клятвы Драхада пугали Майю почти как сама коронация. Вдовствующая Императрица, его сводные сестры Немран и Ведеро, вдова его сводного брата Немолиса и трое ее детей, невеста сводного брата Кириса и последняя в их ряду, Арбелан Драхаран, первая жена Варенечибела, отвергнутая Императором за свое бесплодие тридцать лет назад, но никогда не терявшая связи с Домом Драхада. И Сору и Шевеан, принцесса Унтеленейса, бросали на нее обиженные косые взгляды, которые Арбелан стойко игнорировала.

Арбелан Драхаран была высокой женщиной пятидесяти с лишним лет, с гордой осанкой и яркими голубыми глазами. Рядом с ней Сору еще больше напоминала куклу, а Немран и Шевеан казались просто капризными девочками. Стано Бажевин, невеста Кириса, была просто ничтожеством, еще одной бесцветной женщиной в черном. Одна лишь Ведеро заслуживала пристального внимания.

Эрцгерцогиня Ведеро Драхарин была крупной женщиной, на два дюйма выше Майи, широкая в плечах и бедрах. Волосы ее были гладкими, как белый шелк, а глаза серыми, как у всех истинных Драхада; лицо с крупными, но правильными чертами хранило выражение сдержанного достоинства. Черный цвет не шел ей, и по серому оттенку кожи и покрасневшим векам Майя понял, что она плакала, и теперь всеми силами пытается скрыть признаки своей слабости. Она сразу расположила его к себе, хотя взгляд, который сестра бросила на Майю, явно давал ему понять, что ее не волнует, нравится она ему или нет.

Клятвы были должным образом принесены, и Майя втайне вздохнул с облегчением. По сути, клятвы являлись ни чем иным, как сдерживающим фактором публичного скандала, но они были лучше, чем отсутствие границ и рамок вообще. Четырнадцатилетний Идра, новый принц Унтеленейса и наследник Майи, казалось, произносил их искренне, и Майя решился улыбнуться ему. Идра не посмел улыбнуться в ответ, но его глаза посветлели. Сестры Идры, Ино и Миреан, были слишком молоды, чтобы в полной мере осознавать свои поступки, но они поместили свои маленькие руки в ладони Майи уверенно и без колебаний.

Совсем другое дело женщины: Немран, Сору и Шевеан откровенно презирали его. Стано боялась. Чувства Ведеро он не мог понять, ее лицо было бесстрастно, как мрамор. Арбелан улыбалась уголками рта, хотя, возможно, ее больше развлекала паника Сору, чем сам Майя. Чавар был последним человеком, приносящим личную присягу новому Императору, до этого момента он всецело принадлежал своему мертвому господину. Широкие ладони обожгли Майю своим жаром, и он произнес формулу верности небрежной скороговоркой, как будто сам не очень-то доверял своим словам.

«Мы посмотрим, как вы умеете соблюдать свои клятвы» — подумал Майя, но произнести это вслух у него не было ни времени, ни возможности. Он наблюдал, каким образом лорд-канцлер организовал процессию, которая должны была сейчас направиться к сердцу Унтеленейса: Майя, окруженный четырьмя своими нохэчареями, князья, Свидетели, Драхары из семьи Варенечибела и, наконец, капитан гвардии с Адремазой. Возглявлял шествие сам Чавар.

Не нравится мне этот символизм, думал Майя, шагая в квадрате, образованном нохэчареями; он явно указывает всем, что Император следует туда, куда ведет его лорд-канцлер. «Я не намерен это поощрять».

Впрочем, он знал, что в действительности Чавар являлся представителем прежнего Императора, ведущего его преемника к короне и трону, но потом, думал Майя, сдерживая улыбку, я не стану следовать путем отца.

Процессия величественно плыла широкими переходами дворца; придворные уже ждали в Унтелеане, тронном зале, но секретари и слуги выстроились вдоль стен коридоров, а когда Майя проходил через главный двор, он весь был забит людьми, явившимися из Сето и окрестных деревень, чтобы взглянуть на своего Императора.

Было очень холодно; сначала Майя решил, что мелькающие у него перед газами белые пятна предвещают обморок, но потом понял, что на землю опускаются хлопья снега. Он сумел наклониться достаточно близко, чтобы прошептать Телимежу:

— Неужели это снегопад?

И услышать такой же шепот в ответ:

— Да, Ваше Высочество.

А потом они вернулись и приблизились к дверям Унтелеана. Пробило полночь.

Унтелеан представлял из себя длинный зал с высокими окнами, застекленными великолепными витражами, которые сейчас казались смутными разноцветными пятнами на стенах. Придворные выстроились вдоль прохода строгими линиями, все в глубоком трауре, с бледными лицами и блестящими в свете газовых фонарей глазами. Внезапно Майе показалось, что они похожи на стаю волков, готовую броситься на него и разорвать на куски. Но они только смотрели.

Краем глаза он заметил в этом бледном сверкающем море пару темных лиц, должно быть, то был посол Горменед, называющий себя родственником Императора, и его жена. Он не мог повернуть голову, чтобы посмотреть внимательнее, но мысль о том, что где-то в толпе стоит человек из Баризана, служила ему утешительным напоминанием, что мир не ограничивается стенами Унтеленейса. Он спокойно шел по коридору, и процессия за его спиной таяла по мере того, как Драхары, князья и свидетели занимали предназначенные им места. Архипрелат ждал на возвышении, стоя перед престолом из слоновой кости с Этуверац Мура в руках. Нохэчареи заняли свои позиции по краям помоста, и последние десять шагов Майя прошел совсем один — восемнадцатилетний, темнокожий, худой юноша, в котором Варенечибел никогда не видел своего наследника.

Он преодолел пять ступеней помоста и поклонился Архипрелату. Архипрелат поклонился в ответ, та часть лица, которую Майя мог разглядеть под его маской, по крайней мере, не выражала осуждения. Священник задал обязательные вопросы, и Майя ответил громким и ясным голосом.

— Встаньте на колени в последний раз, Эдрехазивар Драхар, — провозгласил Архипрелат, возвысив свой голос почти до крика, — И примите корону Эльфланда!

Майя преклонил колени. Этуверац Мура, древний тяжелый серебряный обруч, украшенный опалами, опустился на его голову. Потом он снова встал, стараясь унять дрожь в коленях, и повернулся лицом к Унтелеану.

Дружно и очень красиво придворные склонились перед ним; некоторые из женщин по-старомодному присели, и ему захотелось лучше разглядеть их лица, чтобы понять встанут ли они на его сторону против Сору Жасани. Надо будет больше разузнать о них. Но ровные ряды светлых голов и темных одежд заколебались и поплыли у него перед глазами, и первые тридцать минут правления Эдрехазивара VII были посвящены упорной борьбе со слезами.

Затем нохэчареи снова окружили Майю, и он смог более коротким путем вернуться в Алсетмерет, где на него набросились хлопотливые эдочареи, заставившие проглотить чашку бульона, прежде чем позволить забраться в постель.

Майя лежал под балдахином на огромной кровати Императоров Эльфланда, и глядел в темноту на кошек Драхада. Он знал, что Кала сидит в углу, охраняя его покой. Он был полностью опустошен и, прикованный к постели весом собственного тела, ждал прихода сна. Когда он закрыл глаза, картины дня замелькали перед ним в таком безумном вихре, что он поспешил открыть их снова. Он вспомнил о спокойствии, снизошедшем на него в часовне, но сейчас оно казалось столь же неуловимым, как сон.

Майя лежал и смотрел в темноту, а когда наконец заснул, то даже не заметил этого, потому что его сон был таким же темным и безмолвным, как его спальня.