Оставшись наедине с Доусоном, Каффи долго рассматривал его в упор. И мулат съежился под его взглядом, будто стал не таким огромным. Он сидел, подобрав под себя ноги, и был сейчас похож на раненого глухаря.

Каффи заговорил медленно, старательно подбирая слова:

— Ты меня особенно ведь не любишь? Правда? Ладно, можешь не отвечать. Это не имеет особого значения.

Доусон отвел глаза.

Подумав, Каффи продолжал:

— Знаешь… Дауни обожествляет тебя, он готов делать то же, что делаешь-ты… Ты и вправду готов пойти на это из-за кодекса какого-то…

— Так мы были правы или нет? — вдруг перебил его Доусон.

— Я думаю, это не имеет значения, — ответил Каффи.

Но Доусон настаивал на своем:

— И все же — мы были правы!

Каффи постучал по столу:

— Я думаю, что вы проиграете в суде.

И вдруг мулат приблизился к Каффи:

— Ты такой трус, — прохрипел он в лицо Дэнни, — я не могу поверить, что ты в форме, что ты в армии…

От неожиданности Каффи замер, а потом вновь забегал из угла в угол, приговаривая:

— Нет, нет — я за это отвечать не хочу, ты отсидишь всю свою жизнь в тюрьме, и мне плевать на это!

С последними словами Каффи открыл дверь камеры.