Для такого человека, как я, едва удерживающего крик ужаса перед перспективой, открывающейся из окна на втором этаже, лететь на высоте трех тысяч метров над бесконечным морем, когда не на чем остановить взгляд, кроме облаков, плывущих в неизмеримом пространстве, — испытание невыносимое.

Последние 24 часа не оставили в моей памяти ничего, кроме туманного следа, и я совершенно не помню, что происходило в среду.

После посадки в Гонолулу мы снова поднялись в воздух во вторник вечером. Но не пробыли в воздухе и получаса, как появился капитан, чтобы сообщить нам о меридиане 180 и об изменении даты. И хоп! Оказалось, что наступил четверг!

Когда самолет уменьшил скорость до 500 километров в час и начал терять высоту, у меня появилось ужасное ощущение, что он остановился в воздухе, и не замедлит упасть камнем вниз, и утонет в быстро приближающемся океане.

— Через пять минут мы приземляемся, — сказала мне стюардесса. — Застегните, пожалуйста, ваш ремень, — прошелестела она надо мной игривым тоном, оплаченным компанией.

— Вы смеетесь! Я его не расстегивал уже две недели, с тех пор, как покинул Иддевильд.

— Не беспокойтесь, все будет хорошо, — сказала она мне с улыбкой.

— Ах! Нет! — усомнился я дрожащим голосом, указывая пальцем на иллюминатор, совершенно закрытый угрожающим берегом. — Как можно лететь ниже линии берега?

Она улыбнулась.

— Мы летим вдоль берега. Только и всего.

Затем быстро сказала:

— Извините. Я должна заняться другими пассажирами.

Я разочарованно посмотрел ей вслед.

Наконец самолет сел и остановился. Но именно теперь я испытал наибольший ужас. Когда самолет встал у аэровокзала и другие пассажиры направились к выходу, я остался прикованным к сиденью, полный отчаяния. Через пять минут стюардесса услышала самый раздирающий из моих отчаянных криков и подошла, чтобы посмотреть, что случилось.

— Мы прибыли, сэр, — говорит она осторожным голосом. — Это Сидней.

— Я знаю.

— Хорошо, но… — Она обескураженно пожала плечами. — Вы не хотите выйти из самолета?

— Не желаю ничего лучшего. Но я не могу!

— Почему? Правительство Австралии не согласно на ваш приезд?

Я пробую объяснить ей ситуацию:

— Я парализован. Ноги мне не повинуются!

Ее глаза вылезают из орбит.

— Вы уверены?

Я вооружаюсь терпением.

— Я три раза пытался подняться с места… и три раза падал обратно. Должно быть, у меня что-нибудь с позвоночником. Вероятно, из-за мартини с несвежей оливкой, которую вы мне подавали. А также от адского шума мотора.

Вдруг глаза ее расширяются: она наклоняется надо мной, и ее правая рука тянется к моему солнечному сплетению. Я поспешно закрываю глаза, решив, что у нее припадок: вид бледного калеки пробудил в ней инстинкт садизма. Затем я слышу сухое пощелкивание, сопровождаемое ее смехом.

— Не хотите ли попробовать еще раз, мистер? Теперь, когда ваш ремень отстегнут!

Я поспешно, но все же недостаточно быстро покидаю самолет, чтобы избежать неприятного зрелища трех давящихся от истерического хохота стюардесс.

Моя слабая надежда на великое человеческое братство испарилась, когда я наткнулся на бюрократический барьер, возникший между мной и Австралией.

Меня обследовали, и только через полчаса я расстался с доктором, который был, кажется, очень разочарован, что не встретился с оспой.

Последний барьер — таможня, я провел там еще неприятные четверть часа, пока какой-то тип осматривал мой чемодан.

У австралийцев очень отсталые взгляды на импорт в их страну орудий уничтожения, а я не имел желания объяснять кому бы то ни было, почему я считаю, что мой 38-й калибр является жизненно необходимым элементом моего визита. Каждую минуту я ожидал, что он приподнимет мой пиджак и нащупает за поясом контуры пистолета. Но этого, к счастью, не случилось и вот я волен распахнуть двери и познакомиться с шестым континентом.

Аэровокзал похож на все аэровокзалы на свете: половина людей лихорадочно торопится улететь, тогда как другая половина с мрачным видом чего-то ждет…

— Мистер Бойд? — раздался теплый и властный женский голос.

— Да. Это я.

Обернувшись, я увидел красивую девушку, высокую, элегантную. Ее черные волосы, разделенные пробором, обрамляли лицо, как бархатистые крылья ворона. Невольно возникало желание провести по ним рукой, чтобы удостовериться, так ли они мягки на ощупь, как на взгляд.

Лицо овальное, волевой подбородок, кожа цвета меда, бархатистая. В общем, стоило совершить путешествие в 12 000 километров, чтобы на нее посмотреть.

Она излучала жизненную силу, на 50 % состоящую из чувственности, а на остальные 50 % из чего-то другого, что проявляется в четком изгибе шеи, в твердом и жадном рисунке губ.

— Я — Бетти Адамс. — Огонек на мгновение зажигается в ее цвета ночной синевы глазах. — Говорят, вы любите новые знакомства, мистер Бойд.

— У меня впечатление, что с вами скучать не придется, — простосердечно ответил я.

— Мне звонил мистер Барт. Он много говорил о вас и рассказал, что вы собираетесь здесь делать. Между Сиднеем и Тонсвиллем немалый кусок пути, я подумала, что будет лучше встретить вас здесь.

— Прекрасная идея. Ничего, если я буду называть вас Бетти? Что-то мне подсказывает, что мы вскоре будем добрыми друзьями.

— Если захотите, — она снисходительно улыбается.

— Денни Бойд, — говорю я. — Денни и Бетти. Вы не находите, что это хорошо звучит?

— Денни, вы устали! Я заказала вам номер в «Хилтоне» на эту ночь. Завтра утром мы можем вылететь в Тонсвилль, если вы согласны.

— Никогда ни в чем не отказываю дамам, — сказал я. — А вы где ночуете?

— В том же отеле!

— Великолепно! — Я с энтузиазмом одобрил это обстоятельство. — Мы можем пропустить два-три стаканчика перед завтраком, два-три после завтрака, и несколько перед обедом, а после обеда мы можем…

— Вам придется идти бай-бай, — говорит она. — Если вы раньше не окажетесь под столом.

Носильщик достал нам такси, и через полчаса я уже зарегистрировался в отеле. Бетти Адамс, должно быть, использовала свое влияние, и мне дали номер на втором этаже с великолепным видом на порт, мост и все окрестности. Я провел добрых десять минут у окна, восхищаясь видом, прежде чем упасть на кровать.

Меня разбудил настойчивый звонок телефона, и теплый вибрирующий голос Бетти Адамс вернул меня на землю.

— Семь часов, — сообщила она. — Даю вам полчаса, чтобы присоединиться ко мне в баре. Хорошо?

— Хорошо. Не опоздайте же!

Я обрызгал торс, побрился и облачился в костюм, стоивший мне сто долларов в минуту безумия, охватившего меня прошлым летом на морском берегу.

Едва я устроился в баре, как появилась Бетти Адамс. На ней было шелковое платье с белыми и голубыми горизонтальными полосами, оставлявшее совершенно обнаженными ее гладкие бронзовые плечи, туго обтягивавшее ее соблазнительный бюст и тонкую талию. Я услышал очаровательный шелест, когда она садилась рядом со мной; серебряный браслет тонкой работы украшал ее запястье.

— Вы прекрасны, как миллион долларов, — сказал я.

— Благодарю. — Она улыбнулась. — Вы тоже не дурны, Денни.

Я заказал бокал для нее и зажег наши сигареты. Вырез ее платья был так глубок, что мне трудно было поднять взор на ее лицо. Когда гарсон принес ее бокал, она в течение нескольких секунд бесстрастно рассматривала меня.

— А теперь не пора ли приступить? — спросила она, обмакивая губы в стакан.

— Приступайте!

— Мистер Барт рассказал нам фантастическую историю о том, как Лейла наняла вас шесть недель тому назад найти ее убийцу… Правда ли, что в тот день, когда газеты Нью-Йорка сообщили о ее смерти, вы получили магнитофон с записью голоса Лейлы, который продиктовал вам список наиболее вероятных ее убийц из пяти имен, в том числе и моего, не так ли?

— В том числе и вашего, действительно.

Она сделала изрядный глоток.

— Это похоже на историю с сумасшедшинкой, — сказала она. — Но это в стиле именно жутких фарсов, которые любила Лейла. Вы же знаете, Денни, что она не была убита. Это был несчастный случай, ужасный и такой нелепый… но, тем не менее, всего лишь случай!

— Я готов с этим согласиться. Но, говорят, что семья Жильберт притягивает несчастные случаи. Сначала отец тонет у своего личного пляжа возле Лонг-Айленда, затем дочь дает себя съесть акуле у берега Австралии…

— О да! — она с рассчитанной медлительностью поставила свой бокал. — Я забыла об этом. Лейла в своем звуковом послании сказала и о том, что ее отца убили? Конечно, Барт должен был изложить вам все слово в слово. — Она погрузила свои черные глаза в мои на целую минуту. — Остальные также в курсе дела. И совсем не одобряют ядовитые замечания, сделанные Лейлой о каждом из них. Вы станете не слишком популярны на Северном берегу Австралии, Денни.

— Я покорю их своим очарованием, — уверенно возразил я. — Все они: коммерческий директор, пьяница, адвокат, предатель или Иуда женского пола… для меня ничего не значат.

Она слегка поджала губы.

— Что ж, надеюсь, вам все удастся. Позвольте мне еще раз повторить, что это был несчастный случай.

Я вежливо прошу:

— Не расскажете ли вы мне об этом, Бетти? Сообщения газет были довольно неясными.

— Лейла наняла у одного типа по имени Джек Ромней яхту для морской прогулки к рифам Большого Барьера, — произнесла она безразличным тоном. — Это произошло на третью ночь, около трех с половиной часов утра. Судно наткнулось на подводный риф и начало тонуть. Ромней был единственным, не спавшим в это время. Он разбудил всех нас, но сделать уже было ничего нельзя. Оставалось только покинуть каюты и как можно скорее прыгать в воду. Лейла и Ромней оставались на борту последними, и поэтому в воде оказались далеко от нас. Я слышала, как Ромней закричал, но только позднее поняла почему.

— Вы были недалеко от берега?

Она утвердительно кивнула.

— Мы были всего в двухстах метрах от маленького острова. Ночь была хороша, а море теплое. Для Лейлы, плававшей как рыба, это было бы пустяком. — На миг она закусила нижнюю губу… — Если бы не акула!

— Вы не видели, как Лейла прыгнула в воду?

— Я вам уже сказала, что она осталась последней на борту вместе с Ромнеем.

— Вы не видели акулу? Вы не слышали, как Лейла закричала?

— Нет. — Она качает головой. — Я слышала только крик Ромнея.

— Тогда откуда же вы знаете, что на нее напала акула? Как вы можете утверждать, что Лейла вообще покинула судно?

Ее глаза округлились.

— Уж не обвиняете ли вы Ромнея в том, что он убил Лейлу? — Легкий смех слетел с губ Бетти. — Зачем бы ему это делать? Для него она была только богатой американкой, нанявшей его яхту, чтобы совершить со своими друзьями морскую прогулку.

— А мог кто-нибудь нанять его для ее убийства?

Ее плечи опускаются.

— Подождем, пока вы не встретите Джона Ромнея, и не увидите, что это за человек. Он — убийца?!

— Хорошо, я могу потерпеть до завтра, — сказал я недовольным тоном. — Но как случилось, что все вы собрались в Австралии?

— Идея принадлежала Лейле. Она дважды совершала со своим отцом путешествие в Австралию, и страна ей очень понравилась. Пьеса Амброза Нормана скоро должна была быть поставлена, и ему нужно было окончательно ее отредактировать. Лейла думала, что это будет идеально: мы могли бы работать, как бы находясь на каникулах.

— Насколько я понимаю, Лейла взяла дела отца в свои руки?

— Да, так оно и было.

С минуту я размышлял.

— Я понимаю, почему там находились автор пьесы Амброз Норман и импрессарио Чамплин. Но что там делал Феликс Паркер?

— Перед смертью Дэймон Жильберт обещал Феликсу проценты с будущей пьесы Нормана, и Лейла исполняла обещание отца.

— Вы были личным секретарем Дэймона. Почему же вы присутствовали на празднике?

Бетти бледно улыбнулась.

— Потому что Лейла вместе со всем остальным унаследовала и меня.

— В общем, ей нечего было делать только с адвокатом.

— Именно.

Я зажигаю две новые сигареты.

— Мне пришла другая идея по поводу вашего дружка Ромнея, — сказал я. — Все, что вы мне рассказали, могло быть оплачено?

— Воображение, Денни, — обронила она ледяным тоном. — Смешная идея!

— Ладно, вечер еще не окончился, может быть, мне придет в голову более интересная мысль. А Дэймон Жильберт — каким он был человеком?

На момент она задумалась, постукивая пальчиками по своему серебряному браслету.

— Это трудно сказать. Он был руководителем театра, но это все равно, как если бы я сказала, что Шекспир был драматургом. Человек в высшей степени интеллигентный, умевший делать деньги при помощи искусства и делать искусство при помощи денег. К тому же очень странный.

— Чем именно?

— Его взаимоотношения с людьми были… — она ищет подходящее слово, — …беспокойными. Дэймон подозрительно относился ко всему на свете. Он был ревнив, властен, ему нужно было так или иначе властвовать над своим окружением. Он никому не позволял ускользнуть от подчинения ему.

— Вы хотите сказать, что, если кто-нибудь хотел покинуть его, он этого не позволял?

— Чем больше они брыкались в оглоблях, тем сильнее он натягивал вожжи, — сказала она с горечью. — Ему нужно было подавлять людей, душу и тело которых он держал в своей власти…

— В общем, тиран!

Бетти Адамс улыбнулась почти против воли.

— У вас создалось такое впечатление? Может быть, я зашла слишком далеко, но вы меня так настойчиво расспрашивали.

— А Лейла? Она была сделана по такой же мерке?

— Вы же ее видели, — возразила она. — Какое у вас создалось впечатление?

— А в каких отношениях она была с отцом? — вместо ответа на ее вопрос я задаю свой.

— Странное смешение любви и ненависти. Почти тотчас же после его смерти она стала очень на него походить… в худшем смысле.

— Стала таким же тираном?

— Я знаю, что все это имеет идиотский вид, но так оно и было, — пробормотала Бетти. — Но лучше сказать, что она была одержимой.

— Была ли она в Лонг-Айленде в тот вечер, когда утонул ее отец?

— Да, она была в доме уже несколько дней. Именно Лейла нашла тело на следующее утро. — Бетти вдруг охватывает дрожь. — А не пойти ли теперь поесть? Завтра утром надо будет рано встать, чтобы попасть на самолет.

— Прекрасная идея, идем.

Деликатесы Сиднея для меня настоящее откровение. Я проглатываю две дюжины устриц, величиной с мою ладонь, сопровождая их омарами, обмениваясь с Бетти банальными репликами, обычными, когда у людей занят рот.

В десять часов Бетти напомнила, что завтра мы должны рано встать, и заверила меня, что провела очаровательный вечер. Так как ее номер на том же этаже, что и мой, тремя дверями дальше, для меня не составляло затруднения проводить ее. Дойдя до своей двери, она с минуту колеблется.

— У меня есть превосходное вино, Денни. Не хотите ли наскоро выпить по последней?

Я ломаю голову, пытаясь понять, что скрывается в глубине ее черных глаз, но это все равно, что проникнуть сквозь защитный экран атомного реактора.

— Мне кажется, что это замечательная идея, — соглашаюсь я.

В ее номере я усаживаюсь на диван, в то время как она разливает вино. Она принесла бокалы и села рядом со мной, позаботившись оставить между нами сантиметров пятьдесят пустого пространства.

— Итак, за Тонсвилль, — говорю я, поднимая бокал, вполне счастливый такой находкой.

— За Тонсвилль, — без энтузиазма отвечает она.

— Сколько это километров от Сиднея?

— Две тысячи. Расстояние не имеет большого значения в этой стране.

— Значит, четыре или пять часов полета?

— Да, около этого. — Она бросает на меня заинтересованный взгляд. — Но почему такой внезапный интерес к географии?

Я скромно объяснил:

— Я представляю, что вы проделали этот путь вовсе не для того, чтобы со мной познакомиться. Значит, должна быть другая причина, и значительная, не так ли?

— Да. Это вызывает у вас беспокойство?

— Да. Если это сделано для того, чтобы внушить мне, что смерть Лейлы только несчастный случай, так можно было бы подождать моего приезда. Но, может быть, вам не хотелось встречаться со мной в Тонсвилле, и поэтому вы встречаете меня в Сиднее. Не хотите ли попробовать купить меня, моя душенька?

Она невольно улыбнулась.

— Я думала об этом. Но, увидев вас, поняла, что это идиотская мысль.

— Итак, что же вы собираетесь делать?

— Не знаю. — Она испытующе вглядывается в мое лицо, с понимающим видом покачивая головой. — Если я вам предложу свое тельце, белое как снег, вы все равно сядете завтра утром на самолет.

Я прошептал:

— Почему вы не хотите, чтобы я приехал в Тонсвилль, душечка? Опасаетесь, что я найду убийцу?

— Это всегда дело случая. Но другие… они вынуждены оставаться там, пока коронер не окончит следствие, еще дня четыре. А они все в очень печальном состоянии, Денни. У всех у них депрессия или еще хуже. Я боюсь, как бы ваше пребывание там не привело к катастрофе. Вы могли бы подействовать как катализатор, как бомба замедленного действия, брошенная к их ногам, и я даже не осмеливаюсь представить себе, что могло бы произойти, если бы она взорвалась.

— А все же, что, например, могло бы произойти?

— Не знаю, — пробормотала она. — Это кажется глупым, не правда ли? Право, я не знаю, но как только я об этом подумаю, у меня мороз по коже пробегает. Как будто все они закрыты в большой бутылке и каждый раз, когда они трутся друг о друга, идет дым. Кто знает, что оттуда появится, если вы вытащите пробку.

— Все черные тайны, скрытые в изгибах их души?

— Может быть, более чем это. — Она вздрогнула. — Вся ненависть и жестокость… и она может поглотить нас всех, Денни. Вас, меня и всех остальных.

— Думаю, моя дорогая, что вы позволили вашему воображению слишком далеко вас увлечь. Если дело идет только о несчастном случае, зачем им портить себе кровь?

— Вы никогда не жили в тени Дэймона Жильберта, Денни, — сказала она. — Или его дочери…

— Вы хотите сказать, что они так травмированы тираном, что, если некто по имени Бойд придет со своим большим скальпелем и начнет зондировать их тайные раны, они все полезут на стену?

— Думаю, что именно так, — сказала она, покачивая головой. — Вы очень проницательны, Денни.

— О, это пустяки, — важно проговорил я. — Но не побеседовать ли нам о чем-нибудь другом? Не встречали ли вы недавно того актера, у которого есть жена в Уичестере?

Она взглянула на меня и побледнела: ее загар принял сероватый оттенок. Затем ее рука опустилась на мою щеку. Тип, изобретший выражение «увидеть 36 свечей» был близорук, я увидел больше сотни.

— Уходите! — бросила она хрипло.

— Как вам угодно, Бетти, — сказал я, вставая. Ее глаза были плотно закрыты, а ногти впиваются в ладонь.

— Презренный грубиян! — прошипела она.

Я уже открыл дверь, когда услышал шепот:

— Денни!

— Что?

Я повернулся, закрыл позади себя дверь и посмотрел на Бетти. Она поднялась с дивана, быстро пересекла комнату и остановилась передо мной. Потом она коснулась моей щеки.

— Прошу прощения, — прошептала она. — Было очень больно?

— Вы очень рисковали, Бетти, — сказал я сердито. — Вы могли испортить мое лицо.

— Кто сказал вам обо мне и об актере?

— Один человек с грязными ногтями. Тип, который смеялся, рассказывая мне эту историю.

— Дженнилс! — с отвращением догадалась она.

— Дэймон получил обратно своего актера, актер — свою жену, а вы — хорошенький разводик! Дженнилс полагает, что все довольны.

— Он забывает только один пустяк. — Голос Бетти показался мне далеким и беззвучным. — Я была без ума от моего актера. Мне понадобился год, чтобы прийти в себя. Ах! Эти вечера, когда мне хотелось быть одной, чтобы выплакаться, но я должна была улыбаться и благодарить, когда Дэймон предлагал мне бесплатные билеты, чтобы я могла присутствовать на представлении! Но это в счет не идет, я думаю?

— Дженнилс не сентиментален, знаете ли. Покажите ему банкноту в сто долларов и вы услышите, как бьется его сердце.

Ее пальцы снова ласкают мою щеку.

— Я огорчена, что ударила вас, Денни. Вы не были виноваты.

— Не будем больше говорить об этом. И идите, наконец, спать, весь вечер говорили, что завтра утром надо быть свежей и розовой.

Она повернулась ко мне спиной, сделала несколько шагов до середины комнаты и остановилась как вкопанная.

— Доброй ночи, Бетти, — сказал я.

— Не уходите, Денни, — пробормотала она. — Я не могу оставаться наедине с собой всю ночь! Я не хочу, чтобы вы уходили!

Я успокоил ее:

— Две таблетки аспирина, и вы уснете, как новорожденная.

— Я уже сказала… не уходите! — закричала она пронзительно.

Я ласково спросил:

— Дорогая, вы думаете, что это будет очень романтической сделкой?

Вдруг руки ее задвигались с удивительной быстротой и с нежным шелковым шелестом упало платье. Сна быстро освободилась от остатков своей одежды и совершенно обнаженная подошла ко мне… Откинув голову, она заглянула в мои глаза, и я увидел огоньки, переливающиеся в глубине ее зрачков.

— Ах, Денни, Денни! — лихорадочно шептала она в темноте, когда прошло уже много времени. — Это было чудесно! Ты не сердишься, любовь моя?

— Хочешь знать одну вещь, Бетти? В сущности, ты тоже нечто вроде Дэймона Жильберта.

Она не ответила, и только через несколько минут, когда я начал погружаться в сон, я понял почему: она плакала, уткнувшись в подушку.