Дверь открыла Машка. А за спиной у неё стоял дяди Бенин сын. Когда Стелла шла сюда, она думала: «На улице встретить… я бы его и не узнала, наверно!» Но сейчас посмотрела — нет, узнала бы. И фигуру его помнила, и лицо. И особенный, внимательный взгляд. У всех во взгляде есть хоть сколько-нибудь беззаботности. А у него ни капли… В общем, не простой такой мальчик. Раз увидишь, не забудешь.

Машка сияла. Искры сыпались у неё чуть ли не из ушей. Влюбилась, что ли? Влюбилась! И ждёт Стеллу, чтоб узнать в каких она отношениях с этим Лёней.

Да ни в каких. Люби себе хоть десять раз.

Тут она поймала его взгляд и поняла: дяди Бенин сын приехал из-за неё, а не по делам.

От смущения особенно звучно громыхая конечностями, они выбрались из прихожей. И тут глупое их смущение быстро завяло. Потому что они вошли в уютную и тихую комнату Машкиной однокомнатной квартиры. И как-то удивительно ясно было: тут никто никого не бросит, не скажет: «Видишь ли, мы не сошлись характерами», показав два железных равнодушных гвоздя.

Тут и Машка была другая, освещенная невидимым светом своей доброй мамы. Она усадила Стеллу на диван, а Лёню на стул, а сама стала у стеночки. И в этом было какое-то особое значение, которое доступно понять только хозяйке. Особый жест гостеприимства. Переглянулась со Стеллой, с Лёней. Сказала просто, но и торжественно:

— Мама купила курицу. Давайте её зажарим?

— А ты разве умеешь? — спросила Стелла неосмотрительно.

— Там уметь нечего, — доброжелательно сказала Машка, — фольгой обернула, в духовку сунула, через полтора часа вынимай — все дела!.. А потом аккуратно уберёмся…

— И курицу на место положим, — добавил Лёня.

Машка улыбнулась ему:

— Не, правда. У меня же мама только завтра вернётся.

Тут они и договорились до всего. Стелла, услышав про завтра, почувствовала прилив творческих сил и выдала свой номер насчёт ванной. А Лёня заявил, что коли начался пир, он сходит за напитками. Стелла при слове «напитки» немного перетрусила. Но потом, уже в ванной, подумала, что ладно, раз такой вечер, то она может попробовать и пива, и даже вина!

И вот он настал, «такой вечер». Закат светил в окно просторной Машкиной кухни. Окно было чистое, и закат от этого получался особенно прозрачным и грустным. И он был нетороплив. Со всех сторон его обнимали мохнатые облака, собственно говоря, даже тучи. А это, по стародавней примете, значило, что завтра начнётся настоящая осень — с дождями, с непобедимой грязью в школьных вестибюлях, и с мокрыми чёлками, и с вечно влажными носами, и с электрическим светом, который горит в классе до третьего и четвёртого урока.

Но сегодня ещё было не так. Закат светил прозрачный, жёлтый, а потом всё больше красный и малиновый. Наступил тот самый час, в который глупые люди говорят друг другу: «А не зажечь ли нам свет?» Умные же долго ещё сидят при тихом небесном свете. Разговоры у них в этот час получаются хорошие, душевные и действительно умные, отчего умные люди становятся ещё умней.

Всё было сегодня хорошо. Несколько удивив даже Стеллу, Лёня расставлял на столе «напитки»: яблочный сок, виноградный сок, «Буратино», «Лимонад» и ещё какую-то югославскую штуку вроде пепси-колы.

Маша раскрыла духовку, из которой уже добрых полчаса шёл густой куриный дух. А на плите в немаленькой чугунной сковороде жарилась картошка. Что же ещё надо хорошему человеку?

На столе расцвело блюдо для курицы, а к нему здоровенные кривые ножницы вроде садовых. И Маша начала орудовать этими пиратскими ножнями. Причём просто отлично!

— Машка! — не без зависти воскликнула Стелла. — Ты где научилась?

Маша улыбнулась в ответ:

— А нигде. Я про это столько раз думала…

— Про что?

— Как ко мне придут… Я знаете что? Я ещё никогда не принимала гостей, вот чтобы сама. А теперь у меня оказались вы!

«Милая ты моя Машка!»

Но не произнесла никаких восклицательных предложений — хватило ума. Только улыбнулась и кивнула эдак бодро: мол, всё полный порядок у тебя и даже лучше…

Потом они начали есть. Сперва немного стеснялись. Но порции были такие огромные и такие вкусные, и аппетит был такой, извините, волчий, что они недолго строили из себя воспитанных и сытых. И только подливали друг другу то лимонадика, то сока.

В середине еды Машка опомнилась и кричит:

— Давайте хоть чокнемся!

Стелла с готовностью подняла свой стакан, полный югославского шипения — настроение было отличное после долгого перерыва, так чего бы не пошутить!

— Кончайте вы! — вдруг с какой-то особой серьёзностью сказал Лёня. — Что вы, как я не знаю…

— А чего такого-то? — быстро спросила Машка. Она не была особенно тонким человеком. Она была казаком и рубакой: сказано, значит, делай! Чокнулась об Стеллин протянутый стакан и засмеялась.

— Ну и тупо!

— Ладно тебе!

— Да навидался я этих чокальщиков… чокнутых, — Лёня презрительно усмехнулся. — Как будто дело делают! За здоровье, за любовь… А самим просто выпить охота! — Он пригвоздил Машку взглядом. — А тебе что? Выпить охота? Одуреть?

После такой атаки Машка лишь удивлённо и скованно улыбнулась.

— Ладно, — сказал Лёня, — вы давайте доедайте, а потом я с вами поговорю.

Он это сказал вроде бы в шутку. Но и по-серьёзному… Так обычно родители объявляют: «Доедай, а потом…» И в зависимости от этого «потом» ребёнок начинает либо есть быстро, либо, наоборот, сидит над каждой макарониной, словно она длиной со шланг.

Сейчас Машка и Стелла принялись за работу с большим упорством и без особого аппетита. Они уж были сыты. Но оставлять такую еду, чтоб она застывала в ледяные торосы, тоже ведь жалко.

Наконец Машка наколола вилкой последнюю картошечную полоску. Между прочим, это было у неё, Стелла и раньше замечала: она всегда съедала всё до крошки.

Спросила, аккуратно положив вилку:

— Чаю или кофе?

Куда уж тут. Каждый сока с лимонадом набузовался чуть не по два литра. Но Машка ведь первый раз устраивала такой приём. И ей хотелось, чтоб всё было, «как у людей».

— Я бы чайку, Маш… Только немного погодя.

Лёня посмотрел на неё, на Машу, усмехнулся, покачал головой. Но Маша этого не видела — она убирала тарелки. Спросила с достоинством:

— Может, перейдём в комнату?

Видать, она вычитала где-то, что после еды положено переходить в другое помещение… в гостиную, собственно говоря. Но какие там гостиные в наших однокомнатных квартирах! Стелле и тут хотелось поддержать подругу. Да уж очень жаль было оставлять окно со светящимся закатом.

— Если можно, Маш, давай останемся здесь.

Стеллин великосветский тон, по-видимому, вполне удовлетворил Машку, и она столь же великосветски дала своё согласие. А мальчишки, они никогда не понимали таких вещей. Им бы чего попроще и желательно, чтоб из железа — покрепче, и желательно, чтоб выкрашено в яркий цвет — позаметней. Тогда они остановятся, откроют обалделые глаза и скажут с чувством: «Это вещь! Вот это полный хоккей!»

— Ну и чего ты улыбаешься? — спросил Лёня у Стеллы. — Слабо́ рассказать, про что сейчас думала?

— Не слабо́, а просто ты не поймёшь!

Впрочем, она и сама вряд ли словами повторила бы то, что с такой силой и лёгкостью пронеслось у неё в мыслях.

Лёня смотрел на двух подружек, на двух этих москвичек. И они смотрели на него — ждали: обещал «поговорить»!

Лёне хотелось произнести значительное. Чтобы они оценили! Так случилось, что у него не было друзей. Полгода назад он подрался с одним человеком… собственно, дал ему по скуле и ушёл — тот был явно слабее. С тех пор Лёня остался один — в своём классе, в своём посёлке.

А эти девчонки… одна была в него влюблена, другая нравилась ему, но тоже могла бы в него влюбиться — всё зависело от самого Лёни. Эти девчонки ничего про него не знали! И не принимали его умные слова за выпендривание, а его иногда необычное поведение за шутки гриппозного клоуна… Кто виноват, что к нему так относились в родной школе — теперь не важно, теперь не в том вопрос. Лёня, пожалуй, готов был бы кое-что признать. Да никому уже ничего не докажешь, хоть умные вещи говори, хоть сверхумные. Лёня и не собирался! Он был с ними в состоянии то глухой, то открытой войны.

Вся странность положения состояла в том, что Лёня, сумевший поругаться со всем своим классом, может, больше всего на свете думал, как бы облегчить жизнь простого рядового мальчишки и простой рядовой девчонки.

И Лёня знал секрет. Надо было лишь, чтоб его поняли и начали слушаться. За остальное он отвечал.

Иногда, то ли во сне, то ли в мечтах, ему виделся обширный кабинет, куда без конца входят энергичные мальчишки, что-то докладывают, слушают его, Ленины, указания. А он быстро делает пометки на рабочем календаре. В какой-то научной фантастике он встретил такое слово: «координатор». И вот координатором ему хотелось быть. Этой роли он заслуживал!

Естественно, Лёня был не такой дурак, не стал признаваться Стелле и Маше в своих мечтах, а прямо начал излагать суть вопроса. Сперва он рассказал им про свои наблюдения над взрослыми. Про то, какие они неверные. То женятся, то разводятся, то курят, то ругаются. Так он считал, такое было его «просвещенное мнение».

И вот однажды он дошёл до мысли, что надо жить с этими взрослыми… ну, как живут с соседями: поздоровался и хватит. Ему, конечно, могли бы сказать: стыдись, они тебя поят-кормят, а ты… А он бы ответил: поят-кормят, пользу приносят? Да вон мне деревья в лесу тоже пользу приносят… кислород, я же с ними обниматься не собираюсь… Так он говорил в своей много раз безмолвно произнесённой речи.

Но и без взрослых не обойтись, правильно? Очень мало, кто согласится жить без родителей. Это Лёня должен был признать.

И со взрослыми такими тоже невозможно. Так он считал. И быть может, у него имелись на то основания.

Что же остаётся? Он строго посмотрел на подруг. Стелла сейчас же отвернулась в окно, а Маша чистосердечно пожала плечами.

— Мы их должны перевоспитывать, — закричал Лёня, — неужели это так трудно понять?!. Ну? Согласны быть со мной?

Пусть на первых порах у него в подручных окажутся лишь две девчонки — не страшно. Всё-таки что-то, всё-таки начало!

— А мне, например, свою маму не надо перевоспитывать, — сказала Машка с некоторым беспокойством… за маму.

— Ну и молодец! — жёстко ответил Леня, словно и не было курицы с чудной жареной картошкой. — Ну и помолчи пока. Тебе не надо, другим надо!

Стелла сейчас же почувствовала, что краснеет. Слава богу, в сумерках незаметно.

— Я прошлый раз не знал про дядю Егора и про все эти дела, — Лёня кивнул ей. — Я из-за этого и приехал!

Стелла не нашлась что ответить. Несколько секунд у них тянулось молчание, ещё и удлиненное полутьмой.

— Первыми, я решил, мы поборемся за тебя!

От неожиданности она опять невидимо покраснела.

— Ну? Согласна ты?.. Риск, конечно, есть: ведь первый опыт делаем… — Он ждал от неё смущения, робкой благодарности.

— Нет, не согласна!

Это был очень важный момент. И Лёня чувствовал: тут надо аккуратней, аккуратней. Но столько он уже навоевался за свои тринадцать с половиной лет, натерпелся…

— Испугалась, что родители… заругают?

— А что, кроме «испугалась», разве нету других причин?

— Ну и ответь тогда! — Опять он чувствовал, что говорит слишком сухим и резким голосом. Удержаться не мог: ведь рушилось то, на что он так надеялся. — Ответь! Ты же мне ничего ответить не можешь!

— Могу!

— Ну что?

— Если ты сам не понимаешь… Тебе и с бульдозером не объяснить!

Машка вздохнула в своём уголке, почти забытая на время их перестрелки. И вдруг сказала:

— Ты любишь своих родителей, да? А она своих.

Опять пролетело несколько пустых мгновений. Эх, как хотелось бы Лёне врезать сейчас — об этой любви так называемой, про которую очень много говорится, да что-то её мало видать!

Но тут, наконец, он взял себя под уздцы.

— Ладно, Стел, — голос тихий, не дрогнет. — Я тоже не для себя стараюсь, пойми… Могу тебя попросить подумать немного?

В душе у неё заколебалось, засомневалось что-то.

— Попросить — можешь.

Давно пора было зажечь электричество, но что-то удерживало их — Лёня так и ушёл из тёмной квартиры. И подруги запомнили его фигуру, возникшую на секунду во вспышке света, хлынувшего с лестничной площадки: долговязый, плечи приподняты, руки засунуты в карманы. И тут входная дверь захлопнулась.

— Хочешь, свечу включим? — неуверенно спросила Маша.

— Давай… Гениально будет… — в тон ей и так же тихо ответила Стелла.

Она сидела на диване в тёмной спокойной комнате, где, наверное, никогда не было выкурено ни одной сигареты и никогда не было сказано ни одного злого слова. Из кухни слышалось, как Маша, чиркая спичками, ищет в шкафу свечу.

Да, она была уверена, что правильно сказала Лёне. Но правильно ли, если она будет неподвижно смотреть, как разводятся Нина и Гора, правильно ли? Ведь это правда: она их любит. Так и надо что-то делать! Объявить им войну. Только мирную… И буду с ними воевать за мир!

Но никакому Лёне, конечно, ни ползвука. А Машке?.. Это уж как получится.

В комнату вплыла тяжёлая тёмно-зелёная свеча. Такие свечи могут гореть всю ночь, и ничего с ними не сделается… Над свечою крохотным живым шаром плавал клочок огня. И сзади где-то угадывались Машкина фигура, Машкины волосы и Машкино лицо с небольшим симпатичным носом и пухлыми, чуть вытянутыми губами.

— Маш, иди сюда. Я тебе, Маш, хочу кое-что сказать. Я, Маш, кое-что решила!

Машка подняла свечу — так, что они обе теперь осветились — две подруги:

— По секрету?

В этом было что-то детское, что-то очень детсадовское. Стелла улыбнулась и сказала:

— Да, по секрету.