Так бывает на троллейбусной остановке в часы «пик». Радио объявляет: «Осторожно! Машина отправлена!» Но автоматические двери давно уже заклинило десятками плечей. И сколько ни сердится, сколько ни шумит водитель у своего микрофона, в троллейбус лезут всё новые люди. Даже есть такая шутка. Говорят, что сколько бы пассажиров ни вошло в московский троллейбус, всегда войдёт и ещё один.

Что-то подобное происходило сейчас со Стеллиной жизнью.

События входили, не спрашиваясь и толкаясь. Троллейбусу от такого обращения, может, и не больно, а человек сделан совсем не из железа, терпеть ему трудно.

Однако именно сейчас, в данную минуту, терпеливая Стеллина жизнь получила передышку.

Была тишина. Была уютная Машкина ванная. И было одно из самых простых, но самых приятных удовольствий на свете — тёплая вода, в которой ты лежишь, опущенная по самую шейку. Хорошо! А из всех звуков, что существуют в природе, остался единственный — музыкальный звук падающей воды.

Кран в этом доме, как и во всяком, где нет мужчины, хорошо закрываться не умел. Стелла от души, хотя и немного сонно, пожалела Машку… совсем не подумав, что и сама она теперь точно в таком же положении!

В ванную она пошла, чтобы «смыть загородные грехи». Это так было сказано во всеуслышание. На самом деле она залезла туда отдышаться от стремительности своей жизни. А на самом-самом деле принимать по каждому поводу ванну являлось не только признаком взрослости, но и определённым шиком. О том, что так делают изысканные женщины, Стелла узнала из двух или трёх заграничных фильмов.

И когда она, войдя к Машке, сказала:

— У тебя нельзя ванну с дороги принять? — это было понято и воспринято. А у Стеллы были причины произвести шикарное впечатление.

До чего всё-таки странно устроена наша жизнь! Или вернее будет сказать до чего странно устроена наша душа. Стелла звонила Машке проститься, быть может, на долгие годы. А вышло…

Едва Машка услышала в трубке Стеллин торжественный и мрачноватый голос: «Будьте любезны, Машу можно?», она заорала:

— Романова! Это правда ты?!. — и зашептала змеиным, но не в смысле злобности, а в смысле придушенности и секретности голосом: — Твой этот приехал… Лёня!

— Чего, Маш?

— Ну Лёня! — уже громче прошипела Машка. — Который… Сын лесника!

Господи боже мой! Вот уж о ком она в жизни подумать не могла. Нервно начала улыбаться — хорошо, что Машка этого не видела.

— Ну ты едешь?! — нетерпеливо шипела Машка. — Он сперва по своим делам ходил, а теперь у меня сидит, он тебя по дневнику нашёл. Прямо входит в класс, а тут уж меня учуял, что мы подруги.

По дневнику?.. Странная какая-то история… Хотя на даче действительно валялся её троечно-четвёрочный дневник, примерно так за позапрошлый год.

— И он мне говорит: «Она, говорит, сегодня приедет!» А я-то знаю, что ты не приедешь. А он говорит: «Слыхала, кто такие экстрасенсы?» Ну это, оказывается, телепаты, по-русски говоря. И он как раз такой. Я думаю: во свистит. Даже на него внимания не обратила. А он говорит: «Можно, у тебя посижу, уроки поделаю?» И сидит. Я подумала: если ты приедешь, то именно мне позвонишь.

Вот уж нет! Если бы, допустим, всё было нормально, и они бы приехали с отцом… да в жизни бы Стелла не позвонила. Она подумала об отце, который сидит сейчас среди «железных ребят» — землянин, продавшийся пришельцам.

— Ну что ты молчишь-то? Едешь или нет?

И вот уже Стелла бежит от Зоопарка к Садовому кольцу. И хотя бежать недалеко, но там горка крутая. И Стелла дышит, как паровоз.

Выскочила на Садовое, увидела троллейбус «Б», обогнала его у светофора. И пока неповоротливая усатая коробка на колёсах подбиралась к остановке, успела даже несколько отдышаться… Может, её оживлённость и запыханность были несколько преувеличенными, но ей хотелось подальше отодвинуть всё, что произошло в первой половине дня, — чтобы не вспоминать.

И чтобы своего поведения не вспоминать!