По режиму жизни коллеж мало чем отличался от приюта; здесь тоже поднимали рано, вели на молитву, и потом мы были заняты до позднего вечера. Но занятия здесь были куда более серьезными – мы изучали историю, географию и даже философию. Учителями были монахи. Все четыре учителя коллежа имели духовный сан и жили в монастыре; все они, как я теперь понимаю, были по-своему образованными людьми.

Учебные классы находились тоже в монастыре. Мы приходили туда и стоя ждали, когда войдет учитель. После урока снова вставали, учитель уходил, и, только подождав еще несколько минут, мы могли выйти из класса. Ни в какие личные беседы с нами учителя не вступали. Даже если на уроке кто-нибудь совершал проступок, они предлагали виновному покинуть класс и делали запись в журнале, который ребята называли «доклад Палачу». Наказание было впереди – в кабинете доктора Рамбье.

Когда я обратился однажды к отцу Жоржу, который преподавал историю человека и веры, с каким-то вопросом, не касавшимся прямо содержания урока, он холодно посмотрел на меня и сказал:

– Тебе хочется показать, что ты знаешь больше других, а это очень плохая черта.

Воспитанники коллежа совсем не были похожи на приютских ребят. Начать с того, что в приюте все ходили в одинаковых серых рубашках и черных штанах, а здесь каждый одевался как хотел или мог. Ребята из богатых семей выглядели просто франтами. Мне из кладовой коллежа выдали длинную куртку защитного цвета и узкие черные штаны. Когда я первый раз увидел себя в зеркале, мне самому стало смешно. В приюте все ребята были тихие, покорные и безответные. Здесь дело другое – ведь в коллеже иным воспитанникам было по восемнадцати лет. Отпрыски из семей побогаче вообще никого и ничего не боялись и перед другими воспитанниками держались заносчиво. Даже учителя прощали им выходки, за которые другие попадали в «доклад Палачу». Нас, обучавшихся на благотворительные пожертвования, сынки богачей называли не иначе, как «саранча», и совсем не считали за людей.

В коллеже было гораздо труднее, чем в приюте. Не прошло и месяца, как у меня произошло первое столкновение с сынками богачей, или, как их здесь называли, франтами.

Шел урок истории религии. Учитель попросил назвать пять священных дат католической церкви. Никто все пять дат назвать не мог. Тогда я поднял руку и не только назвал даты, но и рассказал происхождение каждой. Учитель меня похвалил. А когда урок кончился и учитель ушел, франты загнали меня в угол и начали издеваться надо мной.

– Эй, саранча, ты что это – жрешь чужие деньги и еще задираешь нос?

– Ты, саранча, запомни шестую дату, когда мы тебе разобьем нос!..

– Сколько возьмешь, саранча, чтобы не открывать на уроках свой вонючий рот?

Особенно старался один, которого звали Жюльен, – сын крупного торговца.

– Слушай-ка, саранча! – кричал он. – Уезжай-ка, пока не поздно, в свою красную Россию. Мой отец оплатит самолет и новые штаны тебе купит!

Под хохот своих приятелей он дернул меня за волосы. Я бросился на него и сильно ударил его коленкой в живот. Он отлетел к стене и упал на пол. И в этот момент в класс вошел учитель. Франты подняли крик, что я ни за что ударил Жюльена. Меня удалили с урока, и я попал в «доклад Палачу».

Умирая от страха, я пошел к доктору Рамбье. К моему удивлению, он меня совершенно не ругал. Выслушав объяснения, он сказал:

– Запомни раз и навсегда – Жюльена и его шайку не трогать. Мне нужно, чтобы ты с ними ладил, а не дрался. Вернись в класс и извинись перед Жюльеном.

– Но он издевался надо мной, – сказал я.

– Ну и что? От издевки синяки не вспухают. А наш коллеж существует и ты в нем учишься на деньги папаши Жюльена и его друзей. Неужели тебе это не понятно?

Я вернулся в класс и извинился перед Жюльеном.

– Ладно, – сказал он. – Поговорим об этом на досуге.

В коллеже я был еще более одиноким, чем в приюте. Здесь не было отца Кристиана, которого я очень любил. Я не мог подружиться даже со своим соседом по комнате Полем. С ним невозможно было разговаривать – его абсолютно ничто не интересовало. Было непонятно, как и зачем он попал в коллеж. Он хотел только одного: уехать в деревню и бегать там босиком по траве. Мне оставалось уйти в мир книг. Так я и сделал…

В это весеннее утро уроков не было. Мы делали уборку жилого корпуса. Завтра воскресенье, ко многим воспитанникам приедут родители, и они должны увидеть коллеж в полном блеске. Доктор Рамбье сам наблюдал за работой.

Мы с Полем мыли пол в коридоре. Он работал старательно, шумно сопел своим вечно простуженным носом. Выкрутив мокрую тряпку, прислонился к стене и сказал мечтательно:

– Хорошо бы завтра кому-нибудь привезли сигареты, выменять бы…

– Неужели курить приятно? – спросил я.

– От трех сигарет голова кругом идет… Протирай лучше у плинтусов, а то придет Палач и заставит перемывать.

Вскоре действительно пришел доктор Рамбье. Он был в хорошем настроении и похвалил нашу работу.

Я переоделся и вышел в сад. Был тихий весенний день. И хотя солнце скрывалось за высокими облаками, было тепло. В аллеях слышались веселые голоса ребят, они сгребали в кучи и жгли прошлогодние листья. Над землей висел синеватый сладко-горький дым, с ним смешивался запах прелой земли.

Я подошел к ребятам, которые работали на главной аллее. Раскрасневшийся Жюльен протянул мне свои грабли:

– Поработай, Юри, поработай, завтра получишь от меня награду.

– Могу и без награды, – сказал я и взял грабли. После того, первого конфликта я свято выполнял требование доктора Рамбье и на рожон не лез.

– Ну да, ну да, – закивал головой Жюльен, подмигивая своим товарищам. – Ты же у нас монах в черных штанах.

Ребята захохотали и, бросив работу, столпились возле нас. Жюльен слыл у них главным острословом, и они ожидали потехи.

– Ты вообще у нас второй Христос. Сотворил бы чудо какое-нибудь. Для начала выпрямил бы нос своему апостолу Полю.

Подождав, пока умолк хохот, я сказал:

– А он не хочет иметь прямой нос, он говорит, что с таким носом ему интересней. – Я смеялся вместе с ребятами, всячески отклоняя ссору.

– Тогда сделай чудо почудней… – Жюльен поманил всех пальцем и, когда мы присели на корточках вокруг него, сказал тихо: – Чтобы Палач подавился недоваренной картошкой и испустил дух.

Все ребята с хохотом повалились на траву, задирая ноги.

– А зачем? – спросил я, когда мы перестали смеяться.

– Может, другой будет не такой вор и зверь, как этот.

Ребята молчали и смотрели на меня, ждали, что я скажу.

– У меня он ничего не украл, и меня он не кусал, – сказал я.

– Хо-хо! Вы слышали, ребята? Палач его не обкрадывал. Хо-хо! – надрывался Жюльен. – Да он все силы тратит только на то, чтобы разворовывать нашу богадельню.

– Я об этом ничего не знаю.

– И оплеухи ты от него не получал?

– Не получал.

– Так получишь. А теперь работай.

В канун приезда родителей обед бывал гораздо лучше, чем обычно. Наливали полные тарелки и давали сладкое. Когда на сладкое подали компот, Жюльен спросил:

– Как ты думаешь, кто ест твой компот в другие дни?

– Не знаю.

– А ты спроси у директора. Спроси!

Ребята давились от смеха.

После обеда мы насыпали клумбы для цветов. В самый разгар работы появился финансовый инспектор.

– К директору, срочно, – сказал он мне тихо.

Доктор Рамбье усадил меня в кресло и весело спросил:

– Хороший денек сегодня?

– Да, господин доктор.

– А что вы там болтали в аллее, когда ржали на весь сад?

Директор был добрый, веселый, и это придало мне смелости.

– Господин доктор, можно задать вам один вопрос?

– Ну!

– Почему нам не всегда за обедом дают сладкое?

– Что-что? Что это тебе взбрело в голову?

– Мы об этом говорили.

– Кто говорил?

Я молчал.

– Кто говорил? – громче повторил он.

Я не знал, что сказать, и молчал.

Директор встал, подошел ко мне, взял меня за отвороты куртки и выдернул из кресла. Он приподнял меня одной рукой, и его глаза оказались рядом с моими. Его холодный нос тыкался мне в лицо.

– Говори сейчас же! – зарычал он.

Я молчал. Он швырнул меня в кресло и склонился надо мной всей громадой своего тела.

– Я сам знаю! Это Жюльен! Да? Отвечай!

Я кивнул.

– Он говорил, что я вор?

Я снова кивнул.

Директор вернулся за стол.

– Убирайся, – произнес он, садясь в кресло.

Мне было страшно – я выдал Жюльена. Боже, что теперь будет?…

До темноты я пробыл в саду, а потом, как вор, прошмыгнул в свою комнату. Поль, к счастью, уже спал, наполняя комнату громким храпом. Боже, что будет? Что будет? И я начал про себя сочинять молитву к богу. Я умолял его простить мне мой грех и ссылался на то, что директор сам и без меня знал, кто говорил про сладкое, так что я не был доносчиком. Я клятвенно обещал богу, что больше никогда ничего подобного не сделаю.

Воскресенье выдалось солнечное, веселое. На площадке перед канцелярией коллежа уже стояли автомашины, на которых приехали родственники. Укрывшись за машинами, я высматривал, где Жюльен.

Вдруг, точно вынырнув из-под земли, передо мной появился шофер Пепе.

– А, Юри! Что ты тут высматриваешь? Не хочешь ли угнать этот «шевролет»? Не советую, это коляска папаши Жюльена, а у него вся полиция на привязи.

– А где он сам? – спросил я как только мог небрежно.

– Наверное, пьянствует с директором. Не зря же меня вчера гоняли в город за коньяком.

– Разве они друзья? – спросил я.

– Да ты что? – захохотал Пепе. – При чем тут друзья? Оба они дельцы, и им есть о чем поговорить за рюмочкой. Тем более, я слышал, что наш директор собирается вместе с ним купить фабрику игрушек. Что ты глаза таращишь? Не думаешь ли ты купить эту фабрику сам? – Пепе снова захохотал во все горло, но внезапно умолк и шепнул: – Давай-ка отсюда подальше…

Мы зашли за кусты сирени и сели там на поваленное дерево.

– Видал шествие? – Пепе показал в сторону беседки.

Оттуда шли, поддерживая друг друга, доктор Рамбье, папаша Жюльена и две дамы, которых под руки вел сам Жюльен.

– О, дело мое плохо, – шепнул Пепе. – Нализались и мадам. Кажется, мне придется вести их машину.

Папаша Жюльена и доктор Рамбье, подойдя к машине, стали прощаться. Они были очень пьяны и, обнявшись, замерли, очевидно боясь оторваться друг от друга. Наконец доктор Рамбье освободился от объятий гостя и закричал не своим голосом:

– Пе-пе-е! Пе-пе-е! Где он, черт бы его взял!

– Так я и знал, – шепнул Пепе и вышел из кустов,

– Свезешь моих дорогих гостей, – сказал ему доктор Рамбье.

– А как же я вернусь? – спросил Пепе.

Доктор Рамбье погрозил ему пальцем:

– Ладно, ночуй в городе, проклятый развратник. Вернешься с поездом.

После долгого усаживания гости уехали. Жюльен что-то кричал и бежал за машиной. Доктор Рамбье долго смотрел вслед гостям, потом скривил страшную рожу и поплелся в канцелярию.

После вечерней молитвы я один бродил по саду. Я ничего не понимал.

За моей спиной послышался топот, и в одно мгновение я был сбит с ног. Верхом на мне сидели два человека, а Жюльен – я узнал его сразу – начал хлестать меня ремнем.

– Не будешь доносить! Не будешь доносить! – злобно приговаривал он, стараясь ударить меня по лицу.

Сопротивляться было бесполезно. Я обхватил голову руками и прижался лицом к земле. Тогда они задрали мне рубашку и стали бить по голой спине. Я чувствовал себя виноватым и молча переносил наказание…

Наконец они оставили меня в покое и убежали. Я поднялся и поплелся за ними.

В коридоре на втором этаже меня встретила целая ватага во главе с Жюльеном.

– Доносчик! Доносчик! Доносчик! – кричали они, пока я не добрался до своей двери.

– Дурак! – сказал мне Поль, который уже лежал в постели. – Нашел, на кого доносить.

Я молча лег и укрылся с головой. Все тело мое болело. Я плакал.