Вокруг – золотая осень… Я стою на крыльце приюта и жду машину, которая должна отвезти меня в католический коллеж при мужском монастыре.

Я простился с мальчиками еще вчера, машина должна была приехать на рассвете, а ее все нет и нет. Все уже пошли на утреннюю молитву, и я смотрю вслед удаляющейся по аллее колонне.

Среди мальчиков нет ни одного, кто стал бы моим другом, но сейчас мне грустно расставаться с ними. И с добрым Пьером – Толстопузиком, с его смешной мечтой заработать деньги на покупку велосипеда. И с драчуном Жозефом, для которого главное, чтобы ребята боялись с ним подраться. И с угрюмым Селестеном, который ждет не дождется, когда его отдадут в какую-нибудь крестьянскую семью. И с мечтательным Шарлем, который однажды изложил мне мудрую простоту своей веры: «Все верят, так почему же не верить и мне?» И с Жаном, о котором я знаю только одно – он страшно меня не любит, считая, что я подмазываюсь к духовнику.

Ребята уходили по усыпанной листьями аллее все дальше и дальше. Прощайте! Все они еще целый год будут жить в приюте, а затем им предстоит экзамен, от которого будет зависеть – кто попадет для дальнейшего обучения в коллеж, а кто в деревню, в бездетные семьи, или, в редком случае, в город.

Мне сделано исключение – меня передают в коллеж досрочно. Я считаюсь особо способным. Что такое коллеж и что меня там ждет, – не знаю.

Вчера, когда я прощался с отцом Кристианом, он сказал:

– Будь таким, как здесь, и коллеж откроет тебе широкую дорогу. Тебе не хватает знаний – помни об этом и учись прилежно.

– А куда идут после коллежа? – спросил я.

– Очень, очень немногие посвящают себя церкви, становятся священниками. Остальные возвращаются в семьи, чтобы делать светскую карьеру.

– А что вы посоветуете мне?

Отец Кристиан ласково посмотрел на меня.

– Сейчас давать тебе совет безрассудно. Я буду тебя навещать. Да и ты сможешь изредка приезжать сюда. Ну, а если я тебе понадоблюсь, – напиши. Главное, что ты вырываешься отсюда. Здесь тебе уже стало тесно. Я это доказал всем… – Он обнял меня, прижал к себе, потом благословил и вытолкал из своей комнаты.

Мне показалось, что он готов был заплакать…

Итак, мне уже 15 лет. Был ли я тогда верующим? Да, был. Даже теперь, оглядываясь на этот осенний день, я должен сказать: да, я тогда в бога верил. Правда, вера моя была несколько своеобразной, если можно так сказать, личной, мной придуманной, и она была далека от внешних атрибутов церковного порядка. Я избегал произносить про себя само это слово «бог». И, наконец, я не испытывал никакого трепета перед священнослужителями, видел в них обычных людей, в том числе и очень плохих. Чего стоил один отец Санарио!.. Но я верил в высшего судью, хотя самонадеянно считал, что судья этот живет во мне. Он как бы моя собственная совесть. Но, по-моему, это не меняло положения, ибо главное было в том, что я верил во власть какой-то высшей силы. Ведь не случайно сказал отец Кристиан, что верой я подготовлен к коллежу лучше других…

В конце аллеи показалась машина. Нет, это не за мной, это приехал директор, господин Лаше. Он поставил машину под навес и, видимо вспомнив, кто я, вернулся.

– Ты сегодня от нас уезжаешь?

– Да, господин директор. Я жду машину.

– Ну что ж, смотри не подведи там своего наставника отца Кристиана.

– Постараюсь, господин директор.

Господин Лаше неожиданно рассмеялся:

– Постараешься подвести? Видишь, как надо следить за точностью речи.

– Я постараюсь не подвести отца Кристиана, – послушно уточнил я.

Господин Лаше с любопытством взглянул на меня:

– Ну что ж, ну что ж, и среди русских встречаются способные люди. Может, ты такой и есть. Старайся. – Он сделал пухлой ручкой неопределенный жест и исчез в подъезде.

Наконец приехала «моя» машина. Это был новенький фордовский «пикап». За рулем сидел парень в красивой кожаной куртке на «молнии» и в берете, сдвинутом на ухо. В зубах у него торчала сигарета. Лихо развернувшись возле самого крыльца, он остановил машину и обратился ко мне:

– Эй, белая головка, не знаешь, кто тут едет в нашу богадельню? – Он щелчком зашвырнул сигарету на крышу крыльца.

– Если речь идет о коллеже при монастыре, то ехать должен я, – сказал я с достоинством.

– Тогда чего сидишь? Тащи свои чемоданы! – крикнул парень.

Я показал ему на лежавший рядом со мной маленький узелок.

– Я вижу, ты здесь не разбогател, – громко засмеялся парень.

Машина пронеслась по приютскому парку и вылетела на шоссе.

– Как тебя зовут? – спросил шофер.

– Юрий.

Он удивленно повернулся:

– Юрий? Что это такое?

– Русское имя.

– Ты русский? – Парень резко сбавил скорость.

– Да, русский.

– И будешь учиться в нашей монастырской богадельне?

– Да.

– Зачем это тебе? – Он еще раз удивленно посмотрел на меня. – Русский в монастыре! Сенсация! Убей меня молния – сенсация! – Он прихлопнул ладонью по рулю. – Значит, Юри?

– Да.

– А меня зовут Пауль. Но зови меня, как все в богадельне, – Пепе!

– Хорошо, Пепе.

– А как же ты – русский – попал сюда?

– Длинная история. Я с мамой приехал в Германию Когда еще война была.

Пепе прищелкнул языком и произнес слово, которого я тогда не знал. Позже я его узнал – «перемещенные».

– У вас хорошо? – спросил я.

Пепе рассмеялся:

– Мне – хорошо. Я вожу из города продукты и почту. А вот вашему брату – не очень. Я еще ни одного не знал, которому наша богадельня пришлась бы по вкусу. Но ты же русский. Может, это как раз по тебе? – Он снова стал смеяться.

Минут десять мы ехали молча. Потом Пепе спросил:

– И у тебя больше нет никакой родни?

– Никакой.

Пепе посмотрел на меня сочувственно:

– Тогда тебе будет плохо!

– Почему?

– Тебе же некуда удрать из богадельни, когда каникулы. Потом ты, наверное, идешь по благотворительным подачкам?

– Что это такое?

– Очень просто. Почти все воспитанники содержатся у нас за счет своих родителей. И, надо сказать, эти родители имеют немалые деньги. Папы делают аферы, а своих сыновей отправляют в богадельни замаливать их воровские грехи. Неплохо придумано, как откупиться от всевидящего бога! А? – Пепе захохотал, но, увидев, что я не поддерживаю его шутку, продолжал: – А есть еще два-три несчастных, которых учат за деньги, пожертвованные верующими. Могу дать тебе совет: корчи из себя смиренного! К нам то и дело приезжают те самые – с деньгами. Иногда берут в свои семьи воспитанников коллежа. Так они обожают смиренных. Не дальше как весной одного у нас забрали не куда-нибудь – в Париж! Взял его богатый ювелир. Выбрал за смиренный вид. А парень-то на самом деле воришка, каких поискать, – в прошлом году обчистил шкафы у своих товарищей. Все знали – он. А улик никаких. Так что давай посочувствуем ювелиру. Аминь! – снова засмеялся Пепе.

Впереди показалась высунувшаяся из-за леса островерхая башня монастыря.

– Гляди, наша богадельня! – крикнул Пепе.

Мы въехали в редкий лесок, который незаметно перешел во фруктовый сад. Под машиной громыхнул ветхий деревянный мостик, блеснула речушка. Поворот – и Пепе рывком остановил машину перед низким каменным домом, в котором окна были узки, как бойницы.

– Здесь канцелярия, – сказал Пепе. – Иди. И не забудь – корчи смиренного. Аминь! – Он комично сложил ладони, ткнул ими себе в нос и захохотал.

Я перешагнул через каменный порог и очутился в темном и сыром коридоре…

Секретарь канцелярии, костлявый юноша с черными жиденькими волосами, расчесанными на прямой пробор, провел меня в комнату, где со мной разговаривал финансовый инспектор коллежа – подвижной старичок с веселыми глазками. Он докапывался, нет ли у меня все-таки каких-нибудь родственников в Европе. Затем он вписал мою фамилию в толстенную книгу и повел меня к директору. По дороге он сказал, что к директору коллежа следует обращаться «господин доктор», а фамилия его Рамбье…

Доктор Рамбье был мужчина богатырского роста и сложения. На плоском бесцветном его лице выделялись только продолговатые серые глаза – внимательные и злые, как у сторожевой овчарки. На нем был мохнатый пиджак песочного цвета, розовая рубашка в полоску, острокрылая бабочка синего цвета.

– Ю-рий Ко-роб-цов? – раздельно произнося слова, спросил он, не сводя с меня внимательного взгляда.

– Да, господин доктор. Юрий Коробцов.

– Русский?

– Да, господин доктор.

– Интересно, интересно… – Он буркнул что-то финансовому инспектору, и тот, пятясь, вышел из кабинета.

– Значит, ты настоящий русский?

– Да, господин доктор.

Рамбье открыл лежавшую перед ним папку, отыскал в ней какую-то бумагу и долго ее читал, потом снова вложил в папку и уставился на меня.

– Директор приюта пишет, что ты очень способный в учебе. Это верно?

– Мне трудно об этом судить, господин доктор.

– Ты учился хорошо?

– Старался, господин доктор.

– Ты что? Меня за идиота принял? – крикнул Рамбье, ударив кулаком по столу. – Я спрашиваю: ты учился хорошо?

– Да, я учился хорошо, господин доктор.

– Запомни на все время: если я спрашиваю, – отвечать надо прямо, ясно, коротко.

– Я запомню это, господин доктор.

Дальнейшая наша беседа была еще более странной, если помнить, что она происходила в коллеже католического монастыря.

– Ты свою Россию любишь? – спросил директор.

– Люблю, – ответил я, – но я ее не знаю.

– Ну и дурак! Как можно любить страну, где царствуют еретики-коммунисты? Любить надо тех, кто тебя кормит и одевает.

– Я понимаю, господин доктор.

– А что ты вообще думаешь о коммунистах?

– Ничего не думаю, господин доктор. Я их не знаю.

– Тогда запомни: они главные враги веры и главные враги твои.

– Запомню, господин доктор.

– У тебя нет родных, считай за отца меня.

– Спасибо, господин доктор.

– Рано благодарить, я отец нелегкий. И вот тебе первый мой отцовский приказ: ты мне должен рассказывать все, что болтают в коллеже.

Я вспыхнул, хотел промолчать, но, помимо моей воли, у меня вырвалось:

– Это же нехорошо, господин доктор… фискалить…

– Дурак и еще раз дурак! – изумленно и совсем не сердито сказал директор. – Если я говорю «надо», – бог одобрит все, что ты сделаешь. Коллеж набит сынками из богатых семейств. Мы и ты, в первую очередь, существуем на их деньги. О тебе из приюта пишут, что ты предан вере. А среди этих богатых недорослей немало негодяев, которым на веру наплевать. В письмах домой они клевещут на коллеж. И уже были случаи, когда мы из-за этого теряли богатых покровителей. Мы просто обязаны вовремя обнаруживать клеветников. Помоги мне в этом, и ты поможешь святому делу. Ты понял меня?

– Понял, господин доктор.

– Вот это дело! – воскликнул он. – Ты, кажется, неплохо варишь своим котелком! – Он хлопнул в ладоши, и в дверь мгновенно вошел, видимо, все время стоявший за ней финансовый инспектор. – Отведите его в жилой блок, в комнату двадцать три, – приказал директор.

Жилой блок – это двухэтажный дом. На первом этаже – столовая. На втором – длинный коридор с дверями по обе стороны. На каждой двери номер. Это – спальни. В комнате номер двадцать три – две кровати, два стула, два низеньких шкафа и маленький стол. Мебель занимает всю комнату, кровати стоят так тесно, что сесть на них друг против друга нельзя. Единственное окно выходит прямо на высокую стену монастыря.

В комнате настолько сумрачно, что я не сразу обнаружил человека, лежавшего на одной из кроватей.

– Опять кровать полируешь? – обратился к нему инспектор.

– Меня учитель удалил с урока истории, – испуганно отрапортовал вскочивший с постели мальчик.

– За что?

– Меня ударил Жак… и я его…

– Прекрасная история, – добродушно сказал инспектор и подтолкнул меня вперед. – Он будет жить вместе с тобой. Познакомьтесь. Его зовут Юри. – Инспектор пошел к двери и оттуда сказал мне: – А этого любителя историй зовут Поль. Он тебе все расскажет.

Я положил узелок на свою кровать и сел на стул. Поль сидел на кровати. Мы молча смотрели друг на друга. Поль, вероятно, постарше меня. И покрепче. У него был тонкий, длинный и кривой нос.

– Откуда ты взялся? – спросил Поль.

– Из сиротского приюта, – ответил я. – А ты?

– Я тут уже второй год. А до этого тоже был в приюте, в Лионе. Скажу тебе всю правду – у нас тут собачья жизнь. Поднимают в шесть, и раньше девяти вечера не ляжешь.

– Ты еще пойдешь на занятия?

– На следующий урок.

– Ну и я с тобой.

– Идиот, ты сегодня поваляйся, в собачью жизнь включишься завтра. А на обед я за тобой зайду.

Где-то отдаленно прозвучал звонок. Поль вскочил:

– Обед через два часа. Жди меня.