Отец сдержал обещание. Он действительно отправился с визитом к мистеру Кардиналу. После непродолжительной беседы с моим отцом директор, до которого от других учителей давно доходили слухи, что Луженая Глотка устраивает в классе фашистские порядки, мудро разрешил мне вернуться в школу, порешив, что нескольких дней, что я провел под домашним арестом, вполне достаточно для наказания. Приносить извинения больше не было необходимости.

По возвращении в школу меня приняли как великого героя. В последующие годы со мной не мог сравниться славой ни один национальный герой, даже астронавты, вернувшиеся после свидания с Луной на нашу грешную землю. Луженая Глотка была повергнута и унижена, суровый выговор директора Кардинала звенел в ее голове подобно Ноевым колоколам. Но и я, великодушия и справедливости ради, должен был признать свою долю вины и до конца испить чашу искупления. Вот почему сразу по возвращении в школу, в день, который, кстати, был последним днем учебы перед началом рождественских каникул, как только прозвенел звонок на урок, я поднял руку, испрашивая разрешения встать и говорить. Луженая Глотка раздраженно бросила:

— В чем еще дело?

Я поднялся и встал. Все глаза были устремлены на меня, от меня ожидали не менее чем очередного героического жеста великой войне с несправедливостью, ущемлением прав и запретом на виноградную жевательную резинку.

— Миссис Харпер, — начал я и остановился, ощутив, как поколебалась моя героическая решимость.

— Давай говори, что ты там надумал, и побыстрее! — брызнула слюной Гарпия. — Я не умею читать мысли, дубина ты стоеросовая!

Что бы там мистер Кардинал ни сказал Гарпии, этого явно не хватало, чтобы она сложила оружие. Но тем не менее я решил продолжить, потому что знал, что то, что я решил, должно быть сделано.

— Я не имел права поднимать на вас руку, миссис Харпер, — громко и отчетливо сказал я. — Я приношу вам свои извинения.

О повергнутые герои! О колоссы на ногах из хлипкой глины! О могучие воины, павшие от укуса мизерной мухи, проникшей в ним под доспехи сквозь едва различимую щель! Мне ли было не знать, какими бывают их поражения. Я снова понял это, услышав презрительные вздохи и шепот разочарования, распустившиеся по сторонам от меня подобно горьким цветам. Шагнув со своего пьедестала, я моментально угодил не куда-нибудь, а в выгребную яму.

— Ты приносишь свои извинения? — Луженая Глотка была поражена не менее остальных. Она сняла с носа очки и тут же нацепила их обратно. — Ты хочешь сказать, что виноват передо мной?

— Да, мэм.

— Ну что ж… ну что ж… — Она явно растерялась. Впервые за много лет ей довелось ступить в незнакомые воды великодушия и прощения, и она осторожно нащупывала перед собой дно.

— Я и не знаю, что…

Великодушие манило ее своей привлекательностью. Великодушие во всей своей красоте и волшебной чистоте. Великодушие, которое вечно и быстротечно. Я увидел, как ее затянутое в обычную маску лицо стало расслабляться и разглаживаться.

— ..и сказать, хотя… — Миссис Гарпия с трудом сглотнула. Наверное, у нее встал в горле комок от волнения.

— ..хотя я рада тому, что у тебя в конце концов хватило разума извиниться, дубина ты стоеросовая! — Таким был заключительный аккорд.

Комок в ее горле определенно был горстью гвоздей. Выплюнув его наружу и избавившись от него, она наконец смогла отдышаться.

— Сядь на место и открой учебник!

Ее лик снова окаменел. Я многое передумал, пока со вздохом усаживался обратно на место. Это было лишь секундное затишье, мгновение перед еще более мощной бурей.

Во время вопящего и галдящего дурдома, в который превращалась школа в большую перемену, пока Луженая Глотка распекала какого-то несчастного мальчишку за то, что тот извел все свои обеденные деньги на бейсбольные карточки, я заметил, как Демон выскользнула из столовой. Она вернулась примерно через пять минут и, прежде чем Луженая Глотка успела заметить ее отсутствие, устроилась на стуле возле самой двери с тихим и покорным видом. Я обратил внимание, что Демон и остальные девочки за ее столом улыбаются и подмигивают друг другу.

Когда пришло время возвращаться в класс, мы гурьбой посыпали из столовой и заняли свои места. Вместе с нами за свой стол с плотоядным видом льва, умащивающегося перед мясной костью, уселась Луженая Глотка.

— Открыть книги по истории Алабамы! — проорала она. — Глава десятая! Период Реконструкции! Живо!

Вслед за этим она потянулась за своим собственным учебником по истории, и я услышал, как из ее горла вырвался придушенный хрип.

Оказалось что книгу невозможно оторвать от стола. На глазах у всего класса Луженая Глотка схватила книгу обеими руками, уперлась локтями в стол и как следует рванула, но бесполезно — книга как лежала, так и осталась лежать на своем месте. Кто-то хихикнул.

— Что тут смешного? — рявкнула классная, прожигая насквозь яростным взглядом. — Кто думает, что это смешно… — начала она, но тут же вскрикнула от испуга, потому что ее локти тоже наотрез отказались покидать поверхность стола. Чувствуя подвох, Луженая Глотка предприняла попытку подняться с места. Но ее зад тоже не стал расставаться с сиденьем, а когда она приподнялась выше, то вслед за юбкой потянулся и стул.

— Что происходит? — выкрикнула она, но большая часть класса, включая и меня самого, уже визжала и давилась смехом. Луженая Глотка попыталась дернуться к двери и тут же с ужасом обнаружила, что ее крепкие туфли из коричневой телячьей кожи прочно прилипли к полу, словно прибитые гвоздями. Так она и осталась сидеть, распятая за столом, задом приклеившись к стулу, подошвами словно притянувшись к незримому могучему магниту, локтями уперевшись навсегда в стол. Со стороны казалось, что Луженая Глотка склонилась перед нами в глубоком униженном поклоне, чему совершенно не соответствовало ее перекошенное от бессильной ярости лицо.

— Помогите! — пробасила Луженая Глотка; на ее глаза наворачивались слезы, она была близка к помешательству. — Кто-нибудь, помогите мне!

Ее крики о помощи были направлены к двери, но то, что кто-нибудь по ту сторону покрытого изморозью матового стекла мог расслышать сквозь вопли класса ее призывное лягушачье кваканье, вызывало у меня глубочайшее сомнение. С треском рванувшись, она сумела-таки высвободить, ценой разорванного платья, один локоть, но тут же, по ошибке опершись свободной рукой о столешницу, вновь оказалась скованной по рукам и ногам.

— Помогите! — опять заорала она. — Кто-нибудь, освободите меня!

Через довольно продолжительное время, когда зрелище приклеенной к столу училки уже стало приедаться, в класс заглянул на шум директор Кардинал. Вызванный директором чернокожий уборщик мистер Дэннис принялся высвобождать Луженую Глотку из коварного плена. Для того чтобы одолеть твердейшую субстанцию, прикрепившую различные части Луженой Глотки к столу, стулу и полу, мистер Дэннис в конце концов был вынужден воспользоваться мелкозубой ножовкой. В процессе отпиливания рука мистера Дэнниса, притомившись, нечаянно соскользнула со строго намеченного маршрута, и некая небольшая частица Гарпии оказалась навеки с ней разлученной. Крик при этом стоял ужасный.

После того как Луженую Глотку, бессвязно бормотавшую всякую чушь, увезли на каталке «скорой помощи» по коридору прочь из класса и школы, я услышал, как мистер Дэннис тихонько сказал директору Кардиналу, что это был самый крепкий клей, с которым ему доводилось иметь дело. По словам мистера Дэнниса выходило, что вещество это, намазанное на поверхность, меняло цвет, становясь совершенно незаметным. Волшебный клей ничем не пах, только чуть-чуть — плесенью. Под конец мистер Дэннис прибавил, что считает, что Луженой Глотке — которую мистер Дэннис и директор Кардинал звали между собой никак иначе, как миссис Харпер, — здорово повезло, что ее кисти остались на запястьях — до того, по его словам, сильным был клей. Директор Кардинал зашелся в припадке птичьей ярости. Но во всем классе не было обнаружено ничего, что напоминало бы баночку, или тюбик, или любое другое вместилище для клея; директор затопал ногами по полу, кляня малолетних детей, которые становятся такими коварными и дерзкими, когда дело доходит до шалостей и издевательства над учителями.

Директор Кардинал плохо знал Демона. Я так и не сумел ничего выяснить точно, но подозреваю, она заранее подвесила бутылку с клеем за окном на прочной леске и, пока весь класс уминал ленч, втянула снадобье в окошко и исполнила задуманное. Когда все необходимые поверхности были тщательно смазаны, бутылка была выброшена в окно на газон, где ее можно было незаметно подобрать после уроков. Никогда — ни до, ни после — я ничего не слышал о клее, который бы держал так прочно. Позднее я узнал, что Демон сварила клей сама, использовав для него в качестве ингредиентов ил со дна Текумсы, пригоршню земли с вершины Поултер-хилл и кое-какие рецепты своей матери, например пирога, который та стряпала на день рождения дочери. С тех пор я даже думать не мог, что когда-нибудь решусь отведать дьявольской стряпни миссис Сатли. Кстати, миссис Сатли звала свой пирог «суперским», что в какой-то мере отражало его суть.

Я знал и верил, что за тем, что Демону удалось перескочить сразу через класс, стояли объективные причины, но что подлинный ее талант лежал именно в области химии, я никогда даже не подозревал.

В один чудесный день мы с отцом, как всегда, отправились в лес.

Выбрав подходящую небольшую елку, мы срубили ее и принесли домой. Тем же вечером мама налущила кукурузы, и мы все вместе украсили нашу елку бусами из крашеных кукурузных зерен, блестящей серебряной и золотой мишурой и забавными игрушками. Игрушки весь год хранились в особой картонной коробке в сарае, дожидаясь момента, чтобы появиться на свет — всего на недельку, но так уж было заведено.

Бен одолел-таки рождественские гимны. Я несколько раз пытался дознаться у него, где мисс Гласс Зеленая прячет зеленого попугая, но ничего определенного он так и не сказал. Никакого зеленого попугая он в глаза не видел, хотя и допускал, что сестры могут что-то прятать в задних комнатах своего пряничного домика.

На следующий день после того, как елка была наряжена, мы с отцом сходили в магазин и купили маме новую поваренную книгу и симпатичную миску для теста, а потом мы с мамой вместе сходили в магазин и купили отцу пару носков и белье. Отец в одиночку наведался к Вулворту и купил маме флакончик духов, а она приобрела ему в подарок однотонный серый шарф. Таким образом я практически полностью был в курсе того, что находилось внутри красивых пакетов, разложенных под елкой, и испытывал от этого приятное чувство. Кроме известных, под елкой лежали и два неизвестных пакета с моим именем на боку. Один пакет побольше, другой — поменьше: внутри них хранились тайны, дожидавшиеся назначенного часа.

Я сходил с ума от желания снять телефонную трубку и набрать номер сестер Гласс. В последний раз, когда подобная мысль пришла мне в голову, разыгралась трагедия. Однако я никогда не забывал о зеленом перышке и время от времени его разглядывал. Очнувшись от очередного кошмара с участием четырех негритянских девочек, я протер глаза и, протянув руку, не глядя, взял с ночного столика зеленое перышко, куда положил его еще с вечера. Я знал, что сегодня же это сделаю. Я не стану звонить сестрам Гласс. Я лично наведаюсь к ним в дом.

Оседлав Ракету, я покатил под украшенными к Рождеству гирляндами улицам Зефира к знакомому домику на Шентак-стрит. Нащупав в кармане перышко, я поднялся на крыльцо сестер Гласс и смело постучал в дверь.

Мне открыла мисс Гласс Голубая. Было еще довольно рано, едва минуло девять утра. На мисс Гласс Голубой красовался аквамариновый халат, на ногах у нее были стеганые синие вельветовые шлепанцы. Ее длинные, до пояса, светлые волосы были убраны в обычную высокую прическу, что она, очевидно, исполняла первым же делом. Я вспомнил картинки, которые видел в Маттерхорне. Увидев меня на пороге, мисс Гласс Голубая окинула незваного гостя спокойным взглядом сквозь свои очки в черной оправе, ее глаза казались равнодушными темными бездонными колодцами.

— А, Кори Мэкинсон, — безжизненно проговорила она. — Что привело тебя ко мне?

— Я могу войти к вам на минутку? Ваша сестра не возражает?

— Я в доме одна.

— Гм… Так могу я войти на минуточку?

— Я одна, — повторила мисс Гласс Голубая, и я заметил, как на ее глаза за стеклами очков навернулись слезы. Отвернувшись, она вошла в дом, оставив дверь открытой. Я вошел вслед за мисс Голубой в жилище, по-прежнему являвшее собою музей хрупкого и легко бьющегося искусства, которым я увидел его в вечер первого урока Бена. И тем не менее… чего-то не хватало.

— Я одна, — в очередной раз сказала мисс Гласс Голубая, рухнув на кривоногий диван, и, уткнувшись лицом в сгиб локтя, закинутого на спинку, разрыдалась.

Чтобы сохранить тепло, я осторожно притворил дверь и вошел в гостиную.

— А где мисс Зел… я хотел сказать, ваша сестра мисс Гласс?

— Нет больше мисс Гласс, — сквозь горестные рыдания ответила мисс Голубая.

— Ее нет дома? — не понял я.

— Нет, ее нет дома. Она сейчас… только небесам известно, где она сейчас.

Мисс Голубая сняла очки, чтобы промокнуть слезы голубым батистовым платочком. Приглядевшись, я обнаружил, что без очков и с чуточку поникшей прической мисс Голубая выглядела совсем не такой… устрашающей, по-моему, это было наиболее подходящим словом.

— Что случилось? — спросил с тревогой я.

— Что случилось? — повторила она. — А то, что мое сердце было вырвано у меня из груди, разбито и безжалостно растоптано. Просто растоптано и растоптано! Вот так!

По ее лицу заструились новые слезы.

— О Господи, я не могу об этом думать!

— Вас кто-то обидел?

— Обидел! Да меня просто предали! — воскликнула мисс Голубая. — И кто это сделал: моя плоть и кровь — кто бы мог подумать!

Взяв листок светло-зеленой бумаги с кофейного столика, мисс Голубая протянула его мне.

— Вот, сам прочитай!

Я послушно взял листок и приступил к чтению. Текст был написан салатово-зелеными чернилами тонким и каллиграфически аккуратным почерком. «Дорогая Соня, — начиналось письмо. — Можно ли противиться взаимному призыву двух сердец — конечно, нет; вот почему они обычно бросаются в объятия друг друга. Долее я не могу противиться собственному чувству. В моей душе бушует пожар страстей. Вот уже несколько недель я сгораю в этом недуге. Музыка всегда остается совершенной, дорогая сестра, даже если ноты выцветают. Любовь правит миром, и песнь ее разносится вечно. Я просто обязана отдать свою судьбу во власть этой сладчайшей и глубочайшей симфонии. Я должна отправиться с ним и надеюсь, что ты поймешь меня, Соня. У меня нет другого выбора, как только отдать ему всю себя, отдаться и душой, и телом. К тому времени, когда ты будешь читать это, мы должны будем уже…»

— Пожениться?

Должно быть, я это выкрикнул, потому что мисс Гласс Голубая подскочила на своем диване.

— Пожениться, — мрачно подтвердила она. «…должны будем пожениться, и я от души надеюсь, что ты сумеешь понять, что таким земным образом мы не просто претворяем в жизнь наши бренные мечты и желания, а исполняем волю Великого Маэстро. С любовью и наилучшими пожеланиями, твоя сестра Катарина».

— Разве справедливо так со мной поступать, черт возьми? — спросила мисс Гласс Голубая. Ее нижняя губа вновь задрожала.

— И с кем же убежала ваша сестра? Мисс Голубая назвала мне имя, от звука которого ее хрупкое тело, казалось, сокрушалось ее больше.

— Вы хотите сказать, что ваша сестра вышла замуж… за мистера Каткоута ?

— За Оуэна, — пролепетала сквозь слезы мисс Голубая. — Мой милый Оуэн сбежал от меня с моей собственной сестрой.

Я не мог поверить своим ушам. Оказывается, мистер Каткоут не только сбежал с мисс Гласс Зеленая и женился на ней, но еще и крутил с другой мисс Гласс. До сих пор я был уверен, что в нем все еще сильна толика ковбоя с Дикого Запада, но, как к тому же оказалось, в нем сидит еще и удалой южанин, не менее дикий.

— Не кажется ли вам, леди, что мистер Каткоут для вас несколько староват? — спросил я мисс Голубую, осторожно положив записку рядом с ней на софу.

— В душе мистер Каткоут все так же юн и молод, — отозвалась она, и глаза ее подернула мечтательная поволока. — О Господи, как я тоскую по нему! Мне не хватает этого мужчины!

— Я хотел вас кое о чем спросить, — поторопился сказать я, прежде чем краны мисс Голубой открылись снова. — У вашей сестры был попугай?

Теперь мисс Голубая уставилась на меня так, будто у меня с головой было не в порядке.

— Попугай? — недоверчиво переспросила она.

— Совершенно верно, мэм. Насколько я знаю, у вас был синий попугай. Может, у вашей сестры был зеленый?

— Нет, у нее нет попугая, — резко отозвалась мисс Голубая. — Как ты можешь в такой момент спрашивать о таких мелочах! Я говорю тебе, что мое сердце разбито, а ты болтаешь о каких-то птицах!

— Прошу прощения. Я просто так спросил. Мне просто нужно было узнать.

Вздохнув, я обвел глазами комнату. Кое-что из безделушек и мелочовки со стеклянной этажерки исчезло. Я глубоко сомневался, что мисс Зеленая когда-нибудь вернется, и чувствовал, что и мисс Голубая это понимает. Птичка наконец выскользнула из клетки. Засунув правую руку в карман, я нащупал там зеленое перышко.

— Извините, что побеспокоил вас, — проговорил я, поворачиваясь к двери.

— Я осталась одна, совершенно одна, даже мой попугай и тот покинул меня. А ведь он был такой ласковый и внимательный, не то что…

— Да, мэм. Конечно, мэм. Мне так жаль.

— Не то что грязная жадная тварь, что принадлежала Катарине! — в ярости выкрикнула она. — Как я была слепа, ну почему я не разглядела в ней подлую предательницу! Все это время она плела козни вокруг моего милого дорогого Оуэна! Почему я не разглядела этого, почему?

— Стойте, подождите! — воскликнул я. — Вы ведь только что сказали, что у вашей сестры не было попугая?

— Я сказала не так, — упрямо отозвалась мисс Голубая, думая о своем. — Я сказала, что у нее нет попугая, больше нет. Когда он наконец издох, дьявол в аду перевернулся!

Твердыми шагами возвратившись от двери к дивану, на котором полулежала мисс Голубая, отдавшаяся своему горю, я вытащил из кармана зеленое перышко и продемонстрировал ей, держа на раскрытой ладони. Мое сердце, наверное, гнало в тот миг на все девяносто миль в час.

— Попугай вашей сестры был вот такого цвета, мисс Гласс? Такого, как это перо?

Она мельком взглянула на мою руку.

— Да, такого. Бог свидетель, я и через сто лет узнаю его перья: от них в доме проходу не было, ведь он постоянно линял и бился в клетке. А как он орал, Господи Боже мой, невозможно было уснуть! А перед смертью он совсем облысел.

Внезапно спохватившись, она замолчала.

— Постой-ка. Откуда у тебя перо этого исчадия ада, ответь мне, Кори Мэкинсон? — Я нашел его. В одном месте.

— Эта птица издохла — дай бог памяти, когда же это было?

— В марте, — подсказал я, потому что знал наверняка.

— Точно, это случилось в марте. Только-только полетели майские жуки, а мы с Катариной разучивали пасхальные гимны. Но… — Мисс Голубая нахмурилась и подозрительно посмотрела на меня, на минутку забыв о своем разбитом сердце. — Откуда ты это знаешь, Кори Мэкинсон?

— Птичка на хвосте принесла, — быстро ответил я. — А от чего умер попугай мисс Катарины?

— От мозговой лихорадки. От того же самого недуга, что и мой попугай. Доктор Лизандер сказал, что среди тропических птиц это обычное явление и если такое случается, то ничего поделать нельзя.

— Доктор Лизандер?

От этого имени у меня перехватило дыхание.

— Он так любил моего попугая! Он говорил, что в жизни не видел такую ласковую и внимательную птицу.

Губы мисс Голубой искривились от ярости, казалось, она вот-вот зарычит.

— И как он не любил попугая Катарины, он его просто ненавидел! Иногда мне кажется, что он готов был убить меня, решись я забрать у него мою птичку — так он ее любил. Он и меня бы убил, так он был к ней привязан!

— Да, он вполне на это способен, — тихо проговорил я.

— На что способен? — удивленно переспросила мисс Гласс Голубая.

Я пропустил ее настороженный вопрос мимо ушей.

— Что же случилось с зеленым попугаем мисс Катарины после того, как он умер? Доктор Лизандер забрал его?

— Нет, все было не так, — проговорила мисс Голубая. — Попугай заболел, отказался есть и пить, и Катарина сама отнесла его к доктору Лизандеру. А на следующий день попугай издох.

— От мозговой лихорадки, — добавил я.

— Да, от мозговой лихорадки, — согласно кивнула мисс Голубая. — Почему ты задаешь такие странные вопросы, Кори Мэкинсон? И откуда, скажи на милость, у тебя взялось это зеленое перо?

— Я не могу сказать вам… пока не могу. Правда, мисс Гласс, я очень хочу сказать, но не могу. Пока.

Почуяв какую-то тайну, мисс Голубая напряженно замолчала.

— В чем дело, Кори? Что ты от меня скрываешь? Немедленно расскажи. Если это секрет, то, клянусь, я не выдам его ни одной живой душе!

— Я не могу вам сказать. Честно, не могу! Я засунул перышко обратно в карман, глядя на то, как мисс Голубая снова опечалилась.

— Я лучше пойду. Поверьте, я ни за что не стал бы беспокоить вас в такой момент, но дело очень важное.

Медленно отступая к двери, оглянувшись по сторонам, я вдруг заметил пианино. Новая мысль пронзила меня, словно стрела вождя Пять Раскатов Грома впилась в голову прямо между глаз. Увидев перед собой пианино, я вспомнил слова Леди, что в кошмарах про озеро Саксон она слышит музыку, пианино или рояль и видит руки, сжимающие рояльную струну и бейсбольную биту. В то же время я припомнил пианино, стоявшее в той самой комнате с фарфоровыми птичками, которые мне показывала миссис Лизандер.

— Доктор Лизандер, — начал я, — тоже брал у вас уроки игры на фортепьяно?

— Доктор Лизандер? Конечно, нет, но его жена действительно взяла у Катарины несколько уроков.

Жена дока Лизандера. Массивная, похожая на лошадь, Вероника.

— Когда это было? Недавно?

— Нет, это было давно, лет пять назад, когда Катарина тоже брала учеников. Когда Катарина заставила нас побираться, — ледяным тоном добавила мисс Голубая. — Насколько я помню, миссис Лизандер получила несколько золотых звездочек.

— Золотых звездочек?

— Успехи своих учеников я поощряла золотыми звездочками. По моему мнению, при желании миссис Лизандер вполне смогла бы стать профессиональной пианисткой.

У нее отличные руки, как раз для клавишных. И она любила мою песню. — Лицо мисс Голубой просветлело.

— Какую песню?

Вместо ответа мисс Голубая поднялась и прошествовала к пианино. Присев на табурет, она принялась наигрывать ту самую, которую я слышал в вечер нашего похода на ярмарку, ту самую, под которую попугай ругался по-немецки.

— «Прекрасный мечтатель», — сказала мисс Голубая и, откинув голову и прикрыв глаза, отдалась музыке. — Ведь это все, что у меня теперь осталось, верно? Прекрасные, прекрасные мечты.

Застыв посреди комнаты, я слушал музыку. Почему эта красивая мелодия в тот вечер так испугала попугая?

Я припомнил слова мисс Гласс Зеленой: «Это все твоя музыка, слышишь, твоя музыка! Он сам не свой всякий раз, когда ты начинаешь играть ее!»

На что мисс Голубая ответила: «Я играла ее всегда, и она ему нравилась!»

Сквозь собравшуюся тьму пробился тонкий лучик света. Словно разрыв ладонями непроглядный озерный ил, я наконец узрел над собой небесное сияние. Общая картина пока не выстраивалась, но я уже знал, что нахожусь на верном пути.

— Мисс Гласс? — спросил я. Точнее, не спросил, я прокричал, потому что мисс Голубая, отдавшись музыке, как когда-то, когда учила Бена попадать правильно, уже почем зря колотила по клавишам так, что на стеклянных полочках звенели статуэтки мальчиков и девочек-пастушек.

— Мисс Гласс?

Мисс Голубая прервала игру на самой горестной ноте. Слезы стекали по ее лицу и капали на платье с подбородка.

— Ну, что еще?

— Эта музыка, которую вы сейчас играете: попугай от нее всегда так кричал и волновался?

— Конечно, нет, как ты мог так подумать, Кори Мэкинсон! Это все — злые наговоры Катарины.

Судя по тону, которым это было сказано, я понял, что догадка моя верна, все так и было.

— Вы ведь совсем недавно снова стали давать уроки игры на фортепьяно, правда? С тех пор как попугай… э-э-э… умер, вы часто играли свою любимую музыку?

Мисс Голубая задумалась над моим, казалось, совершенно немыслимым и наглым вопросом.

— Насколько я помню, нет, Кори Мэкинсон, не слишком часто. Я несколько раз исполняла ее на церковных службах, точнее сказать, перед службой, чтобы размять руки. А дома я не слишком много играю. Не то чтобы мне этого не хотелось, просто Катарина, — мисс Голубая произнесла это имя со злобной гримасой, — не давала мне покоя, она вечно твердила, что я причиняю боль ее викторианскому слуху — и кто это говорил, злокозненная похитительница мужчин!

Свет в конце тоннеля все светил. Нечто постепенно принимало форму, но до финала было еще очень и очень далеко.

— Всюду эта Катарина! — внезапно выкрикнула мисс Голубая, ударив по клавишам с такой неожиданной силой, что весь инструмент сотрясся. — Я на цыпочках ходила перед этой вероломной интриганкой, всегда только и делала, что плясала под ее дудку. А как я ненавидела и презирала все зеленое!

Мисс Голубая поднялась на ноги, особенно худосочная и жалкая.

— Я сейчас же вынесу из этого дома все зеленое и нещадно уничтожу, пусть для этого надо разрушить стены, крышу, все до основания! Мне ничего не жалко, я уничтожу любой ее коварный след! Я больше никогда не увижу ничего зеленого и лягу в могилу с улыбкой на устах!

Жажда разрушения разрасталась в хрупкой мисс Голубой с необычайной силой. Я понял, что пора делать ноги, и взялся за дверную ручку.

— Спасибо, что смогли уделить мне минутку, мисс Гласс.

— Вот именно — мисс Гласс! Я по-прежнему мисс Гласс! — закричала в ответ она. — Одна-единственная во всем свете мисс Гласс! И я горжусь этим, слышишь меня, Кори Мэкинсон? Я горжусь этим!

Она схватила прощальную записку на зеленой бумаге и, стиснув зубы, принялась рвать ее на мелкие клочки. Воспользовавшись удачной паузой, я выскочил вон. Но прежде чем за мной затворилась дверь, я услышал, как на пол со звоном обрушилась стеклянная этажерка. Я был прав в своих предчувствиях: звон и грохот от падения были просто ужасающими.

По дороге домой я попытался уложить в голове все фрагменты новых знаний. Лоскутки одеяла, сказала бы Леди. В моих руках оказалось довольно много таких лоскутков, но как уложить их вместе, чтобы получился единый правильный узор, вот в чем вопрос.

Убит человек, которого никто не знает.

На месте преступления найдено перо мертвого зеленого попугая.

Другой попугай, синий и теперь тоже мертвый, от звуков определенной, довольно красивой мелодии сходил с ума и начинал ругаться по-немецки.

Доктор Лизандер — «сова», и он на дух не переносит молоко.

Кто еще знает ?

Ханнафорд?

Если зеленый попугай сдох в лечебнице дока Лизандера, каким образом перо попугая оказалось на месте убийства возле озера?

Что связывает между собой двух мертвых попугаев, зверски убитого мужчину и доктора Лизандера?

Добравшись до дому, я первым делом побежал к телефону. Чувствуя, что необходимость добраться до истины пересиливает страх перед способной в своей трагедии на все мисс Голубой, я набрал номер сестер Гласс. Мисс Голубая сняла трубку после восьмого гудка, когда я уже отчаялся дождаться ответа, решив, что мисс Гласс полностью отдалась своему горю и целиком отгородилась от мира. Перед девятым звонком в трубке щелкнуло и дрожащий голос сказал:

— Алло?

— Мисс Гласс, это снова я, Кори Мэкинсон. Мне очень нужно задать вам еще один вопрос. Это очень важно.

— Я больше не хочу ничего слышать о Катарине Каткоут!

— О ком? Ах, о вашей сестре. Но я хочу спросить не о ней, мисс Гласс, а о вашем попугае. Прежде чем умереть у доктора Лизандера, ваш попугай когда-нибудь болел?

— Да, оба наши попугая заболели в один и тот же день, и мы с Катариной отнесли их к доктору Лизандеру. На следующий день ее проклятая птица умерла.

В голосе мисс Голубой слышалось нетерпеливое любопытство.

— Да в чем дело. Кори Мэкинсон, можешь ты мне, наконец, сказать?

Свет в конце тоннеля сделался ярче.

— Огромное спасибо, мисс Гласс, извините еще раз, что потревожил вас в такую минуту, — быстро протараторил я в трубку и дал отбой. Мама из кухни поинтересовалась, зачем это я звонил мисс Гласс, на что я немедленно ответил, что собираюсь написать рассказ об одном учителе музыки.

— Что ж, это будет чудесно, — кивнула головой мама.

По ходу дела я открыл, что профессия писателя позволяет с удобством манипулировать истиной по своему усмотрению, следует только следить, чтобы это не стало пагубной привычкой.

Наконец я добрался до своей комнаты и там крепко призадумался. Думать мне пришлось долго и напряженно, с меня сошло немало невидимых потов, но несколько лоскутков одеяла я все-таки приторочил друг к другу.

Вот что стояло под номером «один»: в ночь убийства незнакомца, в холодном марте, оба попугая находились в лечебнице у дока Лизандера. На следующий вечер зеленый попугай издох, а другой выжил, но по возвращении домой приобрел привычку скверно ругаться по-немецки, стоило ему только заслышать «Прекрасного мечтателя». Миссис Лизандер играет на пианино. И ей знаком «Прекрасный мечтатель».

Принимая во внимание все это, можно ли допустить, что когда мисс Голубая садилась за пианино и наигрывала «Мечтателя», попугай вспоминал услышанное им нечто — нечто, что кто-то сказал или даже в запальчивости прокричал по-немецки, сопровождая свои слова ругательствами, — в то время как миссис Лизандер исполняла на пианино тот же самый «Мечтатель»? Но для чего, скажите на милость, миссис Лизандер было нужно играть на пианино, когда рядом с ней кто-то кричит и даже ругается, тем более по-немецки?

Да, решил я. Вот именно.

Свет перед моими глазами сверкнул ослепительно ярко.

Миссис Лизандер специально играла на пианино и именно «Прекрасного мечтателя», чтобы заглушить крики и ругань. Оба попугая находились с ней в одной комнате, сидели в своих клетках. Вместе с тем казалось маловероятным, чтобы кто-то стал кричать и ругаться в той же комнате, в которой играла пианистка, прямо рядом с ней.

Я вспомнил голос дока Лизандера, доносившийся на улицу из слухового окна его подвального кабинета. Док Лизандер позвал нас с отцом спуститься к нему, и мы отлично его услышали. Он хорошо был осведомлен о свойствах своей вентиляции и потому позвал нас, не удосужившись подняться по лестнице на несколько ступенек. Не для того ли миссис Лизандер весь вечер наигрывала одну и ту же, первую попавшуюся мелодию, чтобы никто не услышал криков на улице, а пара попугаев в комнате все слышала и запоминала?

Доктор Лизандер мог забить в своей лечебнице незнакомого человека, а потом удушить его рояльной струной? Могли ли попугаи это слышать? Избиение могло продолжаться всю ночь; от жутких звуков, не дававших покоя, больные птицы до утра метались по клеткам, теряя перья. А когда ужасное преступление было совершено, доктор Лизандер и его лошади ноликая супруга вытащили из подвала нагое тело убитого и усадили за руль его собственной машины, спрятанной до времени в сарае, чтобы укрыть следы злодейства. Могло ли все происходить именно так? После этого один из них поехал на своей машине к озеру, а другой повел следом машину убитого, почему бы и нет? В спешке никто из них не заметил, что одно из перьев зеленого попугая вылетело из клетки и осталось в складке плаща или еще где-нибудь в одежде? Разве так не могло случиться? Поскольку Лизандеры не переносили молока, их не было в списке доставки молочника и они знать не знали, что вместе с ними по Десятому шоссе к озеру Саксон торопимся на стареньком пикапе я и мой отец!

Кто еще знает?

Ханнафорд?

Все отлично подходило одно к другому. Да, события могли развиваться именно так, вполне могли.

Но если я ошибаюсь?

Сюжетом для очередной повести из цикла «Крутые парни» здесь и не пахло. Все доказательства, что у меня были, — это зеленое перышко мертвого попугая и несколько лоскутков одеяла, швы между которыми вот-вот грозили разойтись. Куда девать немецкие ругательства, например. Док Лизандер был голландцем, а не немцем. Кем был неизвестный? Что может связывать человека с татуировкой в виде крылатого черепа на плече и ветеринара из маленького городка? Швы расходились, лоскутки грозили растеряться и перемешаться вновь.

Но один держался крепко: «Прекрасный мечтатель», зеленое перышко и «Кто еще знает?».

Кто еще знает что? То, что, по моему убеждению, могло стать ключом к разгадке всей шарады.

Я по-прежнему не говорил родителям ни слова. Когда сомнений не останется, по крайней мере почти, я открою им все. До тех пор, пока я не пойму, что готов, я не открою рта. А я еще не был готов. Но одно я знал крепко — среди нас живет совершенно неизвестный нам человек.