Я думал, что знаком со Смертью.

Я шел со Смертью шаг в шаг, когда глядел в экран телевизора или сидел, подтянув колени к груди в мягком кресле «Лирика» перед серебристым экраном с пакетом жареного попкорна. Сколько бравых ковбоев и индейцев на моих глазах пали смертью храбрых, простреленные навылет или сраженные стрелой, лицом прямо в клубящуюся из-под колес фургонов пыль? Сколько десятков полицейских и сыщиков полегло от гангстерских пуль, кто рухнув, застреленный наповал, кто отдав Богу душу на руках своих товарищей? Сколько многотысячных армий было скошено огнем пулеметов и залпами картечи, сколько безвинных жертв с криками было перемолото в безжалостных пастях чудовищ?

Я считал, что близко познакомился со Смертью, когда целыми днями изучал пристальный и неподвижный взгляд Рибеля, уставившегося в пустоту. Я знал о Смерти из краткого «прощай» миссис Нэвилл. Я видел Смерть в свисте и бульканье воздуха, вырывавшегося из кабины машины, когда та уходила вместе со своим замученным водителем в бездонные глубины озера Саксон.

Я ошибался.

Потому что Смерть нельзя познать до конца. С ней нельзя подружиться. Если Смерть представить в виде маленького мальчика, то это тот самый мальчик, что в большую перемену обычно стоит на школьном дворе в самом дальнем углу, тогда как воздух дрожит от радостных криков остальной детворы. Если бы Смерть была маленьким мальчиком, с ним никто не стал бы водиться. Он говорил бы шепотом, а в его глазах светилось бы знание, которое не в силах вынести ни один человеческий разум.

Это знание ворвалось в мою душу в час похорон: Из тьмы мы вышли, во тьму мы уходим.

Я вспомнил, что так говорил док Лизандер, когда мы с ним сидели на крыльце его дома, глядя на золотые осенние холмы. Мне не хотелось в это верить. Мне не хотелось даже думать, что Дэви Рэй попал в такое место, куда не проникает свет, откуда не то что не увидишь солнце, но даже огонек маленькой свечи, теплящейся на алтаре пресвитерианской церкви. Я не хотел думать, что Дэви Рэй, мой друг, теперь лежит в гробу, крышка которого закрыла от него небо, что больше он не может ни дышать, ни смеяться, даже если это покажется всего лишь игрой теней. В дни, последовавшие после смерти Дэви Рэя, я понял, в каком высокохудожественном обмане принимал участие всю свою сознательную жизнь. Все эти ковбои и индейцы, полицейские и детективы, солдаты и несчастные жертвы киночудовищ снова весело поднимались на ноги, стоило помощнику режиссера щелкнуть хлопушкой, а осветителю погасить прожектора. После они отправлялись по домам, до следующего дня или до того времени, когда снова возникнет необходимость в массовке. Дэви Рэй умер навсегда; видеть его одного в мире вечной тьмы было невыносимо.

Дошло до того, что я не мог спать. В комнате мне было слишком темно. Мне стали мерещиться непонятные фигуры вроде той, что я видел ночью у клетки Рибеля. Дэви Р3» ушел во тьму, туда же, где пребывал Карл Бэллвуд.

Туда, где теперь жил Рибель. А также все, кто лежит на Поултер-хилл, многие поколения, чьи кости лежали под перевитыми корнями деревьев нашего городка; все они, конечно, пребывали во тьме.

Я вспоминал похороны Дэви Рэя. Какой жирной и тяжелой была красная земля по краям глубокой могилы. Какой жирной и тяжелой, просто ужас. После того как священник закончил отпевание, присутствующие стали расходиться. Негр из Братона принялся забрасывать могилу землей, гроб исчез; не осталось никакого просвета — ни двери, ни окна, ни даже щели, ничего. Была только тьма, и под ее непомерной тяжестью во мне что-то надломилось.

Я больше не знал, где точно расположен Рай и есть ли вообще небеса. Теперь я совсем не был уверен, что у Бога есть хоть немного здравого смысла, или какой-то план действий, или причины для того, чтобы поступить так-то или так-то; скорее всего он тоже пребывает в кромешной тьме. Я ни во что больше не верил: ни в жизнь, ни в жизнь после смерти, ни в Бога, ни в добро. Я мучился и изнывал в своем неверии, а в это самое время Мерчантс-стрит одевалась в свое рождественское убранство.

До Рождества оставалось еще целых две недели, но в Зефире с нетерпением готовились к празднику. Смерть Дэви Рэя омрачила всеобщую радость. Об этом говорили у мистера Доллара, в кафе «Яркая звезда», в мэрии, везде и всюду. Он был совсем еще мальчик, говорили люди. Такая трагедия, отвечали другие. Такова жизнь, добавляли третьи; хотим мы или нет, но таковы правила игры.

Я тоже слышал эти разговоры, но от них нисколько не становилось легче. Родители видели мое состояние и, в свою очередь, пытались утешить, объясняя, что для Дэви мучения закончились и что теперь он пребывает в гораздо лучшем месте.

Но я не верил им, не мог верить. Разве может быть где-то место лучше, чем наш Зефир?

— Небеса, — отвечала мама, когда мы сидели перед трещавшим камином. — Дэви Рэй поднялся на небеса, ты должен в это верить. — Но почему я должен в это верить? — спросил я, и мама взглянула на меня так, словно ее ударили по лицу.

А я ждал ответа. Я надеялся услышать такой ответ, который сразу же расставит все на свои места, но слова, которые я слышал, нисколько не умеряли мою неудовлетворенность, потому что все они сводились только к одному: «вера».

Тогда родители отвели меня к преподобному Лавою. Мы сидели в его комнате при церкви; он дал мне лимонный леденец из коробочки, которая стояла у него на столе.

— Кори? — спросил он. — Ты ведь веришь в Христа, не правда ли?

— Верю, сэр.

— И ты веришь в то, что Христос был ниспослан к нам Богом для того, чтобы принять смерть за грехи людей?

— Верю, сэр.

— Тогда, стало быть, ты веришь и в то, что Христос был распят, после чего он умер и был похоронен, а потом, на третий день, воскрес из мертвых?

Тут я нахмурился.

— Но Христос есть Христос. А Дэви Рэй был обыкновенный мальчик.

— Я согласен с тобой. Кори. Дело в том, что Христос был послан к нам для того, чтобы показать, что жизнь — это не только то, что лежит на поверхности. Есть еще много такого, чего мы не понимаем. Он показал нам, что если мы станем жить с верой в Него и Бога, если мы последуем по жизни указанным Им путем и станем жить так, как завещал Он, то и для нас у Бога найдется место на небесах. Понимаешь?

С минуту я размышлял над словами преподобного Лавоя. Священник сидел, откинувшись на спинку кресла, и прищурившись смотрел на меня.

— А на небесах лучше, чем в Зефире? — наконец спросил я.

— В миллион раз лучше, — ответил он.

— Там есть книжки с комиксами?

— Как бы тебе сказать… — улыбнулся преподобный Лавой. — Людям не дано узнать, что в действительности являют собой небеса. Мы знаем, что небеса неописуемо прекрасны — и это все.

— Откуда мы это знаем? — спросил я.

— Потому что так нам говорит наша вера, — ответил преподобный. — Потому что жить без веры нельзя. Он снова протянул мне коробку с конфетами.

— Хочешь еще леденец?

Сколько я ни напрягал воображение, представить себе небеса мне не удавалось. Как можно верить, что то или иное место хорошо или плохо, если там нет всех тех вещей, к которым ты привык? Если там нет комиксов и нет фильмов о чудовищах, нет велосипедов и проселочных дорог, по которым так хорошо гонять? Где нет бассейнов, мороженого, нет лета, нет барбекю на Четвертое июля? Где нет грозы и грома, где нет крыльца, на котором можно сидеть и смотреть, как быстро подкрадывается гроза? Лично мне небеса представлялись чем-то вроде библиотеки, в которой можно взять книги только по одному предмету; вам суждено пробыть там целую вечность, коротая часы за чтением этих бесчисленных книг. Что могут значить для меня небеса без пишущей машинки и волшебных шкатулок?

В таком случае небеса просто превратятся в ад, вот и все!

Дни перед Рождеством прошли серо и буднично, ничем не примечательные. Рождественские огни, желтые, красные и зеленые, перемигивались вдоль Мерчантс-стрит. Лампы в виде головы Санта Клауса горели на перекрестках, светофоры были украшены гирляндами серебристой мишуры.

Отец наконец устроился на работу. Теперь он три дня в неделю работал приказчиком на складе у «Большого Поля».

В один прекрасный день Луженая Глотка обозвала меня дубиной стоеросовой шесть раз кряду. В довершение всего она вызвала меня к доске и попросила рассказать классу, что я знаю о простых числах.

Я ответил, что ни к какой доске не пойду.

— Кори Мэкинсон, немедленно встань и выйди к доске! — заорала она так, что задребезжали стекла.

— Нет, мэм, — спокойно ответил я. За моей спиной радостно засмеялась Демон, почуявшая новый поворот в нашей борьбе с миссис Харпер. — Поднимайся. Сейчас же. Сию. Минуту! — Физиономия Луженой Глотки начала наливаться кровью. Я потряс головой:

— Нет.

Через мгновение Луженая Глотка налетела на меня словно буря. При всей своей массе она двигалась гораздо проворней, чем я мог себе представить. Она сгребла мой свитер обеими ручищами и рывком вздернула меня вверх, да так резко, что мои колени ударились о крышку стола, и их пронзила острая боль, от которой в голове разорвалась огненно-белая вспышка.

С Дэви Рэем, канувшем во тьму, и со всей бессмысленностью слова «вера», звеневшими в моем мозгу и терзавшими меня будто острые шипы, я бросился на нее.

Я наотмашь ударил ее. Прямо в лицо. В тот момент лучше прицелиться я просто не мог. С носа Луженой Глотки слетели очки, от изумления она издала странный каркающий звук. Злость моя испарилась, но дело уже было сделано.

— Ты ударил меня, как ты смел! — завопила Луженая Глотка и, схватив за волосы, принялась таскать из стороны в сторону. Потрясенный класс в абсолютном молчании взирал на происходящее; то, что я себе позволил, было чересчур даже для моих одноклассников. Я же, ступивший в сумеречную зону мира мистики, в ту пору ничего еще не знал. Луженая Глотка влепила мне оплеуху — и я грохнулся на парту Салли Мичам, едва не сшибив ее со стула. Схватив меня за шиворот, Луженая Глотка, вереща как резаная, поволокла меня к двери и — в кабинет к директору.

Дальнейшее легко предугадать: по телефону срочно были вызваны в школу мои родители. Мало сказать, что они были напуганы моим поведением. Мне запретили появляться в школе в течение трех дней, а кроме того, наш директор — маленький и щуплый человечек, похожий на птичку, с очень подходящей ему фамилией «Кардинал» — приказал мне, прежде чем я переступлю порог класса, принести письменное извинение перед миссис Харпер и передать ему лично. Мое письменное извинение должно было быть подписано обоими родителями.

Глядя мистеру Кардиналу прямо в глаза, в присутствии собственных родителей, я отчеканил, что меня могут исключить из школы хоть на целых три месяца или выгнать вообще, но никаких извинений миссис Харпер я писать не стану, потому что мне надоело, что меня каждый день называют дубиной стоеросовой, а кроме того, мне до смерти надоела математика и вообще тошнит от всего происходящего.

Отец поднялся со стула.

— Кори? — поражение спросил он. — Да что с тобой творится?

— Никогда еще в истории этой школы ни один ученик не посмел ударить учителя! — пропищал мистер Кардинал. — Я не знаю к» единого случая! Этого мальчика нужно хорошенько высечь, чтобы он запомнил урок на всю жизнь!

— Мне тяжело это говорить, — подал голос отец, — но я полностью с вами согласен.

По дороге домой я попытался еще раз все объяснить родителям, но они, меня не слушали. Они просто не слышали моих слов. Отец сказал, что для того, что я сделал, нет прощения, а мама добавила, что ей в жизни еще не было так стыдно. Поэтому я замолчал в молчал всю дорогу, а за моей спиной в кузове пикапа погромыхивал Ракета. Порка действительно была произведена собственноручно отцом. Все произошло быстро, но довольно болезненно. Тогда я еще ничего не знал, что за день до случившегося отец получил от босса разнос за то, что перепутал этикетки с ценой на коробках с конфетами к Рождеству. И я, конечно, ничего не знал о том, что босс моего отца в «Большом Поле» был на целых восемь лет его младше, при этом гонял на красном «буревестнике» и обращался к моему отцу запросто «Томми».

Порку я вынес без единого звука, но, оказавшись у себя в комнате, бросился лицом в подушку и разрыдался.

Вошла мама. У нее в голове не укладывалось, что заставило меня так ужасно поступить. Она добавила, что понимает, что я еще не пришел в себя после гибели Дэви Рэя, но жизнь продолжается, Дэви Рэй на небесах, а нам всем нужно взять себя в руки. И еще она сказала, что мне все равно придется извиниться перед миссис Харпер в письменном виде, хочу я этого или нет, и чем раньше я это сделаю — тем лучше. Оторвав голову от подушки, я ответил, что отец может пороть меня хоть каждый день и до скончания века, но я не стану писать никаких извинений.

— В таком случае, молодой человек, тебе придется посидеть несколько дней дома и поразмыслить над своим поведением, — сказала она. — А на голодный желудок всегда думается легче.

Я ничего не ответил маме. Потому что отвечать было нечего. Мама вышла из комнаты, а я лежал и слушал доносившиеся из гостиной приглушенные встревоженные голоса. Родители говорили о том, что со мной случилось неладное и почему я стал таким неуправляемым и потерял всякое уважение к взрослым. Потом я услышал звон расставляемых на обеденном столе тарелок, до моих ноздрей донесся запах жареного цыпленка. Тогда я повернулся лицом к стене и уснул.

Мне снова приснились четыре негритянки. В самом конце сна я увидел ярчайшую вспышку света и беззвучный взрыв — и проснулся. Будильник снова валялся на полу, я опять сшиб его со столика, но на этот раз родители не вбежали на шум, чтобы узнать, что стряслось. На этот раз будильник уцелел; стрелки на его циферблате показывали два часа ночи. Я встал с кровати и выглянул в окно. На острых концах месяца запросто можно было повесить шляпу. По другую сторону холодного оконного стекла в тишине ночи ярко мерцали равнодушные звезды. Я подумал, что ничто на свете не заставит меня извиняться перед Луженой Глоткой; может, это во мне говорило наследство дедушки Джейберда, но я точно знал, что я буду не я, если приду к Гарпии с повинной головой. Черта с два.

Мне нужно было поговорить. С кем-то, кто мог меня понять. С кем-то вроде Дэви Рэя.

Теплая куртка на фланелевой подкладке висела возле входной двери. К сожалению, воспользоваться парадным входом я не мог, потому что скрип и стук двери обязательно разбудили бы отца, поэтому я натянул самые плотные джинсы, надел два свитера и вязаные перчатки. Потом я принялся осторожно поднимать окно. Петля рамы скрипнула всего раз, но так пронзительно, что у меня волосы встали дыбом.

На мгновение я замер, но не услышал в соседней комнате ни звука, ни шагов, ни скрипа кровати. Открыв окно полностью, я бесшумно выбрался на улицу на морозный воздух.

Я снова поднял окно, предусмотрительно оставив щелочку, в которую можно было просунуть пальцы и зацепиться. Потом, вскочив на Ракету, как ветер понесся по дороге, освещенной скупым светом остророгой луны.

Колеся по пустынным улицам, я посматривал на желтые фонари светофоров, которые предупредительно мне подмигивали. Пар от моего дыхания клубился быстрым облачком, уносившимся назад щупальцами маленького осьминога. В окошках некоторых домов горел свет — светили лампы у туалетов, сияние которых должно было обезопасить полуночную прогулку на ощупь. Нос и уши моментально заледенели; в такую ночь по домам сидели все: и собаки, и Верноны Такстеры. Направляясь к Поултер-хилл, я сделал приличный крюк, примерно с милю или побольше, потому что мне нужно было обязательно взглянуть на одну вещь. Медленно, стараясь не дребезжать рамой, я проехал мимо дома, отдельно стоявшего на трех арках земли, с лужайкой для выпаса лошадей и конюшней.

В одном из окон второго этажа горел свет. Слишком яркий для ночника. Док Лизандер не спал. Он слушал свои иноземные радиостанции.

Любопытная мысль зародилась в моей голове. Может, все дело в том, что док Лизандер стал «совой» оттого, что боится темноты? Страх одиночества заставляет его сидеть всю ночь напролет, в самые сонные и тихие часы, и крутить ручку приемника, слушая голоса со всего мира, которые создают иллюзию, что он не один?

Я решительно повернул руль Ракеты и покатил от дома ветеринара. Со дня несчастья с Дэви Рэем я не пытался разгадать тайну зеленого перышка. В прошедшие дни, наполненные смертью, горем и тяжестью сомнений, даже телефонный звонок мисс Гласс Голубой требовал слишком большого напряжения душевных сил. Ломать голову над мрачной тайной того, что лежало в не ведающем света придонном иле озера Саксон, казалось мне недостаточным для того, чтобы изгнать из своей души сгустившуюся там тьму. О том, что док Лизандер имеет к этому хотя бы косвенное отношение, я просто не мог думать. Если док Лизандер и вправду в чем-то замешан, то чего тогда стоит мир, в котором мы живем? В нем не останется ни слова правды.

Я добрался до вершины Поултер-хилл. Чугунные кладбищенские ворота с литыми завитушками были заперты на висячий замок, но для того, чтобы перебраться через двухфутовую каменную стену, окружавшую страну усопших, не требовалось прибегать к магии. Оставив Ракету ждать снаружи, я перемахнул через стену и отправился к знакомому месту мимо залитых лунным светом надгробий. Незримая граница между двумя мирами, сам Поултер-хилл был поделен пограничной чертой на сферы влияния между Зефиром и Братоном. Белых людей хоронили с одной стороны холма, между тем чернокожие покоились по другую, противоположную сторону. На мой взгляд, не было ничего, удивительного в том, что люди с разным цветом кожи, которые никогда не купались вместе в одном бассейне, пользовались разными магазинами и ходили в разные кафе, и после смерти предпочитали лежать так, чтобы не видеть друг друга. Глядя на кладбище, я решил при первом же удобном случае спросить преподобного Лавоя, как обстоит с этим дело на небесах и суждено ли встретиться на небе черным и белым, например Дэви Рэю и Леди и Человеку-Луне? И если у черных и белых общие небеса, то почему бы им на Земле не посидеть и не позавтракать в одном кафе? Если небеса у черных и белых действительно общие, то не значит ли это, что на Земле мы нарушаем помысел Божий, ведем себя глупо или даже грешим, когда избегаем друг друга? Или, может быть, все обстоит как раз наоборот и мы исправляем ошибку Бога, допущенную им по недомыслию? Само собой, если впереди нас ожидает лишь непроглядная тьма, то все вопросы о небесах и Боге просто снимаются. Но остается загадкой, как в этакой тьме таким удальцам, как Малыш Стиви Коули, которого я видел так же ясно, как целый город из надгробий, высившийся по сторонам от меня, удается гонять на быстроходных машинах вроде Полуночной Моны.

Надгробных камней не просто было много. Их было ужасно много. Я вспомнил, что где-то читал, что со смертью старика сгорает целая библиотека его знаний и памяти. В «Журнале» Адамс-Вэлли в некрологе о Дэви Рэе написали, что он погиб в результате несчастного случая на охоте. Там говорилось и кем были его родители, что у него остался младший братишка Энди и что его семья входила в пресвитерианскую общину Юнион-Тауна. В заключение сообщалось, что похороны Дэви состоятся в половине одиннадцатого утра. И только. Я был потрясен, когда прочитал эти скупые факты. Сколько о Дэви Рэе осталось не сказано. Ни слова не было сказано о морщинках, которые появлялись в уголках его глаз, когда он смеялся, или о том, что, готовясь к очередной словесной схватке с Беном, он всегда чуть улыбался половинкой рта. Там ничего не сказали о том, как блестели его глаза, когда он находил новую лесную тропинку, до сих пор не исследованную, как он прикусывал нижнюю губу, собираясь отбить бейсбольный мяч, пущенный особенно быстро и сильно. То, что я прочитал в газете, было скупо и сухо, ни в одном слове не было ни капельки настоящего Дэви Рэя. Шагая между могилами, я размышлял об этой несправедливости. Сколько необыкновенных судеб и удивительных историй были похоронены и лежали, забытые, под этими камнями? Сколько древних многотомников и свежих и молодых томов, только начинавших писать свою историю год от года? Все это богатство, весь этот бесценный груз теперь был потерян для нас. Я представил себе зал вроде библиотеки или даже кинотеатра, куда можно прийти, сесть в кресло и, выбрав из миллиардов имен нужное, нажать под ним кнопку и, глядя на появившееся на экране лицо, услышать из его собственных уст всю его историю — с начала до конца.

Это станет подлинным памятником для прошлых поколений: можно будет слушать голоса тех, кто ушел от нас давным-давно, сотни лет назад. Рассматривая надгробия вокруг себя, я думал, что мы — потерянное поколение. Мы забыли о прошлом, обеднив тем самым свое будущее.

Так я добрался до могилы Дэви Рэя. Большого надгробия там еще не было; на голой земле лежал плоский могильный камень. Дэви лежал не на самой вершине холма, но и не у его подножия; он занял местечко посредине. Я присел возле могильного камня, стараясь не наступить на невысокий холмик, который скоро должны были размыть дожди и сгладить грядущая весна. Я сидел под холодной луной и глядел в темноту. Я знал, что днем, когда взойдет солнце, отсюда откроется отличный вид на весь Зефир и на холмы за городком. Отсюда будет виден мост с горгульями и река Текумса. Можно будет смотреть на составы, катящие по извилистым маршрутам рельсов, что змеятся среди холмов, пересекают мост через реку, находящийся сразу за Зефиром, откуда идут пути к другим большим городам. Вид открывался преотличный, жаль только, что некому было наслаждаться им каждый день. Отчего-то я сильно сомневался, что для Дэви Рэя сейчас имеет большое значение, какой от его могилы открывается вид — далеко на родные просторы, город и холмы или просто на скромное унылое болото. Подобное может иметь значение разве что для нас, скорбящих, но вряд ли для тех, кто уже упокоился.

— Господи, — проговорил я, и мое дыхание облачком пара уплыло прочь. — Наворотил же я тут всякого.

Ждал ли я, что Дэви Рэй мне ответит? Нет, конечно, нет. Поэтому, услышав в ответ тишину, я не был сильно расстроен.

— Не знаю, где сейчас ты, во тьме или на небесах, — продолжил я. — Что хорошего в этих небесах, если там нет мелких невзгод, которые остались с нами на земле. По мне, так от всего этого здорово отдает церковью. Ходить в церковь на часок по субботам хорошо, но обретаться там вечно я бы не хотел. И темнота мне тоже совсем не нравится. Ни в том, ни в другом для меня нет ничего хорошего. Все, о чем ты думал, во что верил, уходит безвозвратно, пропадает, словно рябь на поверхности озера, которой никто не видел.

Подтянув колени к груди, я обхватил их руками.

— Там нет голоса, чтобы поговорить, нет глаз, которыми можно смотреть, нет ушей, ничего нет. Для чего тогда мы родились на свет, скажи мне, Дэви Рэй?

И снова ответом было молчание.

— Не понимаю я эту веру, совсем не понимаю, — сказал я потом. — Мама считает, что без веры жить нельзя и я обязательно должен верить. Преподобный Лавой тоже так считает. Но во что мне верить, Дэви Рэй, если там ничего нет? Верить так, как говорят они, это все равно что разговаривать по телефону, когда на другом конце линии никого нет — и ты так никогда и не узнаешь, есть там кто-то или нет, потому что никто никогда не отвечает. Жить так и всю жизнь говорить с пустотой — разве это не безумие, а, Дэви?

Я напомнил себе, что сию минуту я именно тем и занимаюсь, что болтаю с пустотой. Мне было покойно так сидеть, потому что я знал, что Дэви Рэй здесь, рядом со мной. Подвинувшись чуть в сторону, туда, где пожухлая трава уцелела от острых лопат, я откинулся на спину и лег. Широко распахнув глаза, я уставился в небосвод, усыпанный потрясающе красивыми звездами, и ощутил в груди благоговейный восторг.

— Посмотри на это небо, — сказал я. — Только посмотри. Вид у него такой, словно Демон взяла и высморкалась на кусок черного бархата, верно?

Я улыбнулся, решив, что Дэви наверняка оценил бы мою шутку.

— Нет, в самом деле, — продолжил я, — оттуда, где ты находишься, тебе видно небо или нет?

В ответ молчание. Молчание и тишина.

Я сложил руки на груди. Прижимаясь спиной к земле, я почти не чувствовал холода. Моя голова лежала рядом с головой Дэви Рэя.

— Сегодня меня выпороли, — признался я. — Отец снял с меня три шкуры. Может, я это заслужил. Но почему Луженой Глотке все сошло с рук, вот что я хотел бы знать? Разве она не заслужила такой же порки? Почему никто и никогда не слушает детей, ведь им часто есть что сказать?

Я вздохнул; пар поднялся в небо к Большой Медведице.

— Мне ведено извиниться перед ней в письменном виде, Дэви Рэй, но мне не в чем извиняться. Я не хочу писать никаких извинений. Я просто не могу заставить себя это сделать, и никто не сможет меня заставить. Может, я не прав, но не прав только наполовину, а взрослые хотят взвалить на меня всю вину. Не могу я извиняться! И не хочу. Что мне делать, Дэви?

И тогда я услышал ответ.

Но это был не голос Дэви Рэя, урезонивавший меня, как вы, наверное, подумали.

Это был свисток паровоза, донесшийся до меня откуда-то издалека.

Приближался товарный состав.

Я поднялся и сел. Вдали я увидел петлявший между холмами прожектор локомотива, который держал курс на Зефир. Сидя неподвижно, я смотрел на приближавшийся поезд.

Перед мостом через Текумсу поезд обязательно притормозит. Обязательно, потому что так бывает всегда. А через мост товарняк пройдет и вовсе осторожно, медленно, чувствуя, как скрипят и стонут от натуги балки и фермы старой конструкции.

Так что перед мостом, если у кого-то есть желание, вполне можно успеть вскочить в открытую дверь какого-нибудь вагона.

Это вполне возможно, но удобный момент долго не продлится. Товарняк снова наберет скорость, а добравшись до противоположной окраины Зефира, снова погонит во весь дух.

— Не могу я писать извинения и не буду, Дэви Рэй, — тихо проговорил я. — Ни завтра, ни послезавтра. Никогда и ни за что в жизни. В школу мне тогда дорога будет заказана, верно я рассуждаю?

В ответ Дэви не сказал ничего, не возразил, ни поддакнул. Мне предстояло решать все самому.

— Что, если я отправлюсь путешествовать ненадолго? Дня на три? Просто чтобы дать им понять, что я лучше сбегу из дома, чем стану унижаться перед Луженой Глоткой? Может, тогда они наконец прислушаются ко мне, как ты думаешь?

Говоря это, я не сводил глаз с крупной желтой звезды, что быстро приближалась ко мне. Паровоз снова свистнул, может, отпугивая с путей косулю. Мне показалось, что паровоз зовет меня: «Кор-р-ри-и-и-и-и».

Я поднялся на ноги. Если я сейчас добегу до Ракеты, то как раз поспею к мосту. Еще пятнадцать секунд — и впереди меня ждет новый день разочарования и бессильной ярости при виде родителей. Новый день для мальчика, заключенного в своей комнате, откуда можно выбраться, только если всем поступиться и написать покаянное письмо. Товарные поезда, проходившие через город, всегда возвращались. Я засунул руку в карман и нащупал там пару четвертаков, оставшихся со сдачи за попкорн или леденцы, купленные в «Лирике» в ту пору, когда дела еще шли хорошо.

— Я пошел, Дэви Рэй! — сказал я. — Я пошел! Сорвавшись с места, я бросился между надгробиями. Добравшись до Ракеты и вскочив в седло, я уже не верил, что успею. Я закрутил педали к мосту как сумасшедший, пар от собственного дыхания бил мне в лицо. Затормозив на щебенной насыпи, я слышал, как стонет и трещит мост под непомерной тяжестью товарняка; состав только-только начал перебираться на другую сторону моста, и я вполне успевал претворить в жизнь свой план.

Локомотив появился передо мной, слепя лучом мощного прожектора. Огромная махина поравнялась со мной и, шипя паром, покатилась дальше, двигаясь со скоростью пешехода. Потом мимо покатили вагоны с надписью «Южные железные дороги»: бум-ка-туд, бум-ка-туд, бум-ка-туд, говорили мне колеса. Поезд снова начинал разгоняться. Я откинул подножку и попрочнее установил Ракету. Потом на прощание провел рукой вдоль руля, надеясь, что расставание продлится недолго. На мгновение я увидел промелькнувший в фаре моего велика золотой глаз, сверкнувший лунным сиянием.

— Я вернусь! — пообещал я. — Обязательно вернусь! Товарные вагоны шли закрытые и с грузом, один за другим, один за другим. Вдруг, у самого конца состава, я увидел вагон с приоткрытой дверью. Я вспомнил изуродованных коров с отрезанными головами, угодивших под поезд, несчастных искалеченных бродяг, сорвавшихся с подножек, но отогнал от себя трусливые мысли. Дождавшись вагона с приоткрытой дверью, я, примерившись, побежал параллельно поезду. Поручни находились от меня всего в полуметре. Вскинув правую руку, затянутую в перчатку, я крепко ухватился за толстый металлический стержень поручней и, рывком оторвав свое тело от земли, бросил его вверх и вперед.

Все отлично получилось с первой же попытки — и я оказался на подножке возле двери. Собственная ловкость поразила меня. Я не думал, что когда рядом с тобой бездумно грохочут несколько десятков тонн глупой стали и дерева, опирающихся на колеса с острейшими кромками, хочешь не хочешь — в миг становишься заправским акробатом. Просунувшись в щель внутрь вагона и ступив на дощатый пол с набросанным сеном, я не сразу смог заставить свои пальцы отпустить поручни. Звук моего прибытия в деревянные недра пустого вагона нельзя было назвать деликатным; дробный стук каблуков эхом раскатился по пустому пространству, где единственным ходом наружу была та самая дверная щель, которой я только что воспользовался. Вагон качнуло, и я пребольно плюхнулся на мягкое место, но поспешно поднялся, хватаясь за стены руками, и сел, весь в сене.

Вагон раскачивался, трясся и грохотал. Было ясно, что он не был предназначен для перевозки пассажиров.

И тем не менее пассажиры в нем были.

— Эй, Принси! — крикнул кто-то. — Смотри-ка, к нам залетела птичка!

Я вскочил на ноги. Голос, который я услышал во тьме, был помесью каменного крошева, дробящегося в бетономешалке, и весеннего бульканья крупной болотной жабы. Его обладатель приближался ко мне.

— Да, я тоже вижу его! — ответил первому второй голос. Этот голос, с подчеркнуто иностранным акцентом, был гладкий, словно черный шелк. — Сдается мне, Франклин, что птичка сломала себе крылышко!

Я оказался в компании поездных бродяг, которые не моргнув глазом могли перерезать мне глотку за пару жалких четвертаков, что болталась в моем кармане. Я поспешно повернулся, чтобы выпрыгнуть и спастись, но Зефир уже стремительно проносился мимо.

— На твоем месте, молодой человек, я поостерегся бы здесь прыгать, — наставительно заметил голос с иностранным акцентом. — То, что останется от тебя, будет представлять собой жалкое зрелище.

Я замер на самом краю полуоткрытой двери, слыша как колотится мое сердце.

— Мы не кусаемся, паренек! — подхватил слова иностранца голос лягушки-бетономешалки. — Верно, Принси?

— Пожалуйста, говори за себя.

— Эй, парень, мы ведь просто шутим. Принси всегда шутит. Ты ведь шутишь, верно, Принси?

— Да, — отозвался черный шелк, — я просто шучу.

Внезапно прямо перед моим лицом вспыхнула спичка. Вздрогнув от испуга, я едва не выпустил из рук поручни и еще через миг сумел разглядеть того, кто светил мне прямо в нос.

Передо мной стоял и дышал могилой прямо мне в лицо типичный персонаж ночного кошмара.

По сравнению с этим человеком железнодорожный семафор был Чарльзом Атласом. Человек был до предела истощен и худ, его запавшие черные глаза терялись в еще более черных полукружьях теней, скулы выпирали вперед с такой силой, что казалось, вот-вот прорвут кожу. Да что там кожу! Я видел перед собой песок на дне пересохшего ручья в середине знойного лета. Каждый миллиметр этого лица был испещрен сеткой мелких и крупных морщин, подтягивавших к безволосому куполу черепа углы рта существа, обнажая его желтые зубы. Длиннополая кисть мужчины, увиденная мною в неровном свете спички, была жутко костлявой, как, впрочем, и сама рука. Его горло было массой нанесенных временем шрамов. На человеке был насквозь пропыленный костюм, когда-то белого цвета, но о том, где встречались рубашка и брюки, можно было только гадать. Больше всего мужчина походил на палку с нацепленным на нее грязным мешком.

Я замер на месте, не в силах пошевелить от ужаса ни рукой, ни ногой, и ждал, когда бандитское лезвие перережет мне горло.

Другая рука сморщенного человека начала подниматься, словно голова гадюки. Я сжался в комок.

— Так, так! — проговорил со слышимым удивлением иноземный акцент. — Вижу, Ахмеду ты понравился! Смотри-ка, он даже решил угостить тебя конфетой, только не может сказать. Берите, молодой человек, не стесняйтесь.

— Я не думал, что… я не хотел…Спичка наконец догорела до пальцев худого мужчины и погасла. Я слышал рядом с собой запах Ахмеда, такой сухой, что от него моментально начинало свербеть в носу. Дыхание поездного незнакомца напоминало шелест сухих листьев на ветру.

Вспыхнула и разгорелась вторая спичка. Торчавший подбородок Ахмеда украшала темная остроконечная бородка. Ахмед действительно держал в руке большую ириску в бумажке «Фиг Ньютон» и кивал мне. Я увидел, как он качает головой, и мне показалось, что я слышу, как скрипит его кожа.

Он улыбнулся улыбкой жизнерадостной Смерти. Хорошенько прожаренной до хрустящей корочки Смерти, лучше сказать. Трясущейся рукой я принял «Фиг Ньютон». Это порадовало Ахмеда. Прошаркав в дальний угол вагона, он зажег еще одну спичку и прикоснулся огоньком поочередно к трем толстым свечным огаркам, укрепленным на перевернутом ведерке.

В вагоне немного просветлело. По мере того как мои глаза привыкали к полумраку, я начинал различать то, что мне не хотелось бы видеть ни при каких обстоятельствах.

— Так-то лучше, — сказал человек с иноземным акцентом, усевшись у стены на кипу рогожных мешков. — Теперь мы видим друг друга и можем поговорить открыто, глаза в глаза, так сказать.

В такой ситуации я предпочел бы общение спиной к спине с расстояния по меньшей мере в половину земного шара.

Если лицо иноземца когда-нибудь видело солнце, то Леди была моей бабушкой. Его кожа была настолько бледной, что Луну по сравнению с ней можно было назвать такой же темнокожей, как Дон-Хо. Он был еще молод, по крайней мере моложе моего отца. Его тонкие светлые волосы были расчесаны на пробор так, что оставался открытым высокий белый лоб. Тем не менее его голова уже была тронута серебром седины. Бледный блондин был облачен в темный костюм, белую рубашку и галстук. С первого же взгляда я понял, что, судя по заплатке на плече, костюм блондина знавал давно минувшие лучшие времена; ему гармонично соответствовали и обтрепанный ворот рубашки, и коричневые пятна на галстуке. Однако в облике блондина сквозила определенная элегантность: даже сидя на грубых мешках, закинув ногу на ногу, он производил впечатление хорошо воспитанного с раннего детства джентльмена с некоторой высокомерной чванливостью. Шея его была закрыта шарфом. Приглядевшись, я понял, что то, что я сначала принял за белые носки, было попросту голыми бледными щиколотками. Глаза блондина тоже заставили меня вздрогнуть от беспокойства — при свечах они горели красным.

Но по сравнению с третьим, совершенно чудовищным обитателем вагона смертельно бледный блондин и усохший Ахмед казались безобиднейшими Троем Донахью и Юлом Виннером.

Третий человек стоял в дальнем темном углу. Его голова, поразительно напоминающая формой лопату, подпирала собой потолок. Рост этого пассажира товарного вагона, видимо, превышал семь футов. Плечи были шире крыльев самолетов базы ВВС «Роббинс». Все его тело было сутулым, тяжелым, неповоротливым и неуклюжим, отчего сразу возникало ощущение чего-то в корне не правильного. Он был облачен в нечто вроде свободной коричневой куртки и серые брюки с заплатками на коленях. В штанах, похоже, переправились через топкое болото, проваливаясь по пояс, а потом, не снимая, высушили их на жарком солнце. Размер башмаков великана потряс меня более всего: назвать из здоровенными было все равно что назвать атомную бомбу гранатой. Воистину такими башмаками великаны попирали Землю.

— Пливет, — прошамкал великан и, грохнув ботинками, двинулся ко мне. — Я Франклин, — представился он.

И улыбнулся. Я от души пожелал, чтобы он этого не делал. Никогда больше. По сравнению с его улыбкой выражение лица мистера Сардоникуса можно было назвать лишь умиротворенно-печальным. Положение усугублялось страшным шрамом, разрезавшим поперек неандертальский лоб великана и сшитым грубыми стежками каким-то студентом-первокурсником, страдающим хронической икотой. Широченное лицо-маска великана было поразительно плоское. блестящие черные волосы казались нарисованными на голове. В неровном свете свечей весь облик великана будто говорил, что съеденная недавно пища плохо усвоилась и теперь великан страдает несварением желудка. Лицо несчастного урода было нездорового сероватого оттенка. И — всемогущие небожители! — с каждой стороны его бычьей толщины шеи отчетливо выступало наружу по увесистой паре ржавых болтов!

— Пить хотесь? — спросил он громогласным басом, протянув какую-то поганую ржавую жестянку. Литровая консервная банка в лапище великана казалась хрупкой морской раковиной.

— Нет, сэр. Спасибо, сэр. Мне не хочется пить. Правда.

— Глотни водицки, паленек, запить концету. А то она застрянет у тебя в горле.

— Нет, сэр, все в порядке. — Я откашлялся, чтобы подтвердить свои слова. — Видите?

— Это хорошо. Если все в порядке, это хорошо. — Великан вернулся в свой угол, где снова застыл подобно статуе.

— Франклин у нас весельчак, — объяснил мне Принси. — Зато Ахмед самый молчаливый.

— А вы? — спросил я.

— Можно сказать, что я честолюбив, но не более того, — ответил мне иноземец. — А ты, молодой человек?

— Я боюсь, — ответил я, слыша, как за моей спиной завывает ветер. Товарняк набрал полный ход, и Зефир остался где-то позади.

— Можешь присесть вот здесь, рядом со мной, если хочешь, — предложил мне Принси. — Здесь не очень чисто, но никто не обещал тебе дворец, верно?

Я тоскливо оглянулся на дверь. Поезд уже мчался, наверное, со скоростью…

— ..не меньше шестьдесяти миль в час, — заметил Принси. — Что-то около шестидесяти пяти, если точнее. Так мне кажется. Я хорошо чувствую ветер.

Я присел на мешки, выбрав местечко подальше от всех.

— Итак, — продолжил Принси. — Не соблаговолишь ли ты, Кори, поведать нам, куда ты держишь путь.

— Думаю, что я… Стоп, минутку… Разве я называл вам свое имя?

— Непременно. Любой приличный человек на твоем месте обязательно сразу же представился бы.

— Но разве я говорил, как меня зовут?

Франклин расхохотался. Его смех наводил на мысль об огромной пустой железной бочке, по которой от души лупят деревянным молотком.

— Гу-у! Гу-у! Гу-у! Принси опять за свое! Ох уж этот Принси, вот это шутник!

— Мне кажется, что я не называл вам свое имя, — настойчиво повторил я.

— А он упрям, — заметил, понимая бровь, Принси. — У всего есть свое имя. Назови же нам свое, молодой человек.

— Ко… — начал я и осекся. Кто из нас четверых спятил, я или они? — Кори Мэкинсон, — закончил я, — я живу в Зефире.

— И ты направляешься?..

— А куда идет этот поезд? — спросил я.

— Из ниоткуда, — с улыбкой ответил Принси, — в никуда. Я лихорадочно оглянулся на Ахмеда. Сидя на корточках, тот пристально разглядывал меня поверх метавшихся огоньков свечных огарков. Его тощие ноги были обуты в сандалии; из прорех торчали пальцы с ногтями длиной никак не менее двух дюймов.

— Холодно, наверно, ходить в сандалиях на босу ногу? — спросил его я.

— Ахмеду все равно, — отозвался Принси. — В этой обуви он ходит по праву. Ведь он египтянин.

— Египтянин ? Как же он попал сюда?

— Его путь был долог и осыпан прахом, — уверил меня Принси.

— Кто же вы такие? Может, вы…

— Ты сразу все поймешь, если проявишь хоть чуточку смекалки. Бокс, вот и весь ответ, — проговорил Принси, словно искусный ткач выткав узор иноземных интонаций. — Ты слышал когда-нибудь о человеке по имени Франклин Фицжеральд, Кори? Известного также под прозвищем Большой Филли Фрэнк?

— Нет, сэр.

— Тогда зачем ты сказал нам, что знаешь его?

— Я… так сказал?

— Познакомься с Франклином Фицжеральдом. Принси кивнул в сторону великана, стоящего в углу.

— Привет, — пролепетал я.

— Плиятно познакомиться, — отозвался Франклин.

— Мое имя Принси фон Кулик. А это — Ахмед Не-выго-воришь-кто.

— Ги-ги-ги, — хихикнул Франклин, смущенно прикрыв рот пятерней с истерзанными шрамами костяшками.

— Так вы не американец? — спросил я Принси.

— Я гражданин мира, к вашим услугам, — поклонился тот.

— А откуда вы прибыли сюда? — поинтересовался я.

— У моего народа нет родины. По сути дела, это и не народ. — Принси снова улыбнулся. — Не народ. Но мне именно это и нравится. Мою страну столько раз завоевывали и грабили иноземные захватчики, что мой край держит пальму первенства по количеству изнасилований и грабежей. Видите ли, молодой человек, здесь, в вашем благодатном краю, гораздо легче выживать.

— Вы тоже боксер?

— Я? — Принси скривил рот, словно ему в рот попало что-то горькое. — О нет! Я мозг, скрытый за талантами и отвагой Франклина. Я его менеджер. Ахмеда же можно именовать тренером. Мы прекрасно сработались и великолепно уживаемся все втроем, за исключением тех дней, когда бываем готовы убить друг друга.

— Го-го! — грохнул Франклин.

— В данный момент мы переезжаем. — С этими словами Принси легкомысленно пожал плечами. — Держим путь из одной точки назначения в другую, в следующий пункт. Таким образом мы и существуем. Так тянется уже много лет, и боюсь, что иных перспектив у нас не предвидится.

Пообвыкнув, я решил, что каким бы пугающим ни казалось поначалу это трио, видно было, что никто из них не собирается меня обижать, по крайней мере прямо сейчас.

— А часто мистеру Фицжеральду приходится драться? — поинтересовался я.

— Франклин способен вступить в бой в любое время, в любом месте и с любым противником. Его недостаток только один: скорость его передвижения, к сожалению, обратно пропорциональна его замечательным размерам и силе.

— Плинси хочет сказать, что я медлительный, — пояснил Франклин.

— Именно. Что ты можешь к этому добавить, Фрэнки? Брови гиганта сошлись у него над переносьем в мучительной попытке осмыслить вопрос, казалось, его лоб треснет от натуги.

— У меня нет инстинкта убийцы, — добавил он наконец.

— Но мы усердно работаем над этим, верно, мистер Молчун? — спросил Принси египтянина.

В ответ Ахмед обнажил в улыбке свои желтые кривые зубы и с готовностью кивнул. Я решил, что от него стоит держаться подальше: вдруг его голова внезапно сорвется с плеч?

Порешив с этим, я принялся рассматривать болты в шее у Франклина.

— Мистер Принси, а откуда у мистера Фицжеральда такие болты?

— Дело в том, что Франклин является человеком сложным, точнее сказать, сложенным, — начал объяснение Принси, а Франклин снова гигикнул. — Некоторая часть его составляющих имеет свойства со временем ржаветь. Его встречи на боксерском ринге не всегда заканчивались для него благополучно. Короче говоря, у него случалось такое количество передомов, что докторам пришлось скреплять его сломанные кости проволокой. Эти болты удерживают металлический стержень, укрепленный в позвоночнике Франклина. Это болезненно, но такова необходимость.

— Эй, — подал голос Франклин, — это совсем не больно.

— У нашего Фрэнки сердце льва, — пояснил Принси. — К несчастью, это сочетается с разумом мыши.

— Ги-ги-ги! Этот Плинси такой болтун!

— Меня мучит жажда, — сказал Принси и поднялся с места. Он тоже был высок, может, все шесть футов, и худ, хотя ему было далеко до тростниковой истощенности Ахмеда.

— Тогда держи. — Франклин протянул Принси свою жестянку.

— Нет, благодарю, я предпочитаю другое.

Изящным движением бледной руки Принси отверг питье.

— Мне хочется… я не знаю, чего мне хочется. Он оглянулся на меня.

— Тебе знакомо это ощущение? Хотелось ли тебе когда-нибудь чего-то, что ты не мог найти за всю свою жизнь?

— Конечно, сэр, — с готовностью откликнулся я. — Однажды я думал, что хочу коку, а на самом деле мне хотелось сидра.

— Вот именно. У меня в горле так же сухо и пыльно, как под подушкой у Ахмеда!

Прошествовав мимо меня, Принси выглянул наружу, чтобы полюбоваться проносящимся лесом. Снаружи не было ни огонька — только темные сумрачные деревья на фоне звездного неба.

— Итак! — снова воскликнул он. — Теперь ты знаешь о нас все. Или почти все. Так кто ты такой? Сдается мне, что ты решил сбежать из дома?

— Нет, сэр. Я хочу сказать… что просто решил ненадолго уехать, вот и все.

— Неприятности в школе? Или виной всему — родители?

— И то, и другое, — ответил я.

Прислонившись спиной к стене вагона рядом с приоткрытой дверью и сложив руки на груди, Принси понимающе кивнул.

— Типичные неприятности в жизни каждого мальчика. Поверь, Кори, мне и это знакомо. Я тоже сбегал из дома, как и ты, считая, что это ненадолго. Ты думаешь, это поможет решить твои проблемы?

— Я не знаю. Ничего другого мне не пришло в голову.

— Мир, — продолжил Принси, — совсем не похож на твой родной Зефир. Мир не знает жалости к маленьким мальчикам.

Мир может быть прекрасным, но и жестоким и диким, как хищный зверь. Это следует иметь в виду.

— Правда? — усомнился я.

— Это так же верно, как верно то, что мы странствуем уже много лет. Нам довелось повидать мир, Кори, мы знаем людей, населяющих его. Иной раз, размышляя о том, чем полон этот мир, я трепещу от страха: вокруг полно насилия, тупой грубости и неприкрытого пренебрежения к своим сородичам. Плохо то, Кори, что год от года мир не становится лучше; все становится хуже и хуже.

Принси взглянул на небо, где по пятам за нами неслась луна.

— О мир, — продекламировал он, — ты полон несовершенства, но жизнь упорней твоего.

— Как мило, — проворковал Франклин.

— Это Шекспир, — счел необходимым пояснить Принси. — Его рассуждения о вечных бедах человечества.

Повернувшись спиной к луне, он взглянул на меня своими алыми зрачками.

— Хочешь услышать совет от видавшего виды скитальца, Кори?

Ни о каких советах я и не думал, но из вежливости кивнул:

— Конечно, сэр.

В лице Принси на мгновение отразилось изумление, словно бы он умел читать мои мысли.

— Так или иначе, я считаю себя обязанным дать тебе этот совет. Не торопись взрослеть. Оставайся мальчиком так долго, как только сможешь, потому что стоит тебе только растерять магию детства, тебе никогда не удастся вернуть ее обратно.

Мне показалось, что я уже где-то слышал это, но не смог вспомнить, кто говорил мне подобное.

— Но ты все равно не прочь повидать мир, верно, Кори? — с улыбкой спросил Принси.

Я кивнул, загипнотизированный его горящими зрачками.

— Тогда считай, что тебе крупно повезло. Впереди я вижу огни большого города.

Вскочив на ноги, я глянул за дверь. Вдали, за грядой извилистого драконьего хребта холмов звездное небо медленно разгоралась желтоватым свечением электрической зари.

Принси объяснил, что как только товарный состав замедлит перед станцией ход, мы не преминем на время стать частью этого города. Только тогда мы сможем покинуть наш гостеприимный вагон без риска сломать себе при этом ноги.

Город медленно поднимался по обеим сторонам от нас, деревянные приземистые постройки сменялись кирпичными домами. Даже ночью, в такой поздний час, город был полон жизни. Жужжали, перемигиваясь, сверкающие неоновые вывески. По улицам торопливо катили машины, по тротуарам брели темные фигуры. Добравшись наконец до места, где рельсы, перекрещиваясь, расходились во все стороны, где справа и слева стояли и спали его собратья-поезда, наш состав начал замедлять ход. Наконец, когда скорость поезда сравнялась со скоростью пешехода, огромные башмаки Франклина коснулись земли. За великаном, подняв облачко пыли, последовал Ахмед.

— Если ты собираешься сходить, то сейчас самая пора, — сказал Принси, стоявший за моей спиной.

Свесившись за дверь, я отпустил поручни и удачно приземлился. Вслед за мной спрыгнул Принси. Мы прибыли в город — и я понял, что меня и мой дом разделяют многие мили и мили пути.

Вместе мы отправились вдоль железнодорожных путей, слыша вокруг свист пара и стук и лязг паровозного железа. В воздухе пахло гарью, но то был холодный огонь. Принси заметил, что нам нужно подыскать какое-нибудь место для ночлега. Мы углубились в переплетение серых улиц, ограниченных высокими серыми домами, время от времени останавливаясь, чтобы дождаться Франклина, который на поверку действительно оказался невероятно медлительным.

Наконец мы добрались до района, где в сплошные стены домов справа и слева врезались узкие переулки, где свет редких фонарей отражался в лужах стоячей воды, где асфальт был весь сплошь покрыт выбоинами и трещинами. Проходя мимо одного из переулков, я услышал приглушенное рычание, за которым последовал звук ударов чем-то твердым по человеческому телу. Я остановился посмотреть. Творилось ужасное: один мужчина держал другого под руки, а третий методично бил его кулаками в лицо. Из носа и рта избиваемого текла кровь, его глаза были мокры и затуманены страхом. Человек, работавший кулаками, делал свое дело не спеша, совершенно спокойно, словно занимаясь обычным делом, например колол дрова на заднем дворе какого-нибудь трактира.

— Говори, где деньги, сукин сын? — твердил первый мужчина тихим и злобным голосом. — Говори, все равно ведь отдашь!

Избиение продолжалось; руки третьего мужчины уже были все в алой крови. Жертва хрипела, стонала, всхлипывала и что-то мычала, а кулаки продолжали свою жуткую работу: взлетали и обрушивались, постепенно изменяя форму распухающего до неузнаваемости лица.

Бледная рука стиснула мое плечо.

— Мы ведь идем своей дорогой, верно, Кори? Так будет лучше.

Невдалеке от нас подъехала к тротуару и затормозила полицейская машина. Из машины вылезли двое дюжих полицейских и встали по обеим сторонам человека с длинными грязными волосами в изношенной и старой одежде. Полицейские были крепкие и упитанные, их револьверы блестели в начищенных черных кожаных кобурах. Подавшись вперед, один из полицейских что-то прокричал длинноволосому человеку прямо в лицо. Почти одновременно с этим второй полицейский, схватив прохожего за волосы, с размаху, крутанув, ударил его лицом о ветровое стекло полицейской машины. К моему изумлению, стекло полицейской машины даже не треснуло, но ноги длинноволосого подкосились. Полицейские принялись запихивать длинноволосого в свою машину, и тот даже не пытался сопротивляться. Когда машина проезжала мимо, я на мгновение увидел лицо длинноволосого, тупо таращившегося через окно: с его разбитого лба стекали струйки крови.

Из открытой двери на тротуар лилась разудалая музыка. В музыке не было мелодии или какого-то смысла, был только ритм. Возле дверей, прямо в луже собственной мочи сидел, опираясь спиной о стену, мужчина. Качая головой, он глядел прямо перед собой, улыбаясь неизвестно кому и чему. К нему подошли двое парней с вытянутыми злыми лицами; один из них держал в руках небольшую канистру с бензином.

— Эй, давай-давай, поднимайся! — крикнули они сидевшему у стены человеку и несколько раз пнули его ногами. Но тот продолжал улыбаться с отсутствующим видом.

— Поднимайся, поднимайся! — насмешливо передразнил он их.

В следующее мгновение он был весь с головы до ног облит бензином. Один из парней выхватил из кармана книжечку спичек.

Принси увлек меня за угол. Франклин, грузно тащившийся позади Ахмеда, печально вздохнул, как паровоз, на его лицо опустилась тень.

Раздалось завывание сирены, но пожарная машина мчалась не к нам, а куда-то еще. Я почувствовал, как к горлу подступает тошнота; голова моя давно уже раскалывалась от боли. Все это время Принси держал свою руку у меня на плече — и от этого становилось чуточку спокойней.

На перекрестке в мерцающем свете неона стояли четыре женщины. Все они были примерно одного возраста — помладше мамы, но постарше Чили Уиллоу. Одежда так туго обтягивала их тела, что казалась нарисованной на коже, было похоже, что они ждут кого-то очень важного. Проходя мимо них в сопровождении своих спутников, я почуял исходивший от девушек запах сладких духов. Я посмотрел на одну из них — и увидел перед собой лик белокурого ангела. Но это красивое лицо было лишено жизни, отчего оно напоминало мордашку красивой куклы.

— Если эта скотина снова будет так со мной обходиться, то он меня попомнит, — сказала блондинка другой девушке, брюнетке. — Ему лучше быть со мной поосторожней, черт его подери.

Возле девушек затормозила красная машина. На лице кукольной блондинки появилась, как будто включилась, дежурная улыбка, с которой она обратилась к водителю. Остальные девушки столпились за ее спиной, в их глазах горела надежда.

Мне совершенно не понравилось то, что я увидел, но Принси вел меня дальше.

В дверях следующего подъезда над лежавшей неподвижно женщиной стоял и застегивал ширинку плечистый мужчина в джинсовой куртке. Лицо женщины состояло из сплошного месива крови и черных синяков.

— Разве я не предупреждал тебя? — говорил мужчина. — Я ведь предупреждал тебя. Сколько раз. Нужно было сразу слушаться. Теперь ты поняла, кто тут босс? Поняла, я тебя спрашиваю?

Нагнувшись, он рывком поднял голову женщины, схватив ее за волосы.

— Отвечай, сука! Теперь поняла, кто тут босс? От глаз женщины остались только узкие щелки, но даже в них была видна мольба. Окровавленный рот приоткрылся, обнажив осколки зубов.

— Ты, — прохрипела она и заплакала, — ты босс.

— Пойдем дальше, Кори, — шепнул Принси. — Не нужно останавливаться.

Я поплелся дальше. Куда ни кинешь взгляд, всюду был один серый бетон. Нигде не было ни деревца, ни клочка травы. Я вскинул голову, но не увидел звезд, ибо их погасила серая пелена, затянувшая небо. Мы свернули за угол, и я услышал какую-то возню и постукивание. Маленькая беленькая собачонка, худая и с торчащими ребрами, тщетно выискивала себе поживу среди пустых консервных банок, высыпавшихся из переполненного мусорного бака. Неизвестно откуда внезапно появился мужчина и злобно прохрипел, глядя на собачку, из пасти которой свисала банановая кожура:

— Вот я тебя и застукал.

Сильно размахнувшись, он обрушил бейсбольную биту на спину собачки. Пронзительно завизжав от боли, та рухнула на тротуар с разбитой спиной и переломленным хребтом, выронив изо рта банановую кожуру. Мужчина еще раз вскинул биту и снова обрушил ее вниз, на этот раз — на голову несчастной собачки, после чего от головы не осталось ничего — ни морды, ни ушей, ни зубов, только сплошная кровавая каша. Белая задняя лапа продолжала отчаянно биться и скрести тротуар, словно собака все еще пыталась убежать.

— Кусок дерма, — прохрипел человек с бейсбольной битой и каблуком тяжелого башмака раздавил торчавшие ребра того, что только что было собакой.

Мне на глаза навернулись слезы. Я пошатнулся, но рука Принси удержала меня на ходу.

— Не останавливайся, — шепнул он, — иди вперед. Скорей. Я так и сделал, и скоро кровавое месиво возле мусорных бачков осталось далеко позади. Но еще через несколько шагов у меня закружилась голова, и мне пришлось остановиться и прислониться плечом к серой стене.

— Паренек забрался слишком далеко от дома, Принси, — проговорил за моей спиной Франклин. — Это непорядок.

— Ты думаешь, мне это нравится? — отозвался Принси. Добравшись до конца квартала, я снова остановился. Впереди тусклым желтым светом светилось окно, за которым я едва различал жилую комнату. В комнате о чем-то то ли ругались, то ли жарко спорили взрослые — я слышал, как поднимаются до крика и снова затихают голоса, — но видно мне было только мальчика, стоявшего у окна. Мальчик был примерно моего возраста, но что-то в его лице говорило о том, что он старше, значительно старше меня. Мальчик смотрел на улицу, на квадрат освещенного асфальта перед окном, а голоса за его спиной снова и снова взлетали до крика, становились все громче и громче, все напряженней и непреклонней. Неожиданно в руках мальчика появилась губка и тюбик с клеем, точно таким же, каким я и мои друзья склеивали пластмассовые модели самолетов и военных кораблей. Выдавив клей на губку, мальчик поднес губку к лицу и, закрыв глаза, принялся глубоко вдыхать испарения. Через минуту он отступил к стулу и упал на него, и тело мальчика затряслось в ужасных конвульсиях. Рот открылся, а зубы принялись с лязганьем стучать друг о друга, то и дело прикусывая язык.

Я вздрогнул, поежился и стал смотреть в другую сторону.

Рука Принси коснулась моего затылка и повернула мою голову.

— Ты видел это, Кори? — спросил он, и в его голосе звякнула странная ярость. — Этот мир готов пожрать этого мальчика без остатка. Он почти его проглотил. А ты еще не готов засунуть метлу прямо в широкую глотку этого мира.

— Я хотел… я просто хотел…

— Тебе пора домой, — сказал Принси. — Обратно в Зефир.

Сам не знаю как, мы снова оказались на вокзале. Принси сказал, что они посадят меня на поезд и прокатятся со мной обратно до самого Зефира, чтобы я случайно не уехал в другую сторону. Через несколько минут мимо нас на малой скорости покатил товарняк Южной железнодорожной компании; многие вагоны были пусты, а двери их — приоткрыты.

— То, что нам нужно! — крикнул Принси и прыгнул. За Принси последовал Франклин, проделавший всю процедуру достаточно ловко, что было особенно удивительно из-за его невероятных ботинок. Третьим в вагон, подняв облачко пыли, молча прыгнул улыбавшийся Ахмед.

Поезд набирал ход. Я бежал рядом с дверями, пытаясь схватиться за поручень, не решаясь на прыжок, потому что у этого вагона не было лестницы.

— Эй! — крикнул я тем, кто уже забрался в вагон. — Только не бросайте меня!

Поезд начал обгонять меня. Я поддал ходу и снова догнал дверь, в которой никого не было, только мертвая тьма. Я никого больше не видел, ни Принси, ни Франклина, ни Ахмеда.

— Не бросайте меня! — что есть силы закричал я, чувствуя, что силы мои на исходе и ноги начинают заплетаться.

— Прыгай, Кори! — призывно крикнул из темноты Принси. — Скорей!

Рядом со мной скрежетали тонны стали.

— Я боюсь! — крикнул я в ответ, чувствуя, что земля уходит из-под ног.

Я больше не видел их, сколько ни приглядывался. Я больше не видел ничего, кроме тьмы.

— Прыгай! — снова позвал Принси. — Мы тебя поймаем! Я не знал, есть кто-нибудь там, в глубине вагона, потому что никого не видел. Точно я знал только то, что там — страшная непроглядная темнота. Но со спины ко мне подбирался город, тот, что заживо съедает мальчишек. И мне не оставалось ничего больше, как только поверить. Бросившись вперед, я нырнул в темный зев вагонной двери. И полетел вниз. Вниз — сквозь ледяную ночь и звезды. Без всякого предупреждения мои глаза распахнулись. Я услышал, как где-то далеко в стороне дал свисток товарный состав, уходя от окраины Зефира к иным мирам. Я поднялся и сел, глядя на могилу Дэви Рэя. Я проспал всего около десяти минут. За это короткое время я успел проделать долгий путь и вернуться назад — дрожащий, в тоске, но зато в целости и сохранности. Я повидал всякое и понимал, что мир за пределами Зефира не плох. Не так уж плох, точнее сказать. Я ведь много читал о нем в «Нэшнл джиогрэфик». Я знал, как прекрасны города, где люди своими руками возвели музеи и поставили памятники отваге и человеческой доброте и справедливости. Но вместе с тем часть мира оставалась от меня скрытой, подобно тому как от глаз земного наблюдателя остается скрытой обратная сторона Луны. Подобно тому как человек, убитый на окраине нашего городка, лежал сейчас, скрытый от лунного света под толщей воды. Так же, как мой Зефир, внешний мир был не плох и не хорош, он просто был — и все. Принси — кем бы он ни был — был прав; прежде чем мне доведется лицом к лицу предстать перед этим чудовищем, я должен вырасти, набраться опыта и повзрослеть. А сейчас я просто мальчик, который только и может, что спать ночью в своей кровати и проснуться утром в своем уютном домике, где за стеной есть отец и мама. Необходимость принести извинения Луженой Глотке по-прежнему невыносимым грузом лежала на мне. И прежде чем отправиться дальше, я должен был освободиться от этой тяжести.

Под куполом неба, полного сияющих звезд, я поднялся на ноги. Потом оглянулся на могилу; вид свежей земли воскресил печаль.

— Пока, Дэви Рэй, — проговорил я и, забравшись на Ракету, покатил к дому.

На следующий день мама сказала, что у меня ужасно утомленный вид. Она спросила, не мучают ли меня по ночам кошмары. На что я ответил, что это мое дело и я вполне могу сам справиться со своими проблемами. После этого мама позвала меня завтракать. На завтрак были превосходные блины.

До самого вечера я так и не написал никакого извинения. В темноте я сидел в своей комнате один, а чудовища сочувственно глядели на меня со стен. Прозвонил телефон: раз, два, три и четыре раза. Потом дверь растворилась, и в мою комнату вошли отец и мама.

— Почему ты ничего нам не сказал? — спросил отец. — Нам сообщили, что эта ваша учительница ужасно обращается с учениками, а ведь мы понятия об этом не имели. Она третирует вас, а ты и слова мне об этом не сказал.

Как я уже говорил, за последнее время отец узнал, что такое хлебнуть фунт лиха с начальством, любящим поиздеваться.

Нам позвонили родители моих одноклассников. Одной из них была мама Салли Мичем. Другой была усатая мамаша Демона. Позвонил отец Ладда Дивайна и мать Джо Петерсона. Они открыто встали на мою сторону. Все родители в один голос заявили, что пусть я и не должен был распускать руки и давать волю чувствам и вина за разбитые очки Луженой Глотки целиком лежит на мне, но та тоже виновна, не только не меньше, а то и побольше моего.

— Учитель не имеет права называть учеников дубинами стоеросовыми. Мальчики и девочки тоже заслуживают уважения, независимо от того, насколько они молоды, — так сказал отец. — Завтра я собираюсь отправиться в школу, серьезно поговорить с мистером Кардиналом и надеюсь прояснить ситуацию.

Отец внимательно наблюдал за моей реакцией.

— Но почему ты ничего не рассказал нам. Кори, ответь, ради Бога?

Я пожал плечами:

— Наверное, потому, что с самого начала был уверен, что ты будешь на моей стороне.

— Да, — протянул отец, — нам следует больше доверять друг другу, верно, напарник? И взъерошил мне волосы. Как здорово бывает иногда вернуться в семью!