Детдом попрощался с очередной группой выпускников. По завершении восьмилетки их определяли на работу с предоставлением жилья в общежитиях. Остальных воспитанников вывезли в лагерь, под который наспех приспособили несколько сараев, – пропалывать кукурузные поля. Нисколько Полина не преувеличила: работали от зари до заката. Изочка и думать не смела о том, чтобы отпроситься пасти коров, а тем более встречать пароходы на пристани.
Секретарь ЦК партии Никита Сергеевич Хрущев побывал в гостях у американского фермера и влюбился в кукурузу, дающую зерно и силосную массу, поэтому колхозам пришлось сеять универсальный злак на травяных землях. Под Якутском высеяли сорта «Рисовый» и «Конский зуб».
Сколько ни удобряй почву навозной жижей и древесной золой, початки не успевали вызреть за короткое северное лето. Позже выяснилось, что на земле, истощенной привередливой культурой, на следующий год не растет даже трава. Партия, тем не менее, требовала претворять в жизнь кормовые планы на основе именно кукурузы, и сокрушенные председатели сельсоветов велели агрономам кое-где использовать под нее пшеничные поля. Ведь если партия сказала: «Надо», солдатское «Есть!» выпаливалось в любой точке Советского Союза. Никто и не заикался о «нецелесообразности» и «неморозостойкости».
Сочные стебли «царицы полей» распробовали и повадились поедать гусеницы лугового мотылька. Днем колхозники и дети ловили летучих паразитов, шагая гуртом по полю с бреднями, ночами жгли костры. Мотыльки слетались на огонь и погибали. Утром пропольщики дергали осот и очищали гряды от куч мертвых бабочек. Следом шли «рыбаки», и снова в сетях трепетали жемчужные хлопья, сбитые из тысяч крохотных крыл…
Время за кукурузной страдой незаметно приблизилось к традиционному сбору картофеля, который назывался «осенней сельскохозяйственной практикой». С начала сентября студенты и ученики городских школ с четвертого класса по десятый во главе с педсоставами почти месяц проводили на картофельных полях. В выходные привозили «учиться труду» и младших детдомовских школьников. Никому без уважительной причины не дозволялось отвлекаться от работы более чем на пятнадцать минут. С утра бригадиры давали задания, вечером подводили итоги. Не выполнишь свою норму за день – вернешь «долг» завтра.
Партия призывала к трудовым подвигам, по всей стране гремела фамилия Стаханова. Командиром стахановского движения у детдомовцев назначили Галю. Самая трудолюбивая из девочек, она умудрялась выполнять по две нечеловечески завышенные нормы. Могла бы, наверное, выполнить и три, но подводила жалость. После рапорта об ударной сдаче плана Галя платила нормативные «долги» за изнемогающих малышей.
Подружки молча подключались к этому антипоказательному акту. Только языкастая Полина, не разгибая спины, зло каламбурила:
– Для Галочки стараемся, не для «галочки»…
К вечеру девочки не отличались друг от друга – с грязевыми потеками на лицах от пота и пыли, в пыльной одежде, с серыми волосами, такими пыльными, что все расчески лишились зубьев. По распоряжению Леопарды завхозихе пришлось закупить ящик железных гребней. В умывалках на время устроили помывочную и выдали на каждую комнату по большому эмалированному тазу.
Когда сытые девочки еле ноги волокли из столовой, успевшая помыться и принарядиться Галя выпархивала за дверь и куда-то загадочно исчезала.
– Куда носится? – недоумевала Изочка. – Не поужинала даже!
– На свидания, – снисходительно пояснила Полина. – Не видела, что ли, опять Сережа ейный приперся.
– Который шофер из колхоза?
– Ну да, «кукурузный» роман у них с начала лета.
Недавно Изочка заметила, что Галя чистит зубы мелом, и поделилась с ней зубным порошком, а потом увидела, как она припудривает им нос! Тогда Изочка отдала Гале мамину пудру «Кармен» с красивой цыганкой на коробочке…
– Если кто из воспиталок Галю спросит, так ты скажи, будто она уже спит, – предупредила Наташа.
– А когда Галя придет?
– Налюбятся всласть, и придет, – усмехнулась Полина.
Ночью Полина в подробностях рассказала, что значит «налюбятся». Туалетные секреты – пушки на колесах, расколотые пополам волосатые кокосы, лежащие друг на друге фигуры – замельтешили перед Изочкиными глазами, как полное трупов поле фантастической битвы.
Она вначале не поверила ни про Галю, ни вообще… Услышанное было омерзительным, невозможным. Полина явно ненормальная, если на ум ей приходят эти кошмарные мысли! Может, она сошла с ума и ее надо лечить? Не посоветоваться ли потихоньку с Галей? Галя ведь староста…
Изочка размышляла так в гадливом смятении, а в голове вставала картина на Зеленом лугу, когда она нечаянно подглядела то, чему до сегодняшнего дня не придавала настоящего значения и с чем никак не связывала оскорбляющий слух глагол, – как выяснилось, синоним невинного слова «любиться».
…Весной прошлого года ей позволили посещать маму в больничной палате, велели только не засиживаться. Изочка ходила в больницу после уроков каждый день. Потом наступили каникулы, и она бегала к маме до обеда и вечером. Прощаясь, всякий раз со щемящим сердцем отмечала многолетнюю усталость на бесцветном, словно вылепленном из стеарина, мамином лице. Думала, что бы приятное сделать для Мариечки, и ничего не могла придумать. Ей нравились грибы, но грибная и ягодная пора наступает ближе к осени. Изочка собирала на ближних лугах букетики белых ветрениц и фиолетовые незабудки. Мама тихо радовалась, опускала лицо в прохладные лепестки. Синие глаза ее становились ярче, она говорила: «Такие же незабудки растут у православного кладбища в Клайпеде». Стараясь не выдать своего огорчения, Изочка целовала ее бледные щеки и просила рассказать о папе и пани Ядвиге. Вспоминая их, мама всегда немного взбадривалась.
В начале июня у китайцев, торгующих возле магазина ранними овощами, появились связки зеленого лука. Изочка обрадовалась: полевой лук! Должно быть, подошло лучшее время сбора. Свежим луком можно присыпа́ть супы и салаты, а лучше есть его просто с хлебом и постным маслом. Лук, говорят, повышает аппетит…
День выдался удачный – солнечный, ветреный, значит, не комариный. По маминой просьбе дядя Паша присматривал за Изочкой, поэтому она набросила на двери внутренний крючок, будто читала книжки ночью, а теперь спит. Каникулы же! Обувшись в резиновые сапоги, вылезла в окно и помчалась в низину Зеленого луга, на известную ей всхолмленную поляну в роще, где половодье убыло.
Ветер не давал зависать в воздухе проснувшимся шмелям в нарядных плюшевых одежках. Крохотными черно-желтыми торпедами носились они в воздушных течениях, с лету врезаясь в кусты цветущей кашки. А стрекоз, вестниц разлива, не было видно. Спрятались в траве, слабые их тельца ветер мог унести далеко от воды. Изочка тоже любила воду, ей хотелось посмотреть на уходящие в реки ручьи, но нельзя – время безжалостно, тогда она ничего не успеет.
Нежные перышки лука еще не успели взяться скороспелыми бутончиками семян. Изочка быстро собирала горьковато-пряные стебли, жуя их на ходу. В переносье шибало терпким духом, ядреный сок пощипывал края языка. Содрав лыко с тальниковой ветки, связала первый пучок. Готов был гостинец для мамы, осталось нарвать себе и соседям. Час сборов, дядя Паша хватиться не успеет…
В тени раскидистой осины трава поднималась гуще, и времени потратилось даже меньше рассчитанного. Помедлив, Изочка не удержалась, побежала к знакомой промоине под сенью гудящего комарами тальника. Туда, прилизывая зеленые прядки луга, отовсюду стекались мелкие ручьи, и журчащие их песенки сливались в хор кипучего водопада. Бешено вертя охапки мертвого перекати-поля, веток и лежалой осенней листвы, поток устремлялся к речке, вздутой талыми водами сверх берегов.
Возле промоины, на безопасном расстоянии от нее, возвышалась каменная пластина с ровной серой макушкой и ребристыми боками, подернутыми бархатистым лишайником. Словно добрый великан перетащил сюда этот скальный обломок с берега Лены, чтобы кто-нибудь с удобством полюбовался игрой воды, шаловливой в ручьях и грозной в потоке.
Присев на пригретое темя камня, Изочка бездумно разглядывала чистые струи, обнимающие камень прозрачными рукавами, мягкое колыхание расчесанной водой травы, неширокий овражек – водный проход, неразмываемый потому, что был схвачен поверху корнями старых и побегами новых кустов.
Шум водопада не заглушал иные звуки. Выветренные космы намытого мха и плауна шелестели на нижних ветвях деревьев, выше слышался птичий щебет. За кустами смородины громко заворковала дикая голубка – будто вездесущая вода и тут всклокотала, переливаясь в птичьем горле. Изочка не без сожаления слезла с камня – пора идти.
В молодой смородиновой поросли обнаружился оброненный кем-то мешок. Из него наполовину вывалился луковый пук в ивовом свясле. Алая кофточка повисла на ветке березы, как спущенный флаг…
Голубка снова взбурлила порожистым горлом. Изочка подкралась на цыпочках, тихо-тихо разомкнула кусты, залепленные клочьями погибшего ила.
…Двухголовое лесное существо, обнаженное, светлое на фоне темной земли и зелени, двигалось размеренными рывками, не сходя с гнезда из вороха одежды и прошлогоднего сена. Человечьи головы чудища, зажмуренные и слегка оскаленные, то запрокидывались в разные стороны, то сближались. Трудно было сразу сообразить, что это – двое. Кто-то из них пел прерывистую голубиную песнь. В путанице сплетенных тел змеились по чьим-то мускулистым плечам чьи-то гибкие руки, лозами свивались за шеей, вонзались ногтями в лопатки… Чьи-то большие загорелые пальцы перебирали и сдавливали чьи-то податливые ягодицы, и ягодицы светились, как шары фосфоресцирующей глины. Пара полусогнутых ног упиралась пятками в землю, другая пара обнимала бедрами и коленями смуглый торс, похожий на ошкуренный волнами древесный ствол, – он колыхался мощно, опасно, словно собираясь вот-вот вывернуться из-под изгибов и перекатов крепко сбитой плоти. Трепеща в резких толчках, вздымалась и терлась о тернии небритого подбородка молочно-белая грудь. Красные губы открывались широко, влажно и прихватывали жадным ртом торчащие кверху розовые бутоны сосцов… И все это, туго налитое молоком и кровью, в бликах и переходах от млечного к золотисто-смуглому, взблескивало и переливалось, качаясь снаружи и друг в друге бесконечно, упруго и празднично.
Оцепеневшая Изочка понимала, что не доросла до постижения человека, слитого из двух, что ей запрещено это видеть. Зрелище казалось одновременно уродливым и прекрасным и, конечно, не предназначалось для детей. Оно вообще ни для кого не предназначалось. Это и зрелищем не было, это была тайна, чужая, только на двоих тайна. Но что-то странное, тягучее горячо поднималось внутри, и хотелось смотреть и смотреть, как спаянные воедино мужчина и женщина летают на невидимых качелях, сидя в птичьем гнезде на совершенно бездвижной почве, затянутой дырявым войлоком сухой тины.
В Изочке боролись жгучий стыд, изумление, любопытство… и стыд победил – она опрометью бросилась из кустов.
У края луковой поляны ее догнал, ударил в спину гортанный крик. Птичья песнь позади завершилась душераздирающим стоном. Горлица кричала глубоким жалобным голосом, на пределе высокой мольбы, будто билась в силке.
Изочка неслась с Зеленого луга, яростно расчесываясь на бегу. Комары все-таки покусали лицо и руки, пока она стояла в сырых кустах. А те люди, похоже, не чувствовали ни комариных укусов, ни сырости, хотя были голыми. Они не заметили Изочку и вряд ли увидели бы, даже если б она встала к ним ближе. Они ничего вокруг не видели, до самозабвения увлеченные своей работой… нет, скорее, игрой, ведь качели – развлечение. Хотя, если эти двое забавлялись, почему женщина стонала так жутко – мужчина же ее не убивал?..
Теперь выяснилось: чудна́я игра называется словом «любиться» и другим, непроизносимым. А Полина спокойно перечислила всякие матерщинные слова. Изочка часто их слышала и, случалось, без всякого умысла повторяла некоторые при Марии, за что получала по губам. Спросила потом у Гришки, а он покраснел и пробормотал: «Ты дура».
…Оказывается, после того, как люди налюбятся, у них рождаются дети. Мужчина бросает в женщину семя. За девять месяцев семя в таинственной брюшной полости превращается в дитя. Ребенок выпадает из того места, которым писают. Ужасная Полина назвала эту часть тела «кокосовым» словом, самым тошнотворным из всех, грязным, как дыра уборной…
Раз дети появляются только так и не иначе, все имеющие детей взрослые, несомненно, любились. Все – цари и царицы, короли и королевы в сказках, принцы и золушки, ученые, поэты, художники, учителя, балерины – даже учителя и балерины! – любились. А звери? Наверное, и они! Зайцы, волки, медведи… Изочка замерла от невероятной догадки: все человечество и все «зверство» на земле занимается этим!..
Выходит, если повзрослеешь, выйдешь замуж и захочешь родить ребеночка, тоже придется… Изочка содрогнулась, представив себя с зажмуренными глазами и оскаленным ртом на коленях мальчика… то есть мужчины. «Вранье, выдумка, Полина спятила», – отбивалась она от диких мыслей, уже нисколько не сомневаясь, что это – правда.
– Откуда ты про такую «любовь» знаешь? – поинтересовалась Изочка с нехорошими подозрениями.
– Все кругом знают, кроме тебя, Готлиб, – сонно засмеялась Полина.
Изочка страшно устала от картофельной нормы, но долго не могла уснуть. В темноте перед нею маячило, сотрясаясь в конвульсиях, двухголовое существо. Черты его запрокинутых в необъяснимой истоме лиц чудились знакомыми. Мелькали русый вихор колхозного шофера Сергея и русые косы Гали – оба они были светло-русыми, крупнотелыми и походили друг на друга, как брат и сестра.
Нет, в прошлом году Изочка видела не их, они тогда не встречались, даже не познакомились еще. А в глазах все равно мелко подрагивала большая, белая Галина грудь, виденная в бане, – предмет девчоночьих обсуждений, насмешек, а может быть, зависти…
Сердце Изочки заходилось от бесконечной жалости к красоте и безобразию нераздельного существа, и сжатый комок внутренностей медленно поднимался в животе снизу вверх, как бывает от высоты.