азалось, Дмитрий Шемяка мог торжествовать. Он стал великим князем московским.

Бояре московские «шатались», иные попрятались по теремам, не шли на совет в Думу, чувствовали себя обиженными, их с первых мест оттеснили. А бояре братья Добрынские, Иван Старков и те галицкие, каких Дмитрий с собой привел, первые места заняли.

Сидевший в темнице Федор Васильевич Басенок подговорил стражу и «бежал из желез» в Литву. Присоединились к нему и другие недовольные новыми порядками люди.

Вслед за Басенком убежали и «многи люди от двора великаго князя… оставя града и домы, да пошли в чужую землю, а не хотя служите изменнику…».

Случалось Дмитрию Шемяке ездить по московским улицам в сопровождении телохранителей. И видел он, как отворачивались от него прохожие и прятались посадские, запирая ворота. Люди молчали, но он хорошо помнил, как после большого пожара, ожидая татарского нашествия, народ шумел и бурлил на улицах, хватал бояр и купцов. Теперь за этим молчанием народным угадывал он скрытую вражду. Горела под Шемякой земля.

Верный его боярин Иван Федорович Старков дал совет — подкупить кое-кого из посадских, кто повлиятельнее.

А где взять деньги?

Дмитрий Шемяка приохотился быть судьей. После большого пожара многим туго пришлось, влезали люди в долги, в кабалу, а отдавать было нечем. Приходили к Шемяке судиться богатые и бедные. Выигрывали всегда богатые, которые давали больше денег; выходили они из суда правыми, но зачастую с опустелыми кошельками.

Крепко запомнился в народе суд его. Родилась с той поры поговорка про его неправосудие — «Шемякин суд». Много побасенок пошло в народе о тех его судах, да еще с присмешечкой, с озорством соленым. Триста лет спустя давно уже позабыли, что был такой лихой князь Дмитрий Юрьевич, кто судил на Москве облыжно. А прозвание «Шемяка» уцелело, и приклеивали его к любому неправедному суду. Кто-то те озорные рассказы записал, а потом нашлись другие грамотеи да стали их переписывать, передавать, вслух читать, пересмеиваться. И поговорка «Шемякин суд» жила долго.

Не мог Дмитрий Шемяка спать спокойно. Каждый день доходили до него вести одна другой тревожнее: тот служивый московский, тот боярский сын убежал, другой убежал, а то и боярин какой, да еще со всем своим двором отъезжал. Уходили не только в Литву, а и в Муром, где боярин князь Иван Ряполовский и его братья, как степные орлы своих орлят, берегли двух мальчиков, двух малолетних сынов Василия Васильевича.

Думал Шемяка и его приспешники: как бы разорить муромское гнездо? Да боязно было посылать рать столь далеко! Как бы не перешла та рать на сторону орлят?