аступило 13 февраля 1446 года. Тот роковой для Василия Васильевича день описан в летописях столь подробно, что иные нынешние историки полагают, не продиктовал ли летописцу на склоне своих лет он сам обо всем том, что довелось ему испытать.

Ранним утром некий рязанец Бунко доскакал до монастыря быстрее заговорщиков, предупредить об опасности, грозившей Василию Васильевичу.

А тот, ничего не подозревая, стоял обедню в Троицком соборе. Он не поверил вестнику, рассердился на него и отослал прочь.

— Это ложь! Не могло случиться такое! Двоюродные братья мне крест целовали! В верности до гроба клялись! — восклицал он.

Однако бывшие с ним слуги на всякий случай посоветовали ему распорядиться и послать стражу на московскую дорогу за десять верст, в городок Радонеж.

Ехавшие к Троице Иван можайский и его люди издали заприметили ту стражу и решили ее перехитрить. Раздобыли они саней, постелили поверх сена рогожи и меховые полости. На каждые сани под рогожи спрятались по два вооруженных воина, а третий воин, переодетый в крестьянскую сермягу, как возчик, пошел рядом, держа вожжи в руках.

Стражники подумали, что едет обоз с товаром, постояли, поглядели. А воины выскочили из саней; бежать стражникам по глубокому снегу было некуда, их сразу схватили и обезоружили.

Иван можайский повелел распрячь коней; всадники поскакали, домчали до стен монастыря. Услужливые монахи-предатели открыли им ворота…

«А они, убийци, яко ж сверепии волци, взгониша на монастырь на конех». Стали спрашивать, где великий князь, искать его.

В монастыре поднялся переполох. «Вси в уныньи быша, в торопе велице (в большом беспокойстве)».

Василий Васильевич бросился на конюшню, но там не оказалось ни одного коня. Он кинулся к Троицкому собору. Его впустили через боковые южные двери и заперли за ним замок. Он подошел к гробнице Сергия и лег подле нее. «Пад ниць у гроба чюдотворцева Сергеева, слезами обливаяся и велми въздыхая и кричанием моля, захлипаяся…»

Первым подскакал к собору московский изменник — боярин Никита Добрынский, но конь его с разбегу споткнулся на каменной отмостке, всадник слетел с седла и ударился затылком о камни. Ему помогли подняться, лицо его было бледно, как у мертвеца. Однако он тотчас же оправился и подошел к соборному окну. Подъехал Иван можайский, спешился, также подошел к окну.

Понял Василий Васильевич, какая ждет его участь. Со стоном отчаяния обратился он через окно к своему двоюродному брату: «Возъпи велми, глаголя: — Брате, помилуйте мя!» Он клялся, что останется внутри монастырских стен, что сегодня же пострижется в монахи, только чтобы не трогали его.

А уж тяжелая окованная дверь с лязгом отворялась…

Василий Васильевич ступил к дверям. А навстречу ему шли заговорщики.

Иван можайский, повернувшись к Никите Добрынскому, сказал: «Възми его» — и вышел из собора.

«Приступле же злый раб, гордый немилосерды мучитель Никита и ят за плече великово князя, глаголя: „Пойман еси великим князем Дмитреем Юрьевичем“».

Василия Васильевича вывели на монастырский двор, посадили в «голые», то есть без сена или соломы, сани, против него сел какой-то монах и «тако отидоша с ним к Москве».

Пленника привезли в Москву, заперли на Шемякином дворе и в ночь на 16 февраля ослепили. Вместе с женой он был сослан в заточение в город Углич. А Софья Витовтовна и под стражею казалась захватчикам особо опасною. Шемяка сослал ее в свой галицкий удел, в дальний город Чухлому, и повелел держать там под замком накрепко.

В той сумятице, когда схватили Василия Васильевича, совсем забыли о его малолетних сыновьях, они «ухоронишася в том же манастыре». Их решили спасти от цепких рук Шемяки, повезли в город Юрьев-Польской, там их приютил оставшийся верным их отцу боярин князь Иван Ряполовский. Он повез их сперва в свою вотчину близ Стародуба Клязьминского. Но мальчики не могли там оставаться в безопасности, и он поехал с ними в окраинный град Муром, откуда в случае угрозы всегда можно было убежать дальше в степи.