1. Уж Ангел Божий сзади нас остался,[894] —
Тот Ангел, что в шестую вводит высь,
И знак с меня еще при этом снялся.[895]
4. И тех, что сердцем Правде предались.
Он назвал нам: «Beati»; но глаголы
На sitiunt внезапно прервались.[896]
7. И легче здесь, чем в пройденные долы.[897]
Я восходил, и мне стремиться вслед
Тех легких душ уж не был труд тяжелый.[898]
10. – Мы любим тех, – так начал мой поэт;[899]
В ком к нам горит любовь без лицемерья.
Коль скоро жар их выказан на свет.
13. Так я, – лишь в глубь геенского преддверья[900]
Весть Ювенал принес мне о твоей[901]
Любви ко мне, – предался, полн доверья,
16. Тебе душой: ведь можно нам людей
Заочно причислять к родному кругу…
И жалко мне, что путь здесь не длинней.[902]
19. Но объясни, и мне прости, как другу?
Коль будет мной ослаблена узда[903]
Речей, – и мне окажешь тем услугу:
22. Как мог впустить ты скупость без стыда[904]
Во грудь свою, при мудрости толикой,[905]
Так развитой при помощи труда?
25. С улыбкой легкой Стаций светлоликий[906]
Ответил так: – Глагол мне каждый твой —
Залог любви, о наш певец великий.
28. Как часто видим вещи пред собой,
Влекущие к сомненью ум тревожный
От истинных причин их, скрытых мглой![907]
31. Ты, видя круг, где был я, – вывод ложный,
Как кажется, из этого извлек,
Что будто я был злата раб ничтожный.[908]
34. О, нет! поверь, я слишком был далек
От скупости; на много ж лунных сроков[909]
За грех иной Господь меня обрек,[910]
37. И не восстань я от святых уроков,
Тобой преподанных, когда, к стыду
Людей, взывал ты против их пороков,
40. Сказав: – В какую ты влечешь беду,
О, проклятая алчность смертных к злату![911]
Вращая камни, дрался б я в аду.
43. Лишь тут поняв, как тянет нас к разврату[912]
Рук наших ненасытность, – много слез[913]
Там пролил я за добрых чувств утрату.
46. О! сколько мертвых встанет без волос[914]
На головах за то, что так упрямо[915]
В том зле коснели вплоть до смертных гроз!
49. Коль грех какой противоречит прямо
Другому свойством, – знай, он рядом с ним[916]
Здесь должен сохнуть в казни той же самой,[917]
52. И коль мой грех был в том кругу казним,
Где род скупцов слезами платит дани,
То лишь затем, что так противен им.[918]
55. – Но в том, что братьев двух жестоких брани —
Двойную скорбь Иокасты – ты воспел,
Спросил творец пастушеских сказаний,[919]
58. И в том, что лирой Клио ты гремел,[920]
Не видим мы, чтоб вера просветила
Твой ум, a без того нет добрых дел.[921]
61. Какое ж солнце, или чьи светила
Так разогнали мрак твой, что развил
Ты вслед за Рыбарем свои ветрила?[922]
64. И он ему: – Ты первый мне открыл
К Парнасу путь, к священным Муз беседам;
Ты первый мне о Боге мысль внушил.[923]
67. Ты поступал, как тот, кто в ночь, неведом,
Сам в мраке, – сзади светоч свой несет
И светит всем, за ним идущим следом,[924]
70. Когда ты пел: – Век новый настает;
Вернулась правда, мир уж не туманен,
И с неба к нам нисходит юный род![925]
73. Тобой, поэт, тобой я христианин![926]
Но в краски окунуть я кисть горю
Желаньем, чтоб рассказ мой не был странен.[927]
76. На целый мир уж разливал зарю
Свет чистой веры, сеемой послами.[928]
Покорными их вечному Царю.
79. И новая их проповедь с словами[929]
Твоими так была во всем сходна,
Что тех послов я стал считать друзьями.
82. И были святы мне их имена;
Когда ж томил Домициан их в иге,[930] —
Я не без слез сносил их бремена
85. И помогал им несть цепей вериги.
Покуда жил, их веры благодать
Превознося превыше всех религий.
88. И прежде чем ввел в Фивы греков рать,[931]
Крестился я; но, робкому поэту,
Мне страх велел религию скрывать,
91. Язычником на вид являясь свету.
И, вот я больше четырех веков
В кругу четвертом был за слабость эту.[932]
94. Теперь и ты, поднявший мне покров
Со сказанных тех благ, – скажи по чести,[933]
Пока не весь прошли мы этот ров,[934] —
97. Не знаешь ли: где друг Теренций вместе[935]
С Цецилием? Где Плавт? Варрон? Страшусь,[936] —
В аду они! но где? в каком там месте?
100. – Они, и я, и Персий – весь союз[937]
Певцов, – ответил вождь, – мы все вкруг Грека,[938]
Что млеком вскормлен был рукою Муз,[939] —
103. Все в первом круге тюрьм слепых от века![940]
Там часто речь ведем мы о скале[941] —
Обители кормилиц человека.
106. Там Еврипид и Антифон! В числе
Других там греков тени – Агатона
И Симонида с лавром на челе.[942]
109. Из героинь твоих там Аитигона,
Дейфила, Аргия и до сих пор
Печальная Исмена. Там – матрона,
112. Что указала ключ Лангийский с гор;
Там дщерь Терезия с Фетидой вкупе
И Дейдамия посреди сестер.[943]
115. Уж два поэта, смолкнув на уступе,
Вкруг озирались, выведя меня[944]
Ущельем к новой кающихся купе.
118. И отошли уж из прислужниц дня
Четыре вспять, и пятая предстала,
Подъемля кверху дышло из огня,[945] —
121. Когда мой вождь: – Я думаю, сначала
Плечом должно нам вправо повернуть
К окраине, как делали бывало.[946]
124. И навык нас не мог уж обмануть —
Мы смело шли, тем боле без смущенья,
Что Стаций сам одобрил этот путь.[947]
127. Они шли впереди и, полн смиренья,[948]
Я вслед один под говор речи их,
Учась от них искусству песнопенья.
130. Но сладостный их голос вдруг притих
Пред деревом, стоявшим средь тропины,[949] —
Все в яблоках душисто-золотых.[950]
133. Как ель от ветви к ветви до вершины
Сужается, – сужалось это вниз,
Чтоб вверх не смел подняться ни единый.[951]
136. С той стороны, где загражден карниз,[952]
Свергался с гор ключ чистый в блеске света,
И на листву струи его лились.[953]
139. Лишь подошли ко древу два поэта,
Как чья-то речь из листьев раздалась:[954]
– Нужна для вас впредь будет пища эта.[955]
142. Потом: – Мария более пеклась
О честном брачном пире, чем о пище
Для уст своих, молящихся о вас.[956]
145. И не было питья вкусней и чище
Воды для римлянок, и Даниил,[957]
Гнушаясь яств, снискал небес жилище.[958]
148. Блеск золота век первый всюду лил:[959]
Вкус желудей не мнился злом толиким,
И каждый ключ, как нектар, сладок был.
151. Акридами пустынь и медом диким
Креститель ваш питался, чтоб потом
Явиться в мир столь славным и великим,[960] —
154. Как говорит Евангелье о том.[961]