Я долго колебался, прежде чем взяться за перо.
Имею ли я право писать о людях, которых никогда не видел? Будет ли правдив мой рассказ, если, подобно каменщику, я только сцементирую факты, в изобилии почерпнутые мной из записной книжки Джеральда Коллена? И все же я решился.
Перед моими глазами его фотография… Я знаю — он член корпорации торговцев смертью, на страницах зарубежных газет в свое время мелькала его слава. Его называли «атомным охотником». Он летал штурманом на боевом самолете и с успехом выполнил «особое задание». Какое? Об этом газеты предпочитали не распространяться. Но шила в мешке не утаишь. Сопоставляя даты, можно утверждать, что он принимал участие в атомной операции, которую история никогда не оправдает. О нем умолчали, спрятали в тень, чтобы сделать его «бесшумным» героем новой операции, требующей верности корпорации сердцем и нервами.
Да — сердцем и нервами! Вы помните американского министра Форрестола? Вы помните его судьбу? Форрестол был предан корпорации сердцем, но нервы его не выдержали. Рассказывают трогательную историю об авиационном полковнике, сбросившим атомную бомбу на Хиросиму. Говорят, и его нервы не выдержали. Полковник облачился в монашескую рясу и по сие время вымаливает прощение у господа-бога.
Корпорация богата талантами — и ханжа тоже может пригодиться, но особенно ценят там людей с крепкими нервами — дипломатов, ученых-атомников и тех исполнителей, кто запускает автоматику, чтобы два безобидных куска урана соединились в одну «критическую» массу…
…Я всматриваюсь в фотографию человека с брезгливо опущенными уголками губ, перелистываю страницы его записной книжки-дневника, отмечаю факты, впечатления, мысли, и в моем воображении возникают картины…
Это было во время второй мировой войны. Шла борьба между хорошо вооруженными противниками. Однажды ночью, когда сирены «воздушной тревоги» властно привлекли к себе внимание большого города, когда все потонуло в подземных жизнехранилищах и наступила такая тишина, какая бывает в природе перед порывом бури, — тогда пришло время волновых сил.
Они наполнили все пространство от опустевшей земли до ионосферы, везде и всюду были они, даже в самой тьме, которую искусственно сгустили люди.
Где-то далеко обозначился след трассирующего снаряда, и столб прожектора пал в небесных сферах — в мире волн, существовавших до этого момента по воле природы, прибавились новые силы — электромагнитные волны, посланные человеком. Миновала еще одна частица времени, и вот «уши» звукоулавливателя зарегистрировали моторный рокот, и вслед за этим будто бы эхом отозвался далекий удар разорвавшегося фугаса, наполняя волновое царство новыми силами — звуковыми колебаниями и взрывной волной.
Так начиналась борьба с воздушным врагом. И когда машина, в которой были двое пассажиров, резко затормозила возле зенитного агрегата, волновой мир стал еще более тесным и напряженным. В бой вступил «радар», и его импульсы с чудовищной скоростью устремились в мировое пространство.
Командира батареи не оказалось на месте. Сказали, что он находится среди расчета одного из орудий. Двоим не хотелось ожидать его в землянке и они присели на деревянном срубе, неподалеку от силовой станции, размещенной в грузовом автомобиле.
Лучи прожекторов стремительно разбегались в небесах и снова сходились в одной точке. В этот момент они напоминали гигантские световые мечи, вложенные в руки невидимых фехтовальщиков.
Один из двоих был в гражданском костюме. Он первый нарушил молчание. Он указал на световые лучи и сказал:
— Дорогой Коллен, что вы можете сказать о прожекторах… Я думаю, что эта механика доживает свой век.
Тот, к кому обращались эти слова, был летчиком американской военной авиации. Он молча наклонил голову.
— Как далеко шагнуло человечество, — с пафосом продолжал первый, — давно ли с прожекторами связывались лучшие надежды. Помните, как английский историк Ашмор красочно нарисовал картину поражения немецких дирижаблей над Лондоном в 1915 году?
— Вы читали Ашмора? — спросил Коллен, и уголки его губ брезгливо опустились.
— Зачитывался. Факты он собрал интересные. Представляю себе восхищение лондонцев, их чувства признательности к этому электрическому глазу в эпоху первой мировой войны. Должно быть, было очень эффектно, когда дирижабль неуловимого Мати разваливался в лучах прожекторов, пылая и искрясь, как причудливый фейерверк.
Они помолчали.
— Теперь немцы берут реванш — проговорил летчик — и вы знаете, господин Маккафри, я уверен, что они просчитаются… И благодаря вам…
Тот, кого назвали Маккафри, недовольно поморщился.
— Вы опять льстите…
— Нет, нет, что вы, — летчик порывисто сжал руку своему собеседнику, — я ведь тоже пишу историю, как Ашмор…
Маккафри откровенно засмеялся.
— В таком случае запишите: я и члены моей семьи вложили средства в радар только потому, что немцы его недооценили.
— Понимаю…
— Не вполне. Вы можете записать далее, что ваша карьера будет обеспечена, если вы сумеете покончить с Эрихом фон Фальгагеном…
Коллен не успел ответить. Невдалеке блеснула вспышка, сопровождаемая продолжительным громовым ударом.
Маккафри схватил своего спутника за рукав и оба бросились бежать по направлению к землянке командира батареи. Орудия вели частый огонь в ночную мглу.
При всей своей самонадеянности командир соединения бомбардировщиков Эрих фон Фальгаген даже не подозревал, что его имя хорошо известно американцам, и что семейство Маккафри именно с ним связывает свои коммерческие планы.
Слов нет, город В. представился германскому командованию твердым орешком. Но недаром туда были стянуты воздушные армады империи и лично Геринг строго напутствовал авиационных начальников.
Эрих фон Фальгаген испытывал приятное волнение, ощущая дружеское рукопожатие рейхсмаршала. В его ушах долго звучали пощекотавшие нервы слова:
— Фюрер уверен в исходе операции, он полагается на ваше искусство, которое хорошо ему известно.
Черт возьми! А ведь похвала фюрера не была пустой фразой. Эрих действительно был мастером своего дела. В то время, немногие из немецких летчиков кроме него и его питомцев могли ходить в облаках, в тумане, ночью и при этом чувствовать себя так, словно перед их глазами были голубые просторы, а не циферблаты приборов, которые заменяют естественный горизонт.
Весь мир помнит, как осуществлялись планы германского командования. Солнце над городом В. померкло, заслоненное немецкими самолетами. Но странное дело, в первые же дни воздушного наступления германская авиация начала нести огромные потери. И самое удивительное — ночью они были не меньшими, чем днем.
За долгие годы работы в воздухе у полковника фон Фальгагена выработалось чувство презрительного пренебрежения ко всем средствам зенитной обороны. Серьезного противника он видел лишь в истребительной авиации. Но последняя была не очень эффективна в той области, в какой особенно крепко чувствовал себя Эрих. Ночью истребители противника нередко бродили, как слепые щенки, и полковник, управляя штурвалом, не раз беззвучно смеялся, будучи свидетелем их бесплодной работы.
В памяти Эриха отчетливо всплыл образ одного из лучших командиров его отряда. Три дня назад он умудрился в первой же операции над городом В. потерять две трети вверенных ему боевых машин.
Для Эриха это было потрясающим и совершенно непостижимым событием. Немецкие бомбардировщики атаковали в темную ночь. Как случилось, что в эту пору они оказались беспомощными мишенями для английских зениток?
После того, как второй командир отряда вообще не вернулся, душевное равновесие полковника Эриха фон Фальгагена было нарушено. Ощущение ясности задуманной операции сменилось у него беспокойным чувством неопределенности.
Эрих хорошо помнит свое необычное состояние в тот момент. И когда гнев улегся и рассудок заработал с присущей ему ясностью, он сделал только одно, как ему казалось, самое разумное заключение — все что произошло, стечение случайных обстоятельств И командующий легко согласился с его доводами. Он приказал прервать на одну ночь операции бомбардировщиков Этой паузой воспользовался фон Фальгаген. Как только стемнело, его самолет вырулил на «красную линию» и вскоре двухместный «Хеншель», который пилотировал сам командир соединения и на борту которого находился один из лучших штурманов, исчез в темном небе. Полковник твердо решил лично установить причины трагических фактов, чтобы принять меры к недопущению странных происшествий в воздухе, сказавшихся на ритме всей операции над городом В.
Ночь выдалась темная, беззвездная. В такую ночь случайно заблудившийся в небесных просторах летчик едва ли сохранит в себе спокойствие и уверенность. Но для Эриха фон Фальгагена ночное небо было родной стихией. Он уже давно свыкся с ней и пришел к заключению, что летчики, овладевшие методом слепого полета, находятся в большей безопасности, чем самый искусный пилот, оперирующий в солнечный день. В этом умозаключении была своя логика. Обнаружить самолет в темноте, поймать и осветить его лучом прожектора, навести на него истребителей и зенитчиков, — все это было мудреной задачей, куда более сложной, чем борьба с самолетами в хорошую летную погоду.
Полковник забирался все выше и выше и лишь на высоте 4000 метров выровнял машину и, сбавив обороты, пошел строго на цель. Обычная самоуверенность владела им безраздельно. С холодной яростью думал он о том, что только один самолет встревожит сейчас всю систему английской обороны. Пусть воюет этот трижды проклятый город против него одного! Пройдут минуты, и небо над городом вспыхнет заградительным огнем (знакомая картина) и чуткие звукоулавливатели постараются поймать вслед за звуком моторов одного самолета моторный гул десятков других (тщетными будут их усилия).
Полковник фон Фальгаген испытывал злорадное чувство, представляя себе одураченной английскую оборону. Внезапно взгляд его поймал светящийся циферблат часов и он тотчас с беспокойством подумал, что город подозрительно долго хранит невозмутимое молчание. Словно угадав думы полковника, штурман лаконически отрапортовал: «Мы над целью».
И вдруг в темном пустом пространстве блеснула молния разрыва, и машину швырнули набежавшие волны. Это было так неожиданно, что у Эриха захватило дух и ощущение мистического ужаса наполнило все его существо. Ему показалось, что угрожающий блеск возник ниоткуда, из самой мглы которая, как океан, окружала одинокий самолет и казалась безграничной в этот час.
Снова разрыв… и совсем близко от самолета. Повинуясь велению инстинкта, Эрих «отжал» штурвал, введя машину в пике. Вой винтов. Свист крыльев, бешено секущих воздух. Но в короткое мгновение стремительного спуска мысль не отстает от самолета, и вместе с ощущением привычной тяжести на выходе из пике в сознании Эриха мелькает неестественная картина: будто бы кровавый шар разрыва изменил свою траекторию и спикировал вслед самолету. Во всяком случае, как только машина выровнялась, град осколков ударил по фюзеляжу.
Несколько секунд «Хеншель» беспомощно метался в кольце разрывов. Происходило нечто чудовищное, непонятное профессиональному чувству летчика. С далекой земли, по-прежнему окутанной непроницаемой мглой, самолет обстреливали, как открытую мишень. Огонь велся с такой точностью, как будто бы самолет был освещен тысячами солнц. Несомненно, враги видели самолет, но как они могли видеть в такой тьме!
Эта была последняя мысль, промелькнувшая в голове Эриха перед тем, как прямое попадание снаряда превратило послушный «Хеншель» в полудырявую плохо управляемую машину.
Если бы полковник мог отдавать себе отчет в том, что было дальше, то его изумлению не было бы границ. Но самолет быстро терял высоту, и мысли Эриха фон Фальгагена были сосредоточены на том, чтобы избежать участи штурмана, сраженного наповал.
Как хорошо, что удалось вырваться из зоны зенитного огня! Левый мотор разбит, но можно дотянуть и на одном. Внимание напряжено до предела. Глаза впились в приборную доску. Вот черточка на шкале авиагоризонта чуть отклонилась вниз — значит самолет идет в крен. Полковник работает педалью и ручкой, выравнивая машину, и в это мгновение…
…Из темноты протянулись две яркие струи пулеметных трасс, превративших самолет Эриха фон Фальгагена в пылающий метеор. Все было кончено.
В ночном небе размеренно звучал мотор ночного истребителя, вышедшего из атаки и взявшего курс к городу В.
Завершающий удар нанес «он», испытатель нового оружия, мечтавший, подобно Ашмору, запечатлеть картину поражения фашистской авиации над Англией, спустя четверть века после сожжения дирижабля неуловимого Мати. Об этом ли он мечтал?
…Я перелистываю страницы дневников полковника Джеральда Коллена и мне уже не хочется описывать развитие дальнейших событий своими словами. Записи автора дневников столь выразительны, что моим читателям стоит с ними познакомиться в подлиннике.
ПРОШЛО много лет после войны, и теперь я могу сказать определенно — Ашмор из меня не получился. Он писал о других, а я пишу о себе. Другие уже давно мне стали безразличны, впрочем, не все… Если бы господин Маккафри думал о других, то хватило ли его благоденствия на тех, кто ему служит?
Когда я вспоминаю прошлое, оно мне кажется детской забавой, Впрочем, я навсегда сохранил благодарность к немецкому ассу — Эриху фон Фальгагену. С каким треском и шумом продал Маккафри мою победу. Правда, получив заказы на производство радарных приборов, он уверял, что победу над Эрихом фон Фальгагеном одержал не я, а он. Может быть, он прав?
В ту ночь у меня было такое чувство, будто он схватил меня за шиворот и швырял с места на место. Я быстро взлетел на английском «Спитфайере» и через несколько минут вошел в зону. В наушниках все время звучал его голос: «квадрат три»… «квадрат шесть», «квадрат восемь»… Потом он замолчал, и на экране радара моего истребителя появилось пятно — отраженный сигнал от самолета фон Фальгагена. Мне оставалось лишь нажать пулеметные гашетки…
Когда я рассказал эту историю «морской свинке» она улыбнулась. Она очень хорошо улыбается — одними глазами. Она сказала: — Вы герой…
Она умеет хорошо говорить: тихо и проникновенно. Она повторила: — Вы герой… вы храбро защищались. Я возразил: — Не защищался, а нападал… Ответа я не услышал, но почувствовал, что она не согласна со мной. Может быть рассказать ей о тактике воздушного боя? Господин Маккафри присвоил мою победу над Эрихом фон Фальгагеном, но я смирился. Теперь я понимаю что поступил осмотрительно. Он оказался великодушным — у меня теперь солидный пакет его акций.
Он иногда шутит: — «Самолеты падают, — акции летят вверх». Он прав. Его акции никогда не опускались, наоборот, теперь они в стратосфере и вместе с ними я. Это нужно понимать буквально. Теперь я летаю в стратосфере, поэтому прошлое мне кажется забавным.
Я начал свою карьеру вместе с радаром который едва вылупился из яйца. Теперь радар возмужал, за его плечами опыт. Снаряды с радарными взрывателями сбивали "фау". Теперь я иногда летаю по волновому лучу. Сижу в скафандре, а руки мои свободны. Господин Маккафри управляет моим самолетом с земли. С помощью радара…
Господин Маккафри уверял меня, что таких радаров как у нас, нет нигде. Как жаль, что он ошибся. Бедняга Хью под покровом ночи перелетел Балтийское море на высоте 7000. Но «их» истребители через 70 секунд были рядом. Хью был храбрым парнем — он первый открыл огонь, а затем, как сообщили «их» газеты, «самолет ушел в сторону моря». Больше я Хью никогда не увижу.
Когда я рассказал эту историю «морской свинке», она спросила: — Он нападал?
Я не знал, как ей ответить. Мне показался странным этот вопрос. Я не сразу привык к ее манере выражать свои мысли. Иногда она не договаривает, порой объясняется загадками. Может быть, ей нравятся мужчины, которые умеют разгадывать ребусы?
Как-то я снова вспомнил о Хью и от души посетовал на его судьбу. Она слушала молча, но в ее молчании я не уловил сочувствия. Она повторила свой странный вопрос: — Он нападал?
По-видимому, мое лицо выражало растерянность, потому что она сразу оживилась и пришла ко мне на помощь. Я ощутил прикосновение ее пальцев. Потом она заговорила:
— У меня было два брата — дерзкий и скромный. — Так разделяла я их, когда была девочкой. Мои симпатии были на стороне дерзости, а скромность я отожествляла с робостью… Однажды ночью в наш дом вломились незнакомые люди. Мы были беззащитными, потому что с нами не было дерзости — один брат отсутствовал. Но произошло чудо. Скромность воплотилась в храбрость льва. Защищая родной кров и жизни близких, мой скромный брат победил налетчиков. С тех пор я часто думаю о тех, кто в борьбе, защищается…
Я прервал рассказ девушки, я ее понял!
— Ваши симпатии, — продолжил я ее мысль, — ваши симпатии на стороне скромных… Хью был скромным парнем, — добавил я.
Правда, в этот момент я думал не о Хью, а о себе, и даже говорить стал вполголоса. Может быть, она оценит и мою скромность? Потом я спохватился.
— А где же ваши братья?
— Их уже нет, — тихо ответила девушка, и голос ее дрогнул.
Я опять все хорошо понял. Мне хотелось ее утешить и я сказал:
— Они были великими самураями.
…Она спасла мою жизнь, моя милая «морская свинка». Почему я так должен ее называть? Похожа ли йоркширская свинья на солнце? Так и с этой девушкой. Когда я с ней познакомился, она напомнила мне нежное растение. Я назвал ее лотосом. Она улыбнулась и сказала, что этот цветок растет в Египте, а ее родина — Страна Восходящего Солнца.
— А роза? Где нет роз?
Она стала очень серьезной.
— Зовите меня «морской свинкой», — ответила она.
Я возмутился, но она настаивала. Когда-нибудь я узнаю тайну ее мысли.
За несколько дней перед тем, как я оказался в госпитале, у меня состоялась интересная беседа с господином Маккафри. Мое сердце трепетало, когда он раскрывал передо мной широкие горизонты, если я соглашусь быть испытателем супербомбы. Он взял лист бумаги и прочертил пунктир. Слева он написал — радар, справа — супербомба, в середине — Хиросима. Под каждым из этих обозначений он поставил цифры. Две из них говорили о моем прошлом, третья рисовала мое будущее. Я ощутил приятное головокружение и сжал ему руку. Этим было сказано все. Он это понял и в заключение беседы позволил себе пошутить. Он сказал, что я теперь живу в мире микроволн и элементарных частиц. И это действительно так. На какой бы высоте я ни находился, радиоволны ощупывают меня и мой самолет вдоль и поперек. Импульсы радара преобразуются на экране в световые картины, и господину Маккафри все ясно — скорость, высота, направление. Иногда я включаю автопилот и им также управляет господин Маккафри, если я лечу по заданному им радиолучу.
Мой шеф исключительно предприимчивый человек. Он соединил радар и атомную бомбу в один комплекс. Поэтому он и повесил на мою шею счетчик Гейгера.
Вместе с «морской свинкой» мы бродим по атомному заводу. У нее тоже счетчик Гейгера. Интересные приборы. Они, как заправские автоматы, отсчитывают количество частиц вредоносных излучений.
То, что случилось со мной однажды, останется в памяти навсегда. Я проходил очередную практику в особом помещении вблизи атомного реактора. Все время у меня было ясное сознание, а потом его не стало. Впоследствии я задавал себе вопрос — почему я лишился чувств. Ведь физически я ничего не ощутил. По-видимому, мне пришлось пережить психическую травму. Я услышал сигнал аварийной тревоги, а ее последствия мне были известны.
Когда пришло сознание, лиц я не мог рассмотреть, но хорошо слышал голоса. Сделав над собой усилие, я прислушался и узнал знакомые интонации «морской свинки». Она была очень взволнована и рассказывала кому-то обо мне. Она говорила, что я подвергся мгновенному облучению в 200 рентген.
— Все дело во времени и количестве, — говорила она, — доза облучения в сотые доли рентгена безопасна. А здесь тяжелый случай — 200 рентген. Это и вызвало у него «лучевую болезнь». К счастью, симптомы «лучевого синдрома» выражаются у больного в слабой форме.
Я хотел крикнуть, но ужас парализовал мой язык — я вспомнил Хиросиму.
Каждый день я видел ее у своего изголовья. Моя спасительница, она была и моим лечащим врачом. Я знал, что жизнь моя в безопасности, но меня продолжали мучить кошмары. Однажды мне приснился сон. Будто бы вместе с бомбой меня вытолкнули из самолета. Я пытался схватиться за воздух, повиснуть на нем, но руки мои ловили пустоту. И оба мы неотвратимо опускались — бомба и я. А потом меня окружили люди с лицами прокаженных. Они скандировали: «Мы люди Хиросимы». Я их отталкивал и молился небесам. Там кружил мой бог.
И я кричал ему: — Я — не они… Они — не я…
Потом блеснули шесть миллионов градусов атомной бомбы. Я зажмурил глаза и открыл их.
В палате была тишина.
Я сдержал себя и утаил от «морской свинки» мои тяжелые сновидения. Она не должна знать о моих слабостях. Я взял ее за руку и попросил повторить рассказ о том, как самоотверженно спасла меня маленькая женщина. Она улыбнулась одними глазами и заговорила… Она рассказала о леденящем чувстве ужаса, охватившем ее, когда увидела показания опасного излучения на счетчике Гейгера, установленном на внешнем щите камеры. Она знала, что я находился в этой камере. Последующие ее действия не контролировались сознанием — они были автоматическими: она дала сигнал тревоги и привела в действие аварийную изоляцию камеры. Свинцовый щит предохранил меня от потока радиоактивных излучений. Потом господин Маккафри создал комиссию. И комиссия обнаружила неисправность моего личного счетчика Гейгера, а также ненадежность экспериментальной защиты от радиоактивных излучений атомного котла.
…Мне не хотелось отпускать руку моей спасительницы. Я смотрел ей в глаза и искал слова, чтобы высказать свои чувства, о которых, конечно, она догадывалась. В конце концов я произнес нужные слова. По-видимому, она удивилась, и ее рука выскользнула из моих рук. Что это — игра женщины или…? Ее лицо стало каким-то странным, пожалуй, жестоким.
Она заговорила, и мне казалось, что ее слова были здесь, а глаза отсутствовали. Я не улавливал связи между словом и взглядом.
— Я врач, — говорила она, — и я рада, что моему пациенту стало совсем хорошо.
Потом она замолчала и долго смотрела мимо меня. Может быть, в этот момент она говорила про себя? Потому что неожиданно, будто бы подумав вслух, она спросила:
— О чем мечтает врач?
И сама ответила:
— О том, чтобы никогда не было пациентов.
Я ничего не понимаю. Я все время думаю о «морской свинке». Что означают ее слова? Они против логики: если не будет пациентов, то врачи станут безработными.
Она врач новой специальности, она в числе тех, которых японское правительство прикомандировало к американскому командованию для прохождения ответственной стажировки. Понимает ли она, что врачи «биологической защиты» — специалисты с перспективой? По-видимому, понимает!
Но как может меняться человек… Я не могу забыть ее взгляда. О чем она тогда думала? По странной ассоциации я вспомнил недавнюю инспекционную поездку на наши базы в Англию. Я встретил там одного английского радиста. Мы дружили с ним во время войны, вместе разрабатывали операцию против Эриха фон Фальгагена.
Я не видел его несколько лет и искренно обрадовался ему. Но уже в первые секунды нашей встречи меня поразили его глаза. Они выражали сдержанную холодность. Позже я понял, в чем дело, — его распропагандировали. Он нес околесицу об общности мыслей и чувств, когда приходилось защищаться от ударов Эриха фон Фальгагена. Я не стал с ним спорить относительно назначения наших атомных баз в Англии… Как может меняться человек!
Она пришла ко мне на следующий день, и я сразу же узнал в ней мою милую «морскую свинку». Те же лучистые глаза и тот же внимательный, мне казалось, нежный взгляд. Вчера ее подменили!
Я ждал, что она вернется к тому, что так волновало меня вчера, создаст обстановку, когда слова, обращенные к женщине, будут просто и естественно выражать чувства.
Я не дождался… Она прочитала мне лекцию о радиоактивных излучениях. Забавно и трогательно было ее слушать. Словно ребенку, она разъясняла мне, что после взрыва атомной бомбы местность и воздух заражаются гамма-, бета- и альфа-лучами. Они сравнительно легко проникают через значительную толщу различных материалов. Альфа-лучи не страшны — они задерживаются одеждой человека. Бета-лучи пострашнее — они проникают через одежду и углубляются внутрь тела на несколько миллиметров. Наиболее проникающей способностью обладают гамма-лучи…
Итак, через несколько часов наступит долгожданный день, который войдет в историю. Это будет день супербомбы — венца нашей мощи, великой идеи, созревшей в стране, где человеческий разум возвышается громадой над пигмеями мысли ученых Старого Света. Именно эти слова произнес месяц назад господин Маккафри в узком кругу создателей и испытателей супербомбы.
Это был великолепный спич, но о нем не хочется вспоминать. По странному стечению обстоятельств, буквально на следующий день после нашего банкета, весь мир облетело известие о том, что северный колосс взорвал супербомбу. У господина Маккафри дрожали руки, когда он читал особое донесение об этом событии. Все мы были подавлены, а когда я остался наедине с «морской свинкой», она отшвырнула газету и спокойно сказала:
— У меня такое впечатление, что русский медведь взорвал бомбу со свойственной этому зверю леностью и неохотой.
Меня душили спазмы. Я был благодарен «морской свинке». Она нашла выражение, соответствующее моему душевному состоянию.
— Именно медведь, — вторил я ей, — медведь… медведь!
Я не скрывал своей ярости. И все же, несмотря на обуревавшие меня чувства, я снова отметил в своем сознании неясность мысли моей собеседницы. Почему «с неохотой?»
Может быть, в эти слова «морская свинка» вложила скрытый смысл? Когда-нибудь я разгадаю все эти загадки. Но тогда мне было не до них. Моего шефа било, как в лихорадке. Он торопился. Наши математики выехали к Эйнштейну за консультацией, но он их не принял. Что же делается с великими людьми? Эйнштейн, Оппенгеймер, Чаплин…
Слава богу, все эти переживания позади. Я до сих пор ощущаю дружеское рукопожатие господина Маккафри и в ушах звучат его слова:
— Ваше искусство нам хорошо известно…
Я перевертываю страницу моего дневника и вижу чистые листы. Какие слова лягут на эти листы завтра?
"Что было дальше, что было потом?» Ведь следующие страницы дневника полковника Джеральда Коллена остались чистыми, как новая ученическая тетрадь.
Автору этого повествования пришлось проделать почти исследовательскую работу, чтобы восстановить ход событий памятного утра. В этой работе автору невольно помогли западная печать, радио и телевидение, весь этот конгломерат правды и неправды, информации и дезинформации, фактов и домыслов. В конце концов домыслы были отброшены и остались факты.
Рано утром 13 апреля был произведен взрыв водородной бомбы в районе, специально выбранном для экспериментальной деятельности. Бомбометание производилось со стратосферного бомбардировщика, на борту которого, помимо пилота и бомбардира полковника Джеральда Коллена, находился специальный наблюдатель санитарной службы американской армии. В обязанность последнего входило изучение возможного действия атомной радиации в нижних слоях атмосферы.
На участке станции наблюдения № 1 и стартовой площадки, помимо официальных лиц, представлявших высшее командование армии, находился известный промышленник Чарлз Маккафри. Перед стартом господин Маккафри имел дружескую беседу с полковником Джеральдом Колленом.
То, о чем говорил господин Маккафри полковнику Коллену, стало достоянием газеты «Нью-Йорк геральд трибюн». Вот опубликованная в печати стенографическая запись речи господина Маккафри, которая, по словам корреспондента газеты, вызвала у сурового пилота «слезу умиления, скатившуюся по его обветренному лицу».
Господин Маккафри сказал:
— Прощайте, точнее, до свидания, мой друг… Хочу еще раз пожать вашу руку накануне знаменательного события. Мне вспоминается ваш жизненный путь. Помните Эриха фон Фальгагена? В то время вы испытывали к нему жгучую ненависть, и я разделял ваши чувства. Теперь я этого не могу сказать. Пожалуй, если он был бы жив, то я нашел бы ему подходящее место — люблю парней с крепкими нервами. Впрочем, мы тогда были молоды и, защищаясь, проходили науку у нацистов.
Теперь вы превзошли немецкого асса, а мы руководили вашим искусством. Не скрою, с набожным трепетом мы изучали гитлеровские идеи массированных ударов по населенным центрам. Направляя наш радар против немецких самолетов, мы думали о больших масштабах. После Хиросимы мы превзошли нацистов. Мы многократно увеличили силу наступательных ударов, окупаемых лишь только в том случае, если они наносятся по большим площадям… Приятно вспомнить, дорогой Коллен, что радар сопутствовал вам в день рождения вашей славы. Радар с вами и теперь, в момент, когда ваша слава через несколько минут достигнет зенита…
Так закончил свою напутственную речь известный промышленник Чарлз Маккафри.
А вот как развивались, по словам американской хроники, дальнейшие события:
Супербомба была сброшена ровно в 6.00 на высоте 12 километров над уровнем моря и во время парашютирования хорошо наблюдалась на радарных экранах станции наблюдения № 1.
В момент взрыва самолет полковника Коллена находился примерно в 150 километрах от района экспериментирования.
Выполняя программу научных наблюдении, пилот-испытатель некоторое время обследовал обширный район, лежащий в 500 километрах к востоку от точки взрыва. Между семью и восемью часами им был подан сигнал бедствия. Таким образом, писали американские газеты, Джеральд Коллен был первым человеком, сообщившим миру о несчастье, которое постигло группу японских моряков. Известно, что выдающиеся умы санитарной службы американской армии в настоящее время напрягают все свои силы, чтобы сохранить жизнь гибнущим.
Между девятью и десятью часами самолет испытателя находился в области тропопаузы, на самом рубеже, отделяющем нижние слои атмосферы от стратосферы… Курс самолета в то время был нацелен в направлении станции наблюдения № 1.
Через несколько минут самолет испытателя оказался в зоне недостаточно изученных в этом районе «ножевых вихрей», которые отбросили машину далеко вверх, примерно на высоту 18 километров. В этот момент самолет потерял управление. Однако катастрофы удалось избежать. К счастью полковника Коллена его машина уже находилась в полосе радарных установок станции наблюдения № 1. С помощью импульсов радара удалось воздействовать на автопилот и благополучно осуществить автоматическую посадку. Состояние здоровья полковника Коллена внушает опасения.
Язык хроники скуп. Однако, что случилось со «специальным наблюдателем санитарной службы»? Какова его (ее) судьба?
Хроника не дает ответы на эти вопросы… Но следы остались, следы замести не удалось. Они приведут моих читателей к последней главе этого повествования.
Я комета… я комета… Ваши позывные приняты.
Записывайте первую сводку: достигли высоты 8 километров, по расчету над целью будем через десять минут. Самочувствие мое и моей спутницы хорошее. Точка. Прошу записать неофициально: Чарлзу Маккафри. В поле моего зрения электростартер бомбосбрасывателя. С благоговением думаю о вашем уме, вашей воле, ваших помыслах. Спешу навстречу вашему торжеству.
Я комета… я комета… Записывайте вторую сводку: высота 12 километров. Мы над целью. Действую строго по плану. В 6.00 приступлю к выполнению боевого задания. Самочувствие мое и моей спутницы хорошее. Приборы в полной исправности. На всякий случай вооружились защитными стеклами. Точка. Запишите неофициально: Чарлзу Маккафри. Через 120 секунд включаю стартер бомбосбрасывателя. Мысленно жму руку.
Я комета… я комета… Записывайте третью сводку: продолжаю держать высоту 12 километров. Отбомбился ровно в 6.00 и ушел на предельной скорости курсом ост. Сейчас нахожусь в обусловленном районе квадрата три. Под нами воды Тихого океана. Судя по вашему сообщению о взрыве, за время парашютирования супербомбы прошел 150 километров. В нашем районе и на нашей высоте в момент взрыва не произошло ничего существенного. Обращаю внимание на особо важное сообщение наблюдателя санитарной службы. Включаю микрофон доктора Фудзи Ямада. Точка.
…Я комета… я комета… Говорит доктор Фудзи Ямада. Взволнована показанием приборов группы А. Нижние слои атмосферы в этом районе охвачены волной проникающей радиации. Предвижу катастрофические последствия для людей… Наблюдаю в телескопические призмы корабль под нашим флагом. Волнуюсь… Требую немедленной посылки санитарной экспедиции.
…Говорит Коллен… Внимание! Наблюдаю в телескопические призмы. Корабль не наш. Под нами японский траулер. Поздравляю господина Маккафри с неожиданными возможностями для новых научных наблюдений. Записывайте визуальные впечатления: траулер в полосе пепельного дождя. На палубе паника. Делаю второй заход с небольшим снижением. Люди на палубе лежат…
Делаю третий заход с еще большим снижением… Почти все люди трут лица руками. Запишите: радиоактивный пепел, по-видимому, невозможно удалить с поверхности кожи. Включаю микрофон наблюдателя санитарной службы. (Пауза)… Говорит Коллен. Передайте Маккафри — доктор Фудзи Ямада молчит. По-видимому, нервы. По-видимому, женская слабость. Слезы…
Соблюдаю меры предосторожности и резко беру высоту. Перехожу на прием. Точка.
…Я комета… я комета… Записывайте сводку четыре: высота 18 километров. Температура минус 50. На тринадцатом километре оказались в полосе мощного вихревого потока. Самолет ушел вертикально вверх. Конструкция превосходно противостояла сильным перегрузкам. Все приборы в порядке. Самочувствие мое и моей спутницы хорошее. Идем на вас. Записывайте визуальные наблюдения: над нами чернильное небо. Вижу: справа вверху странное облако — пепельно-белое. Оно не похоже на перламутровые блики, наблюдаемые значительно выше. По-видимому, мы совершаем новые открытия в стратосфере. Повинуюсь настойчивым требованиям наблюдателя санитарной службы и меняю курс, иду на облако. Оно очень массивно и неподвижно. Сближаемся… Включаю микрофон моей спутницы. Точка.
…Я комета… я Фудзи Ямада… Волнуюсь и торжествую. Слушайте, волки! На приборах 400 рентген гамма-лучей. Гамма-лучи… Волчья шкура им не помеха. Я Фудзи…
…Коллен… я Коллен… Гамма-лучи. Облако гамма-лучей. Господин Маккафри… Господин Рентген… 400 рентген… Убейте «морскую свинку». Спасите!
Я перевертываю обратной стороной фотографию человека с брезгливо опущенными уголками губ. Его образ меня не волнует. Какой неистовый шум подняла реакционная печать, когда известная прогрессивная газета опубликовала те самые фонограммы, которые вы только что прочитали. Газетные трестовики скомандовали разоблачать эти фонограммы, как «фальшивку коммунистов». Но маккартисты высекли самих себя. Они потребовали привлечения к военному суду начальника радиослужбы наблюдательной станции № 1, не сумевшего уберечь от журналистов запись секретных радиопередач во время испытательного взрыва супербомбы.
«Корпорация смерти» сделала Джеральда Коллена своим героем. Дело дошло до того, что влиятельные телевизионные кампании провели сенсационную передачу из дома умалишенных. Полковник Коллен метался по комнате, перебегая от одной клетки к другой. В клетках беззаботно резвились маленькие зверьки — морские свинки. Комментируя передачу, дежурный врач пояснил радиозрителям, что для медицинского персонала пока остается загадкой странное пристрастие больного к безобидным зверькам — морским свинкам. На экранах телевизоров иногда возникала поразительная картина: полковник Коллен вынимал из кармана небольшое зеркальце и долго и методично что-то стирал со своего лица.
Вы, может быть, спросите о судьбе Чарлза Маккафри? Повидимому, он жив и процветает. Прочтите в «Правде» от 18 августа статью «Хозяева Америки» и вы узнаете о сверхприбылях американских атомно-радарных королей.
Вероятно, Чарлз Маккафри занят и другим делом — ищет парней с крепкими нервами. Но что взять за образец? Может быть, военных преступников из гитлеровского логова. Но и у тех нервы становились тряпками, когда по приговору Суда Народов им накидывали петли на шеи.
…Я стараюсь вызвать в своем воображении облик чудесной девушки Фудзи Ямада. Вот она перед глазами… прильнула к окулярам оптических призм… Как мне понятны муки ее души!
Где она, Фудзи Ямада? Может быть, в это мгновение она дает показания следователям ФБР и комиссии по расследованию антиамериканской деятельности? Может быть, она терпеливо объясняет, почему японские люди с горькой иронией называют себя подопытными «морскими свинками»?