Лето 1923 года стало одним из счастливых периодов в жизни Клер. За эти месяцы она получила то, чего всегда жаждала, – любовную, близкую, но почтительную дружбу человека, которым безмерно восхищалась. Благодаря своей неограниченной свободе она смогла повезти Кристиана в Версаль, в Шартр, в Руан. Он говорил с ней о своей работе, она делилась с ним своими соображениями, которые он чаще всего отвергал – учтиво, но твердо, а иногда и принимал, и в этих случаях Клер с восторженной радостью находила слабые отголоски своих мыслей в монументальной симфонии его творчества: так какой-нибудь витраж, пожертвованный дарительницей храму, приобщает ее к церковным таинствам.

Эдме Реваль, вышедшая замуж за Ларивьера, по-прежнему была близкой подругой Клер, но теперь виделась с ней гораздо реже. Однажды она ей сказала:

– Надеюсь, вы простите меня, Клер, за то, что я вмешиваюсь в вашу личную жизнь. Но мне кажется, вы ведете себя не очень осмотрительно. Вы играете с огнем, дорогая, берегитесь, как бы не обжечь руки. Мне их было бы жаль – они так прекрасны.

– А мне всегда нравился огонь, – ответила Клер, – хотя я по природе своей не склонна воспламеняться. Говорю вам серьезно, Эдме: я не чувствую себя в опасности. Те стороны любви, которые считаются гибельными, меня не интересуют. Брак стал для меня шоком, от которого я оправлялась целых два года. Я ведь рассказывала вам, какой была до свадьбы. У меня под подушкой лежал Мюссе, я мечтала найти мужа, готового читать вместе со мной стихи Верлена, слушать ноктюрны Шопена, гулять со мной рука об руку под луной. Вот как я представляла себе жизнь влюбленных. А любовь, которую открыл мне муж, привела меня в ужас. Конечно, я была не права, но так уж получилось. Альбер это понял и обратился к другой женщине за тем, чего я не могла ему дать. И вот теперь я встретила каким-то чудом, вернее, благодаря вам, Эдме, мою мечту, воплощенную в этом человеке. И я живу этой мечтой, этой чудесной мечтой. Так что же здесь дурного?!

– Ничего, дорогая, если ваши отношения и впредь останутся платоническими. Но, увы, это невозможно.

– Почему?

– Потому что мужчины – это мужчины.

– Кристиан не похож на других мужчин.

– Я в это не верю. Все мужчины одинаковы. Он когда-нибудь говорит с вами о Фанни?

– О своей жене? Да, иногда говорит. Но она не играет никакой роли в его жизни.

– Сейчас уже не играет, но я еще застала то время, когда он любил ее самой что ни на есть земной любовью.

– А какова она собой?

– Красивая крепкая брюнетка, с мускулистыми руками скульптора, более мужеподобная, чем он сам… И знаете, она очень поддерживала Кристиана в те годы, когда издатели отвергали его рукописи. Они жили на деньги Фанни от продажи ее скульптур. До войны я навещала супругов Менетрие; они жили в Альпах, в маленьком шале, которое Фанни превратила в настоящую обитель поэта. Каждое утро Менетрие находил на столе свои любимые мед и молоко, цветы и книги. Когда она носила его ребенка, то не прекращала работать почти до самых родов. Ну а потом, конечно, все пошло хуже. Кристиан достиг успеха, его начали осаждать женщины, он соблазнился пением сирен и захотел большей свободы. Он по-прежнему был очень привязан к Фанни, восхищался ее талантом, хранил ей верность как художнику, но пренебрегал как женщиной. Фанни это возмутило, но он ответил ей очень любопытным письмом – в свое время она мне его показывала, – где утверждал, что «его творчество требует постоянного поклонения через любовь». Очень удобная формулировка – только неубедительная для жены, которой пришлось самой растить их ребенка.

Помолчав, Клер сказала:

– Ну и что же? Если вдуматься, он был прав. Для художника творчество важнее реальной жизни.

– Возможно, – ответила Эдме, – но именно поэтому женщинам лучше не вверять свою жизнь художникам.

– Да, нужно не вверять художнику свою жизнь, а стараться украсить его собственную. Что в этом дурного? – спросила Клер.

– О, я не говорю, что это дурно!

После этого разговора в отношениях Клер и Эдме наступило некоторое охлаждение. Близилось лето, и Клер составила план – впрочем, трудновыполнимый – на месяц увезти Кристиана Менетрие на мыс Фреэль. Ларрак объявил жене, что в августе намерен отправиться в круиз вместе с супругами Верье; она ничего не возразила, в глубине души порадовавшись этому, и ответила только, что сама не поедет. Именно этого Ларрак хотел и ожидал. Итак, Клер была свободна, но она понимала, что не может жить одна, если не считать ребенка и его няни, с посторонним мужчиной в доме, принадлежащем ее мужу. Так кого же пригласить для компании? Может быть, Сибиллу? Клер попыталась ее уговорить, но получила отказ.

– Пойми меня, лапочка, – ответила Сибилла, – я просто обязана провести отпуск вместе с Роже, а он не может бросить завод одновременно с патроном. И значит, мы будем отдыхать только в сентябре. А потом, составлять компанию поэту, знаешь ли, не в моем вкусе. Я охотно верю, что Менетрие, как ты говоришь, настоящий гений и все такое, но, когда он пронизывает меня своими глазищами, я просто теряю дар речи. По-моему, я его раздражаю, и, честно говоря, он меня – тоже. Да-да, Мелизанда, и не надо возмущаться. Я человек простой – что думаю, то и говорю. И кроме того, что ты моя кузина, ты еще и жена патрона, поэтому Роже не потерпит, чтобы я служила тебе прикрытием. О, конечно, я прекрасно знаю, что адюльтер – не твоя стихия. Но мужчины не очень-то верят в невинность таких отношений, и Роже, конечно, не позволит мне… Так что – нет и нет! Надеюсь, ты не обидишься?

Тогда Клер предложила поселиться в одном крыле дома супругам Ларивьер. Но Эдме тоже отказалась:

– Это будет наше первое совместное лето и в каком-то смысле первое свадебное путешествие, ведь после венчания Ларивьеру дали всего неделю отпуска; и, конечно, нам хочется уединения. Вы же знаете Кристиана: он требует к себе особого внимания. Если в доме будут жить две женщины, он сочтет вполне естественным, чтобы они внимали только ему одному, и нам придется слушать только его. Франсуа это будет не очень-то приятно. У меня вполне определенные представления о браке: он должен быть произведением искусства; мне удалось сделать его таковым в первый раз, и я уверена, что добьюсь того же и вторично. Но произведения искусства вызревают только в уединенных местах.

– Я буду оставлять вас наедине сколько угодно, – умоляюще сказала Клер.

– О, вам это не удастся, как бы вы ни старались… Кроме того, вы мне сказали, что намерены поддерживать с Кристианом чисто духовные дружеские отношения. Так вот, поверьте, что ежедневное общение с влюбленной парой отнюдь не благоприятствует этому желанию.

Клер вдруг вспомнила приезд в Сарразак Блеза и Катрин и то беспокойное любопытство, которое ей, еще девочке, внушило выражение «медовый месяц».

– Значит, вы снова сильно влюблены, Эдме?

– Безумно влюблена.

– И это… чувственная любовь?

– Конечно чувственная.

– Как странно! – с легким раздражением сказала Клер. – Я-то была уверена, что женщина может влюбиться только один раз в жизни, если ей вообще суждено найти предмет своей любви. Мне казалось, что женщина предназначена только одному, определенному мужчине. И если ей посчастливилось, как вам, встретить такого в молодости и выйти за него замуж, этот человек оставляет на ней нестираемую печать.

– Это верно, – ответила Эдме, – но не такую, какой вы ее представляете. Вы слишком рассудочно к этому подходите, дорогая. Дайте же себе волю. Это ведь так просто, так естественно…

Женщины не любят признавать себя побежденными. Клер продолжала искать необходимую ей дуэнью, как вдруг ее неожиданно осенило: мисс Бринкер! Разумеется, она могла бы пригласить и мать, но поселить под одной крышей госпожу Форжо и Кристиана Менетрие… нет, это было немыслимо. Приземленное здравомыслие мадам Форжо будет шокировать Кристиана; незаурядный интеллект Кристиана утомит мадам Форжо. А мисс Бринкер, привыкшая к скромной, отшельнической жизни, не станет особенно стеснять их. Она посидит с ними за столом, сразу после этого исчезнет и весь день будет заниматься Альбером-младшим. Клер написала ей. Через три дня пришел ответ: «Когда вы вышли замуж, я была счастлива, что ваша матушка предложила мне жить с ней, но Сарразак – такая глушь, и я очень довольна тем, что увижу Бретань. Мы могли бы гулять с вами вместе, чтобы еще чуточку усовершенствовать ваш английский…»

А госпоже Форжо мисс Бринкер сказала:

– Не правда ли, это странно, что муж Клер отправился в круиз без нее? Ах уж эти мужчины!..

Она не договорила, но в глубине души испытывала некоторое удовлетворение оттого, что действительность подтвердила ее мрачные предсказания. Было решено, что она приедет в Париж к концу июля, а затем отправится на машине вместе с Клер из Версаля на мыс Фреэль.

Когда мисс Бринкер прибыла в Париж, Клер ей сказала:

– Я жду в гости одного из друзей мужа; он приедет второго августа к нам в Бретань. Его зовут Кристиан Менетрие. Вы часто слышали от меня отзывы о его книгах. Я предложила ему остановиться у нас, чтобы он мог спокойно работать.

– What? – воскликнула мисс Бринкер. – Do you mean to say he’ll stop sereval days?[87] Он приедет на мыс Фреэль и будет там жить вместе с нами?

– Да, и проживет столько, сколько захочет. Я думаю, весь месяц.

– Really? – спросила мисс Бринкер. – Don’t you fear people will start gossiping about you?[88]

– Меня мало волнует, что скажут люди, – ответила Клер. – Главное, чтобы моя совесть была спокойна.