На следующее утро Клер позвонила Эдме. Предлогом для разговора была выставка, которую они хотели посетить вместе, однако Эдме догадалась, что Клер не терпится узнать, какое мнение о ней высказал Кристиан Менетрие.

– Не волнуйтесь, дорогая! Он был просто в восторге. Погодите-ка, сейчас я вспомню, в каких типично «кристиановских» выражениях он отзывался о вас. Сначала он сказал: «Она похожа на драгоценную гладкую вазу». А потом, в какой-то момент, добавил: «Это морская дева».

– Почему же «морская»? Я вовсе не морская. Скорее уж лунная. Но я нашла его очень привлекательным. И мне хотелось бы еще раз увидеться с ним. Как вы полагаете, он придет ко мне, если я его приглашу?

– Нет – если это будет ужин на двадцать персон или чай на сто пятьдесят. Да – если вы будете одна, тогда он с радостью примет приглашение.

– Одна… Это сложно – ведь мы с ним едва знакомы. Но я могла бы пригласить его как-нибудь в воскресенье пообедать с вами и со мной. По выходным Альбер ездит на охоту или играет в гольф.

– О, тогда он наверняка согласится… если еще будет в Париже, ведь Кристиан – это блуждающий огонек: он появляется, чтобы сверкнуть и через миг исчезнуть, и его уже не найти – разве что в Риме или Стокгольме.

– А куда можно ему написать?

– Ну, покамест он живет у одной шведской дамы, госпожи Хальштадт, которая предоставила ему две комнаты в своей квартире на улице Жакоб, сорок три.

Клер отправила Менетрие короткое письмецо (разорвав предварительно три черновика), в котором приглашала его пообедать втроем, с ней и с Эдме, на авеню Габриэль в следующее воскресенье. В последний момент, посоветовавшись с Эдме, она позвала и Ларивьера, который очень хотел познакомиться с Менетрие, поскольку давно уже восхищался его сочинениями. Она сама тщательно составила меню и заказала цветы, к великому изумлению мажордома Оноре, которому всегда предоставляла полную свободу действий.

– Мед? – переспросил он, донельзя шокированный. – Мадам желает, чтобы на столе в течение всего обеда был мед? И вдобавок этот господин пьет молоко? Молоко!.. Впрочем, как мадам будет угодно.

– Накройте в маленькой столовой, Оноре. И поставьте на стол красные розы.

Оноре поднял брови в знак немого порицания хозяйки, вторгшейся в его епархию:

– Как будет угодно мадам.

Обед прошел удачно. Ларивьер и Эдме, уже встречавшиеся прежде, завязали между собой приватную дружескую беседу, так что Клер оказалась вовлеченной в диалог с Менетрие и с радостью констатировала, что говорит свободно, с неожиданным воодушевлением, о вещах, которыми не смогла бы поделиться ни с кем другим. Она описала ему свое детство, комнатку в башне, смерть огня и его последний всполох, освещавший «Жанну д’Арк на костре». Он слушал ее с терпеливым интересом, свойственным любому писателю, незаметно побуждая высказывать все более сокровенные признания, доселе таившиеся в самой глубине ее сердца. Внезапно раздался голос Эдме:

– Кристиан, вы не заметили, что уже пять часов?

– Не может быть! – воскликнул он, вставая. – А ведь я обещал добрейшей госпоже Хальштадт сопровождать ее на концерт! Ну что ж, тем хуже. Я ни о чем не жалею.

– Я тоже, – сказала Клер.

– И я тоже, – повторил за ней Ларивьер.

Он еще ненадолго остался с Клер после ухода Эдме Реваль и Менетрие.

– Ну что? – спросила Клер. – Каковы ваши впечатления?

– Она очаровательна! Такое удивительное сочетание серьезности и простоты.

Клер расхохоталась:

– Ну и ну! Я вас спросила, что вы думаете о Менетрие, а вы мне толкуете про Эдме. Уж не влюбились ли вы, Франсуа?

Он улыбнулся:

– Я и не думал, что это еще возможно, но если судить по симптомам, то – да, я сегодня почувствовал нечто близкое к любви. А Менетрие?.. Я нахожу его интересным, оригинальным, отчасти комедиантом, отчасти педантом, притом очень довольным собой – на что, впрочем, у него есть множество веских причин.

– Да вы с ним и словом не перемолвились, – возразила Клер. – Он вовсе не комедиант и не самодоволен; это скромный и сдержанный человек, но в нем есть что-то детское, совершенно очаровательное.

– Прекрасно, прекрасно, Клер! – со смехом сказал Франсуа. – Давайте не будем больше говорить о наших идолах, вашем и моем.

– О, я, уж конечно, не стану порочить перед вами Эдме, она моя лучшая подруга.

– А как у вас с патроном? Все хорошо? Вы больше не ссоритесь?

– Нет, я оставила его в покое. Появляюсь с ним в свете, когда он просит. Выслушиваю его рассуждения о судьбах вселенной, о Франции, о заводах Ларрака, когда он снисходит до монолога передо мной, а потом возвращаюсь в свою скорлупку, где мне всегда хорошо и комфортно.

– Это не похоже на счастье, – сказал Ларивьер.

– Это счастье старой девы, для которого я и создана. До свидания, Франсуа.

Проводив гостя, Клер подошла к своему секретеру и нашла там старую, наполовину исписанную тетрадь. Это был ее девичий дневник, который она оставила в Сарразаке, но потом отыскала и привезла в Париж. Открыв тетрадь, она нашла последнюю запись, пропустила одну страницу и начала с чистого листа:

4 марта 1923. – Сегодня у меня впервые обедал Кристиан Менетрие, и я могла бы воскликнуть, как Джульетта: «О, если он женат, / То гроб один мне будет брачным ложем!»[86] Увы, Кристиан женат, а я замужем – что ж, это к лучшему. Мы оба, и он и я, не созданы для плотских утех. Холодная сталь меча между нашими телами принуждает нас обратить невозможную любовь в идеальную дружбу, и это прекрасно! Я с первого же взгляда поняла, что так и будет. С каким трогательным вниманием он слушал и расспрашивал меня! А когда я спросила, не придет ли он ко мне в следующее воскресенье, то ответил:

– Разумеется!

Клер положила тетрадь в ящик, заперла его и спрятала ключ в сумочку. Вечером следующего воскресенья она написала:

11 марта 1923. – Тот же обед, что в прошлое воскресенье: Кристиан, Эдме, Франсуа. Отчего эта пара Эдме – Франсуа – напоминает мне своими отношениями другую пару – Элианта – Филинт из «Мизантропа»? Я ничуть не похожа на Селимену, а Кристиан – на Альцеста. Но Франсуа и Эдме рассудительны и нормальны, тогда как мы… Сегодня Кристиан много рассказывал мне о своей работе. До сих пор я не понимала, почему он всегда пытается выразить свои мысли через мифы, которые часто кажутся мне темными. Так вот, он мне объяснил, что мифы и сказки, по его мнению, суть самые ясные и самые древние мысли человечества.

– Легенду не создают, – сказал он мне, – она сама себя создает. Она исполнена всеми чувствами тех, кто ее полюбил. Искусство бесплодно до тех пор, пока оно не проникнет в самое средоточие людской плоти.

Он рассказал также, что перед тем, как написать «Орфея», думал об «Адонисе». И был приятно удивлен тем, что я хорошо помню историю юного красавца, любимого сразу двумя богинями, Афродитой и Персефоной, растерзанного кабаном и с тех пор проводившего полгода в царстве мертвых и полгода на земле. Кристиану особенно хотелось написать сцену, в которой Афродита летит на помощь Адонису; по пути она задевает куст белых роз, чьи шипы ранят ее до крови, и эта кровь навсегда превращает белые розы в красные. И тут я вспомнила, что в день моей первой встречи с ним оцарапала палец о стебель розы и из ранки сочилась кровь. Неужели это предзнаменование? Как мне хотелось бы сочинить сонет, кончающийся такой строчкой: «Те розы багрянцем окрасила кровь Афродиты…» Но теперь, когда я знакома с настоящим поэтом, я уже не осмелюсь написать ни одного стиха.

18 марта 1923. – Франсуа и Эдме отменили свой приход в последний момент, и я осталась наедине с Кристианом. Никакого стеснения. Я даже осмелилась показать ему несколько моих детских сонетов. Разумеется, он нашел их неумелыми, однако извлек из них удивительные откровения о моем характере. И снова забыл о времени, просидев у меня так поздно, что его застал Альбер, вернувшийся с гольфа. Сначала я испугалась, но их встреча прошла очень хорошо. Или, вернее, вполне благополучно. Изысканная учтивость Кристиана способна развеять любую неловкость. Альбер, очень довольный тем, что нашел нового слушателя, рассказал ему о том, как он начинал, и произвел передел Европы с помощью своих любимых пунктов: «Первое… Второе… Третье…» Кристиан терпеливо выслушал его, но отказался от приглашения к ужину. После его ухода Альбер сказал:

– Очень милый молодой человек. Кажется, ему понравилось то, что я говорил. Он наверняка был удивлен тем, что человек действия может быть при этом и мыслящей личностью.

Если выражаться в стиле моего мужа, я даже вздрогнула – Первое: оттого, что попыталась представить, какое впечатление на самом деле произвел Альбер на Кристиана, и Второе: оттого, что так строго сужу Альбера. Я знаю, это несправедливо, ведь Альбер – выдающийся человек в своей сфере, и нелепо требовать от него, чтобы он уподобился Менетрие.

22 марта 1923. – Съездила в Версаль, одна, чтобы приказать садовнику посадить в этом году красные розы в розарии.

– Но у нас и так уже есть «Crismson Rambler» и «Mme Norbert Le Vasseur», – хмуро возразил Арсен.

– Да, но я хочу еще большие красные розы, бархатистые, винного цвета.

Арсен явно дивился моему неожиданному интересу к саду. Глядел на меня мрачно и строптиво.

25 марта 1923. – Франсуа и Эдме пришли к нам, чтобы объявить о своей скорой свадьбе! Какая любопытная история! Они оба выглядят такими счастливыми. Кристиан попросил меня показать ему моего сына: в «Альцесте» он хочет написать сцену, где Альцест в последний раз обнимет своих детей.

– Лучше посмотрите на моих, – предложила Эдме. – Они постарше.

Но я все-таки повела Кристиана к Альберу-младшему. Бедный мальчик, которым я никогда не интересуюсь, был поражен тем, что стал вдруг предметом такого внимания. Зато его няня держалась сухо и неприветливо. Иногда мне кажется, что близость Кристиана способна растопить тот холод в моем сердце, от которого я так страдаю. И может быть, на этом кусте снова расцветут розы. Белые или красные?