Тишка любил эти предвечерние часы, когда пламя в печке-лежанке уже вовсю гудело и когда плита накалялась до такой степени, что на неё можно было бросать тонкие, подсоленные с обеих сторон кружочки истекающей крахмальным соком картошки. Они мгновенно схватывались коричневым налётом загара, а Тишка, чтоб картофельные ломтики не обугливались, переворачивал их ножом, как оладьи на сковороде, и, не допекая, похрустывающими, жгущимися, один за другим отправлял в рот. Это было ни с чем не сравнимое наслаждение.

— Тишка, — не выдерживала мать, — ну что за дурная привычка? Надымил, будто в столовой. Неужели оголодал до такой степени, что и ужина не дождаться?

— Мамка, как ты не понимаешь… Вкусно же, — оправдывался, как всегда, Тишка, и, как всегда, отец заступался за него:

— Мать, а чего тут такого? Нравится человеку — пускай ест…

— Да ведь желудок испортит, сырую ест.

Отец смеялся:

— В сырой витаминов больше.

И Тишка был признателен ему за эту, хоть и пустячную, но поддержку.

Правда, в последнее время отец стал использовать «картофельные» часы для душещипательных бесед и экзаменов. То его ударит в разглагольствования о международной обстановке, то в наставления об охране границ, то в проверку Тишкиных познаний в области математики или русского языка.

Вот тогда Тишка быстрёхонько сворачивал свою кухню и убегал за водой к колодцу, а то ведь отца не переговоришь. Он закончил школу давно, но у него была цепкая память, она сохранила чуть ли не все правила из учебников, какие отцу доводилось держать в руках.

— А ну, Тишка, скажи, когда пишется разделительный твёрдый знак?

Тишка мучился и краснел, зная, что, если он ответит даже и правильно, отца это не остановит, он задаст новый вопрос.

— Так… Так… А какой падеж за каким стоит? Знаешь? Ну, начинаем проверку… Перечисляй… Именительный… Дальше?

— Родительный…

— Правильно. А за ним?

Услышав, что экзаменатор коснулся знакомой для неё темы, из кухни выскакивала мать.

Тишка, да просто же, — начинала она. — Я тебе стишок подскажу, ты сразу все падежи запомнишь.

Отец хмурился, что мать помешала ему, но та не обращала на него никакого внимания:

— Иван родил девчонку — велел тащить пелёнку… — радостно улыбаясь, сообщала она. — По первым буквам никогда не спутаешься: Иван — именительный, родил — родительный, девчонку — дательный…

— Брунда какая-то, — не соглашался отец. — «Иван родил девчонку». Да этого же не может быть… У нас жизненней был стишок… Иван родной, дай Ванюше табаку понюшать.

— Чего-чего? — вздымала мать руки к потолку. — По-ню-шать? Это что за слово такое?

— Да для рифмы же, — сердился отец. — Ванюша — понюшать… Главное-то в первых буквах…

— Ага, — торжествовала мать. — У тебя — в первых, а у меня, выходит, — в последних?

Меж ними начиналась незлобивая, лёгкая перебранка, и Тишка незамеченным выскальзывал на улицу.

— Иван родил девчонку — велел тащить пелёнку, — кричал он обрадованно, полной грудью вбирая в себя морозный воздух. В самом деле, с помощью стишка падежи запомнить нетрудно: именительный, родительный, дательный…

— Иван родной, дай Ванюше табаку понюшать…

Тоже всё очень просто. Но почему отец цепляется за слово «понюшать»? Ведь вполне можно зарифмовать и правильное:

— Иван родной, дай Ванюхе табаку понюхать…

Вот так-то. Тишка даже без помощи Люськи Киселёвой с рифмой справился. Как отцу-то не пришла в голову простая мысль «Ванюшу» переправить на «Ванюху»?

Да, что и говорить, отцовские экзамены — штука полезная. Но всё же без них как-то лучше, спокойнее.

На этот раз отца не было дома, и Тишка расположился у плиты вольготно. Намыл поболе картошки, чтоб хватило и для Славика, если он прибежит домой, пока ночь но протопится. Только вряд ли Славик успеет: они всем классом пилили дрова на пекарне и, Славка хвастался, будут работать до звёзд, раскатают все штабеля, до единого брёвнышка.

Мать гремела посудой на кухне, и дым от подгорающей картошки, судя по всему, до неё ещё не дошёл.

Тишка прямо-таки блаженствовал, похрустывая обжигающими ломтиками.

И в это время его слуха достиг шорох. Кто-то в сенях неуверенно шарил рукой по дверям, отыскивая в темноте скобу. Тишка упустил момент, не перевернул побуревший кружочек, и он вспыхнул синим кольцом огня, начадив облако дыму. Пока Тишка суетливо соскребал с раскалённой плиты нагар, кто-то, закутанный шерстяной шалью, переступил порог и старушечьим голосом спросил:

— Есть кто живой?

Мать на кухне не услышала заданного вопроса, а Тишка боязливо смолчал: старуха была похожа на заморское чудище — ни глаз, ни щёк не было видно, торчал один нос, крючковатый и красный, как петушиный гребень.

Старуха оттянула шаль на подбородок, высвободила рот и уже более внятным голосом спросила:

— Кто в доме живой?

Голос показался- Тишке знакомым.

Мать выскочила из-за кухонной занавески и неузнавающе уставилась на старуху.

— Али, Варя, не признаёшь? — спросила старуха. — Ну, так ведь вырядилась я, как пугало огородное…

Она сняла шаль, и Тишка, почему-то холодея душой, догадался, что эта старуха — с Выселков. Та самая, у которой они с Серёжкой Дресвяниным обедали. Что ей понадобилось в Полежаеве?

— Ой, Агафья Васильевна, — всплеснула руками мать, удивившись такой неожиданной гостье. — Какими судьбами к нам?

— Да вот уезжаю к сыну. — Старуха расстегнула на пальто пуговицы и, вытянув вперёд руки, пошла к печке. — Думала, в дороге замёрзну: совсем кровь не греет.

Она увидела у плиты Тишку:

— А ты чего присмирел? Испугался меня? Знамо дело, я бы и сама себя испугалась…

Тишка понял, что старуха сразу узнала его.

— На охоту в наши края больше не ладитесь? — подмигнула она, снимая с головы шаль.

Мать насторожённо взглянула на Тишку.

— На какую охоту? — тревожно спросила она.

Старуха поняла, что сболтнула лишнее.

— А думаю, Варя, и твои мужики слышали, — снова подмигнув Тишке, выкрутилась она, — на Выселках тетеревов развелось столько, что по утрам и берёз в деревне не видно — всплошную тетеревами улеплены. Как головешки торчат.

Мать облегчённо вздохнула:

— Какие из моих мужиков охотники. И ружья в доме не держим.

Она помогла старухе раздеться.

И Тишка охнул: Агафья Васильевна была в том самом сарафане, который Тишка видел во сне — оборкой выше груди перевязан, на подоле цветы вышиты. Не ромашки, не васильки, конечно, а красные и синие крестики, которые издали можно принять и за кошачьи лапки, и за гвоздички, а если поднапрячь воображение, то и за васильки с ромашками. Тишке подобные превращения легко удаются: он, когда подольше смотрит на небо, из облаков вычленяет и бородатые головы, и всадников на белых конях, и диковинные ковры-самолёты.

Мать хотела увести Агафью Васильевну к столу, но старуха потянулась озябшими руками к горячей плите.

— Подожди, Варя, дай отогреться. Всю душу выморозила за дорогу.

Мать посочувствовала ей:

— Ну-ка, как это ты и решилась? Ведь здесь не близко.

— А ещё дальше поеду, Варя, — натянуто улыбнулась старуха. — Иваново-то — не в соседней деревне, а неизвестно и где.

— Ну, поезд довезёт куда хочешь, а тут своими ногами надо было…

— Пошто ногами? — возгордилась старуха, сразу выпрямившись у плиты. — За мной сын приехал на лошади…

Ни мать, ни Тишка ничего не могли понять.

— Из Иванова, что ли, на лошади?

— Да пошто? — в свою очередь удивилась их бестолковости Агафья Васильевна. — У вас в Полежаеве и брал лошадь… У него ведь тут все мужики дружки да приятели, вместе в школе учились… Да ведь они и с твоим Василием из одного класса. Ты али забыла? Коля и тебя знает.

Мать сконфуженно закивала, но Тишка по её глазам понял, что она не вспомнила старухина сына.

— Ну, он ведь давно уехал из дому, — оправдываясь, сказала мать.

— А семилетку закончил — и укатил. Знамо дело, давно, — старуха попыталась высчитать, когда это произошло, но не смогла и махнула рукой. — Я ещё молодая была. Думаю: пускай едет. Чего я своим деткам поперёк дороги буду стоять: силы есть — и без них проживу. А вот — обессилела.

— Ну, ты, Агафья Васильевна, ещё молодец, — подбодрила её мать. — Смотри-ка, разрумянилась, как невеста.

Старуха и в самом деле порозовела, лицо, переняв жар плиты, играло огнём.

— У печки-то я молодец, — тоскливо усмехнулась она. — А через порог переступлю — и от молодца ничего не останется… Теперь уж какой молодец? Гнилое дерево…

Агафья Васильевна упёрла взгляд в стену и, не мигая, смотрела на неё, словно видела на обоях что-то завораживающее, притягивающее к себе.

— Была бы молодец, так никуда не поехала.

Мать, видно, почувствовала, что о молодце брякнула зря, и, виноватясь, сказала:

— Ну, чего уж, Агафья Васильевна, так казниться? Какая жизнь от людей на отшибе? Не жалей ты своих Выселков. Волки и те в них не станут жить.

— Волки-то как раз и станут… Раньше то у меня, а то у Парасьи-Илюшихи выли под окнами, а теперь на одну её будут тоску нагонять.

К Тишке в эту минуту пришло запоздалое раскаяние, что они с Серёжкой, поужинав тогда у Агафьи Васильевны, порасспрашивав о Фёдоре Кирилловиче Поливанове, не поинтересовались, есть ли у Парасьи дрова, наношено ли воды, побежали быстрее домой, расстроенные, что ничего хорошего не узнали. А Парасья в это время тосковала по людям.

— Так она что, одна? — спросил Тишка.

— Парасья-то? — переспросила старуха. — Охотники не придут, так одна.

Агафья Васильевна оценивающе посмотрела на Тишку и, отводя глаза в сторону, сказала:

— Вообще-то и за ней на будущей неделе приедут. И её тогда увезут.

— Вот и хорошо, — облегчённо вздохнула мать.

— А её куда увезут? — недоверчиво спросил Тишка. — К сыну?

— Ну да, к сыну, — кивнула старуха.

— А в какой город-то?

— Да, кажись, к дочке в Шарью.

— Так к сыну или дочке? — настаивал Тишка.

— Да к сыну, к сыну, я же тебе сказала. — Старуха, выпрямившись, оттолкнулась от печки и пошла к столу, подозрительно глядя себе под ноги. — Что это у вас, Варя, все половицы в опилках? Строитесь, что ли?

Мать засмеялась:

— Да не строимся, Агафья Васильевна. Дрова пилим. Ты ехала, так у маслозавода и у пекарни наших пильщиков не встречала?

— Видела школьников.

— Вот оба сына моих… и старший, и этот, — мать кивком головы указала на Тишку, — там и работают… А опилки… Это они на валенках наносили. Никогда по-настоящему ног не обметут. Никак к порядку приучить не могу. Я уж им сколько раз говорила…

Мать корила своих детей не строго, но старуха всё равно вступилась за них:

— Не ругай их, Варя, за это. Они ведь на работе устанут, им и спины не согнуть… До ног ли…

— Да уж какое устанут…

Старуха строго подняла руку, остановила мать.

— Варя, — сказала она с укором, — да ведь охота же им показать, что они работали. Ведь если бы не работали, дак в снегу были, а не в опилках. Ты уж лучше за ними лишний раз подмети, а не бранись. Они же работниками растут, радоваться надо. У них и самолюбие-то твердит: они работали, а ты их за опилки срамить… Они опилков и не замечали, когда к тебе бежали, чтобы похвастаться: сами хлеб зарабатываем! — Старуха неожиданно замолчала, села к столу и опять невидящими глазами уставилась в стену.

— Ну, а где у тебя Николай-то? — спросила мать, отвлекая её от раздумий.

Старуха встряхнула головой, освобождаясь от оцепенения, и, посмотрев на Тишку, сказала, будто и не слышала никакого вопроса:

— У меня бы внуки бегали в опилках-то, дак я бы целыми днями за ними с метёлкой ходила: они пройдут — а я подмету за ними, они пройдут — а я опять подмету…

— Набаловала бы.

— Нет! — не согласилась старуха. — Раз в опилках, то не набаловала бы.

На её лице блуждала задумчивая улыбка.

Старуха вдруг встрепенулась, прислушиваясь к шуму, доносившемуся с улицы. Через двойные рамы проникал в избу напористый перезвон пил.

— Пилят, — обрадованно заключила старуха и повернулась к Тишке. — А ты почему не с ними?

Мать ответила за него:

— Да они по классам… По очереди.

— А-а, — понимающе протянула старуха.

— Для Чили зарабатывают деньги, — пояснила мать. — Не для себя.

Тишка думал, Агафья Васильевна о Чили ничего не знает, но старуха загорелась глазами:

— Я по радио про Чили слыхала… Надо им помогать, надо… — Она обернулась к окну и посмотрела на улицу. — Один раз передавали, что какой-то богатый мужик лошадь загнал. Дак понимаешь, Варя, до чего оголодали люди: ночью ту лошадь подобрали и сварили в котле… Мне бы дак не осмелиться и кусочка не съесть…

— Голод — не тётка, — сказала мать. — Жить захочешь, так и самого чёрта съешь.

— Эдак, Варя, эдак, — кивала головой старуха. — Надо им помогать.

Она опять приникла лбом к оконному стеклу.

— Чего-то не идёт мой Николай, — вздохнула старуха и сама себя успокоила: — Ну дак ведь и понятно: кругом друзья и товарищи, сколь годов не видались… — она протёрла заслезившиеся от напряжения глаза и опять вернулась мыслями к оборванному разговору: — А помогать им надо… Вон у нас Федя Поливанов и воевать за испанцев ездил. Теперь от ран всего скрючило, не приведи господь никому такой хвори… Ну дак ведь в лётчиках был, сколько раз подбивали, ещё хорошо, что совсем не разбился, живым остался… Я его как-то спросила: «Не жалеешь, Федя, что в добровольцы-то вызвался?» — «Нет, — говорит, — Агафья Васильевна. Раны ноют, но зато душа не болит: по совести всё сделано в жизни».

— Вот видишь, Агафья Васильевна, зачем человеку совесть-то даётся, — неожиданно заключила мать, — чтобы он всегда человеком был.

— Эдак, Варя, эдак, — кивнула старуха и разгладила на груди сарафан, красные и синие крестики заиграли на нём гвоздичками и васильками, а жёлтые и белые зацвели ромашками.

И Тишка, как в яви, увидел себя вышедшим из того странного сна, в котором старухи провожали его в Чили, и опять, как и во сне, почувствовал необъяснимый прилив сил. На ум ему снова пришли слова из песни:

От Сантьяго до жаркой пустыни,

Вдоль бескрайних морских берегов,

К счастью тянутся люди простые,

Разорвавшие цепи оков.

Ему хотелось к этой песне добавить свои слова — об Агафье Васильевне, о Парасье, о матери, о полежаевцах, которые, Тишка чувствовал это, понимали не хуже его, что чилийцам нужна серьёзная помощь.

Через двойные рамы окон по-прежнему проникал с улицы перезвон пил.

— Чего-то уж больно долго Коли нету, — вздохнула старуха.

— Да где долго-то? — засмеялась мать. — Ты ещё и отогреться не успела… Придёт. В Полежаеве — не в большом городе, не заблудится.

— Заблудиться-то не заблудится, — согласилась старуха. — А всё равно долго.

Мать скрестила на груди руки:

— Как в Иванове-то станешь его дожидаться? Он ведь, пока работу не закончит, к тебе не ускочит.

Агафья Васильевна вздохнула:

— А вот так и буду, Варя… У окошечка посижу… Да полежу на кровати… Потом опять к окошечку сяду…

— Ну, так ложись и у нас, — спохватилась мать. — Давай на диване тебе постелю — ложись, не стесняйся… У меня, ну-ка, и в уме нет, что ты устала с дороги-то…

— Нет уж, Варя, я дождуся его.

Старухин Коля заявился не вдруг. Варвара Егоровна уже и на стол собрала, и картошки сварила на плите, и груздей принесла из сеней, они уже оттаяли, когда на крыльце зашуршал веник — кто-то обметал с валенок снег.

Агафья Васильевна чутко прислушалась.

— Вот и Коля! — радостно возвестила она.

— А может, наш Иван, — засмеялась мать.

Но Тишка по неуверенной походке определил: идёт не отец.

В сенях был включён свет, но человек, поднимавшийся по лестнице, будто боялся оступиться, будто не доверял надёжности ступенек, ставил ногу настороженно, и шаги получались шаркающими.

Тишка уже представил по этим шагам грузного мужика. Да, судя и по фотографии, которую Тишка видел у Агафьи Васильевны на Выселках, Коля был не из худеньких: стоявший рядом с ним Фёдор Кириллович выглядел совсем пацаном.

Старуха поднялась с лавки навстречу сыну.

Дверь открылась, и Тишка прямо-таки опешил: через порог перевалился маленький мужичок. Старуха, подскочившая к нему, была выше его на пол головы.

— Ко-о-ля, ты где пропа-а-дал-то? — радостно протянула она.

— Ой, мама, теперь хоть перед Фёдором Кирилловичем отчитаюсь. — Мужичок протянул ей навстречу выпяченные ладони. — До мозолей старался.

— Да что такое стряслось-то? — испугалась старуха.

— А ничего не стряслось, — засмеялся мужичок. — Совсем белоручкой стал. Полтора часа за пилу подержался — и мозолей натёр.

— Да где ты хоть был-то? — ещё больше испугалась старуха.

Коля счастливо улыбался:

— Дрова для чилийцев пилил. Или не видишь: мозоли на руках, весь в опилках.

Теперь и Тишка увидел, что опилки въелись Коле не только в валенки, но и в пальто.

— Дак лениво, видно, работал, раз пальто не снимал, — заулыбалась старуха.

— Почему не снимал — снимал. На пальто опилки ветром надуло, — всерьёз отговорился от старухиных наветов Коля. — Ты уж меня, мать, за белоручку хуже, чем я есть, хочешь выдать… А я, может, мозоли-то специально набил, для Фёдора Кирилловича, чтобы похвастаться перед ним: на твоих чилийцев работал!

Тишку насторожило такое заявление — «на твоих чилийцев работал». На каких «твоих»? Они разве Фёдора Кирилловича? Они — чилийские.

Коля снял пальто, повесил его в прихожей на крюк, вбитый в стену, — на него по осеням плети лука вешали, не для одежды он, — и только после этого поздоровался:

— Ну, здравствуйте, полежаевцы. — Он протянул руку Варваре Егоровне. — Я тебя, Варя, на улице и не признал бы. — И тут же засмеялся над своими словами: — О чём говорю: я в седьмом классе учился, ты — в пятом, и с тех пор не виделись. Где тут узнать… Даже фамилию твою девичью позабыл.

— Агафонова, — подсказала мать.

— Ну да, как же! Мне же напоминала мать, — он повернулся к Тишке. — Ну, а ты, значит, Соколов?

Тишка кивнул головой.

— Имя — Тихон? Отчество — Иванович?

Тишка опять кивнул.

Коля крепко пожал ему руку:

— Ну, вот видишь, про тебя всё знаю. Даже то, что ты красный следопыт и интересуешься Фёдором Поливановым.

Старуха суетливо перебила его, заквохтала курицей:

— Иди руки мой. На столе всё остынет. Ишь разболтался.

Тишка благодарно посмотрел на неё, потому что мать после Колиного напоминания о Фёдоре Поливанове недоверчиво покосилась на сына. Но старуха не спасла Тишку от расспросов матери: Варвара Егоровна уже заподозрила неладное.

— Это что у вас за секреты с Тишкой моим? — спросила она у Коли.

— Да какие секреты, — простодушно отозвался тот, готовый рассказать всё как есть. Старуха подтолкнула его в бок локтем. Коля сказал ей «ага» и торопливо добавил: — На Чили оба работаем. Дрова пилим… Вот и все наши секреты.

У Тишки отлегло на душе: сообразил Коля, про Выселки не обмолвился.

— Ну, нет, договаривайте до конца! — не унималась мать. — Какие красные следопыты? При чём тут Фёдор Кириллович?

— Ох, Варя, и невера же ты, — сказал, посмеиваясь, Коля. — Фёдор Поливанов хотя бы при том, что в Иванове в интернациональном детском доме работает… Ну, он вообще-то пенсионер, на общественных началах ходит туда. Воспитательные беседы проводит в чилийской группе, на экскурсии с ними ездит. А теперь вот и они для Чили зарабатывают средства: макулатуру собирают, в пригородный колхоз ездили несколько раз пилить дрова.

— Как? — удивился Тишка, — И они пилят дрова?

Он не мог в это поверить: чилийцы, у которых наверняка сохранились связи с подпольщиками Сантьяго, и пилят дрова? Да как же так? А побег Корвалана? Ой, не оплошали бы…

— Пилят, — не видя, чему тут удивляться, ответил Коля. — Они же понимают, что родине надо помогать.

Ну-у, подумал Тишка, если и чилийцы пилят дрова, то, значит, это и есть самый верный путь для спасения их революции. Они же не бегут домой, а помогают своим отсюда. Видно, так и нужно, у них всё взвешено. Чилийцы знают, что делают.

Тишка облегчённо вздохнул.

Коля стоял рядом с Варварой Егоровной и уже не казался Тишке маленьким. Мужик как мужик, нормального роста.

— Ну, а Фёдор-то Кириллович всё никак не уймётся, — не то спросила, не то похвалила Поливанова мать. — Ведь раны, сказывают, у него болят, еле ходит уже.

— Федя у нас такой! — с гордостью выпалила Агафья Васильевна. — Ему не усидеть, если надо кому-то помогать.

— Да, не усидеть, — подтвердил Коля. — Он ведь испанский язык знает, а чилийцы разговаривают на испанском… Вот и ходит к ним… вместо родного дедушки. Его так дедушкой там и зовут. Как Корвалана.