Выйдя из телефонной будки, Ричард заметил, как испортилась погода. Небо, с утра такое яркое и вдохновляющее, потеряло кондицию и вернулось к своему привычному для Англии состоянию: посерело и стало похожим на старую мокрую кухонную тряпку. Ричард поймал такси и спустя несколько минут оказался у дома Сьюзан.

– Их всех пора депортировать! – бросил водитель, остановив машину.

– А? Кого депортировать, простите? – спросил Ричард, внезапно сообразив, что не слушал таксиста.

– Э-э… – отозвался таксист, тоже сообразив, что его не слушали, – да всех подряд. Нужно избавиться разом от всей этой банды, вот что я вам скажу. А заодно и от их проклятых тритонов, – добавил он.

– Наверное, вы правы, – пробормотал Ричард и поспешно скрылся в доме.

Из-за двери доносились звуки виолончели – медленная, величавая мелодия. Он обрадовался, что Сьюзан играет. Она проявляла потрясающую выдержку и всегда контролировала эмоции при условии, что рядом есть инструмент и она может на нем играть. Ричард заметил странную и удивительную взаимосвязь между Сьюзан и музыкой. Взволнованная или опечаленная, она садилась за виолончель и, предельно сосредоточившись на исполнении какого-нибудь музыкального произведения, обретала бодрость и спокойствие. Однако временами от той же музыки она выходила из себя или теряла присутствие духа.

Стараясь ступать как можно тише, чтобы не помешать ей, Ричард вошел в квартиру.

На цыпочках он пробрался мимо маленькой студии. Дверь была приоткрыта, он остановился, посмотрел на Сьюзан, едва заметно кивнув, чтобы она продолжала играть. Она выглядела бледной и усталой, но все же улыбнулась ему и энергичнее заводила смычком по струнам.

Внезапно солнце, весьма редко отличающееся безупречным выбором момента, решило ненадолго вырваться из обложивших небо серых дождевых облаков и заиграло в ее волосах и на темно-коричневом дереве деки. Ричард смотрел как завороженный. Все потрясения дня вдруг отступили на почтительное расстояние.

Ричард не знал, чья это пьеса. Похоже на Моцарта. Сьюзан вроде говорила, что ей нужно выучить что-то из Моцарта. Он бесшумно прошел в другую комнату, сел на диван и стал слушать.

Наконец мелодия стихла, и спустя минуту в дверях появилась Сьюзан. Она на миг прикрыла глаза, улыбнулась, крепко и трепетно обняла Ричарда, а потом положила на рычаг телефонную трубку. Она всегда ее снимала, когда репетировала.

– Прости, мне нужно было доиграть до конца, – сказала Сьюзан и смахнула с ресниц слезинку. – Как ты, Ричард?

Он пожал плечами и вместо ответа посмотрел на нее растерянным взглядом.

– Не знаю, как я буду жить с этим дальше, – вздохнула она. – Увы. Какой же я была… – Она покачала головой. – Кто мог это сделать?

– Не знаю. Какой-то психопат. По-моему, вряд ли это имеет значение.

– Да, – согласилась Сьюзан. – Ты уже обедал?

– Нет. Ты продолжай играть, а я пока поищу чего-нибудь в холодильнике. За обедом мы все обсудим.

Сьюзан кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Только…

– Что?

– В общем, я не хочу говорить о Гордоне. Пока все не уляжется. Было бы проще, если бы мы с ним были ближе друг другу. А так мне даже неловко, что я почти ничего не чувствую. Поговорить можно, только придется использовать прошедшее время, а это немного…

Сьюзан прижалась к Ричарду ненадолго и тихо вздохнула.

– В холодильнике почти ничего нет, – сказала она. – Йогурт и банка рулетиков из селедки. Можешь открыть. Уверена, если постараешься, у тебя получится. Главное – не уронить на пол и не намазать на селедку джем.

Она обняла его, поцеловала, печально улыбнулась и вновь пошла к инструменту.

Зазвонил телефон, и Ричард снял трубку.

– Алло?

Ответа не последовало, донесся лишь шум, похожий на далекое завывание ветра.

– Алло? – повторил Ричард, немного подождал, пожал плечами и опустил трубку на рычаг.

– Ответили? – крикнула из студии Сьюзан.

– Нет.

– Такое уже случалось пару раз, – сказала она. – Думаю, это какой-то любитель подышать в трубку.

Она продолжила игру.

Ричард пошел в кухню и открыл холодильник. В отличие от Сьюзан он не был ярым приверженцем здорового питания, поэтому обнаруженные там продукты особого восторга у него не вызвали. Он поставил на поднос тарелку с рулетами из селедки, йогурт, рис, положил несколько апельсинов и постарался выкинуть из головы мысль о паре пышных гамбургеров и картошке фри. Еще он нашел бутылку белого вина и вместе с подносом унес ее на маленький обеденный стол.

Вскоре к нему присоединилась Сьюзан. Она вела себя очень спокойно и сдержанно и, немного поев, спросила, что за история случилась у канала.

Ричард недоуменно потряс головой и попробовал объяснить, упомянув о Дирке.

– Как, ты сказал, его зовут? – нахмурившись, спросила Сьюзан, когда он с грехом пополам закончил рассказ.

– Дирк Джентли… э-э… как бы.

– Как бы?

– Ну да, – с тяжелым вздохом отозвался Ричард.

Почему-то как только речь заходила о Дирке, непременно требовалось делать какие-то прозрачные намеки и странные оговорки. Даже на официальном бланке детективного агентства после его имени шел целый перечень таких намеков и оговорок. Ричард достал из кармана лист, на котором давеча пытался привести в порядок мысли.

– Я… – начал он, но тут в дверь позвонили.

Ричард и Сьюзан переглянулись.

– Если это полиция, – сказал Ричард, – тем лучше. Надо скорее с этим покончить.

Сьюзан подошла к двери и сняла трубку домофона.

– Алло?… Кто? – Она нахмурилась, а затем повернулась к Ричарду и посмотрела на него исподлобья. – Поднимайтесь, – неприязненно добавила она и нажала кнопку. – Твой друг, мистер Джентли, – сказала она, вновь сев за стол.

День у электрического монаха выдался на славу, и он радостно пустился галопом. То есть он радостно пришпорил лошадь, а та – безрадостно – пустилась галопом.

Этот мир монаху пришелся по душе. Он в него просто влюбился, хотя не знал, что это за мир и кому он принадлежит. И тем не менее он как нельзя более подходил для того, кто обладает такими исключительными и экстраординарными способностями, как монах.

Его талант оценили. Весь день он только и делал, что подходил к людям, завязывал с ними разговоры, выслушивал их проблемы, а потом тихо произносил три волшебных слова: «Я вам верю».

Эффект неизменно был потрясающим. Не то чтобы в этом мире люди никогда не говорили друг другу эти слова, однако они редко произносили их с той проникновенностью и искренностью, на которую был запрограммирован монах.

В собственном мире его воспринимали как должное. От него требовалось верить и не путаться у людей под ногами. Как только кто-то выступал с новой идеей, вносил предложение или даже придумывал новую религию, его тут же отправляли к монаху. А монах садился, выслушивал, безропотно во все верил, и дальнейший интерес к нему сразу терялся.

Здесь же, в этом в остальном безупречном мире существовала одна-единственная проблема: стоило ему произнести свои волшебные слова, как разговор быстро скатывался к деньгам, а у монаха их, разумеется, не было. Недостаток, который омрачил ряд весьма многообещающих знакомств.

Может, ему удалось бы достать немного денег – но где?

Монах натянул поводья, лошадь моментально и с благодарностью остановилась и принялась пощипывать травку у обочины. Она понятия не имела, зачем понадобился весь этот галоп, он ей был неинтересен. Интересовало ее лишь обилие еды под ногами. И лошадь решила наилучшим образом воспользоваться случаем и как следует перекусить.

Монах пристальным взглядом окинул дорогу. Она о чем-то ему напомнила. Он проскакал немного выше и посмотрел еще раз. Лошадь, остановившись, тотчас вновь принялась за еду.

Да. Монах был здесь минувшей ночью.

Он четко помнил это место. Ну, или почти четко. Во всяком случае, он верил, что четко помнил, а это главное. Вот здесь он брел, совершенно сбитый с толку, а сразу за поворотом, если он не ошибается, стоит какое-то придорожное заведение, где ему удалось залезть в багажник машины, принадлежавшей приятному мужчине – тому самому, что впоследствии так странно среагировал на выстрел в упор.

Может, там ему дадут немного денег? Что ж, сейчас увидим. Он вновь заставил лошадь прервать пирушку и поскакал к заправочной станции.

Там он заметил довольно бесцеремонно припаркованный автомобиль, явно прибывший сюда не с такой прозаической целью, как заливка горючего в топливный бак. Выглядел он чересчур важно, чтобы стоять в сторонке. Остальным желающим заправиться приходилось немало помучиться, пытаясь его обрулить. На белом с синими полосами автомобиле горделиво красовались полицейские эмблемы и мигалки.

У терминала монах спешился, привязал лошадь к бензоколонке, подошел к будке кассира и заглянул внутрь. Там спиной к нему стоял человек в темно-синей униформе и фуражке с козырьком. Пританцовывая, он крутил пальцами в ушах, чем производил сильнейшее впечатление на кассира.

Монах наблюдал за происходящим с благоговейным трепетом. Человек, так проникновенно что-то доказывающий, определенно должен быть богом. Любой приверженец сайентологии удивился бы, насколько легко и непринужденно уверовал в нового бога монах. Он уже хотел было пасть ниц, как человек в униформе обернулся, вышел из будки, заметил монаха и остановился как вкопанный.

Монах сообразил, что бог ожидает от него совершения акта поклонения, и принялся усердно пританцовывать и крутить пальцами в ушах.

Бог пристально посмотрел на него, а затем вдруг грубо схватил, повернул спиной к себе, распластал на капоте и тщательно обыскал на предмет оружия.

Дирк ворвался в квартиру небольшим приземистым торнадо.

– Мисс Вэй! – приветствовал он, схватив Сьюзан за руку и сняв свою несуразную шляпу. – Невыразимо рад знакомству с вами, жаль только, что происходит оно при столь трагических обстоятельствах, поэтому примите мое глубочайшее сочувствие и самые искренние соболезнования. Поверьте, ни за что на свете я не посмел бы явиться к вам в час скорби, если бы не серьезность и значимость вопроса, ради которого я сейчас здесь. Ричард! Я разгадал, в чем фокус. Он просто уникален!

Дирк метнулся через гостиную, сел за обеденный стол и положил перед собой шляпу.

– Тебе придется извинить нас, Дирк… – холодно произнес Ричард.

– Нет, боюсь, это вам придется извинить меня, – возразил Дирк. – Задача решена, и решение поразительное: его мне подсказал семилетний мальчишка на улице. Однако в том, что решение верное, сомнений нет. Ни единого! «И в чем же оно?» – спросите вы, то есть спросили бы, будь у вас шанс ввернуть словечко. Поскольку такого шанса у вас нет, я задам этот вопрос сам и сам же на него отвечу: не скажу, потому что вы мне не поверите. Лучше вместо ответа я вам продемонстрирую наглядно и прямо сейчас.

Будьте уверены, это все объясняет. Объясняет, в чем фокус. Объясняет найденную тобой записку – я должен был сам догадаться, когда услышал о ней, но у меня не хватило ума. Кроме того, это объясняет, каков был отсутствующий третий вопрос, точнее – и в этом суть – каков недостающий первый вопрос!

– Что еще за недостающий вопрос? – Воспользовавшись паузой, Ричард спросил первое, что пришло в голову.

Дирк посмотрел на него как на слабоумного.

– Разумеется, тот, что задал Георг Третий, – сказал он.

– Кому задал?

– Что значит – кому? Профессору! – раздраженно ответил Дирк. – Ты что, меня не слушаешь? Все же очевидно! – воскликнул он и забарабанил пальцами по столу. – Настолько очевидно, что увидеть решение сразу мне помешал сущий пустяк – убеждение, что такое совершенно невозможно! Как говорил Шерлок Холмс, исключите все невозможное, и то, что останется, даже самое невероятное, будет истиной. Тем не менее невозможное исключать я не стану. А сейчас – идем!

– Нет.

– В чем дело? – Дирк сердито посмотрел на Сьюзан, которая неожиданно – по крайней мере неожиданно для него – оказала сопротивление.

– Мистер Джентли, – голос Сьюзан звучал резко и холодно, – зачем вы ввели Ричарда в заблуждение и заставили думать, что его ищет полиция?

Дирк нахмурил брови.

– Его искала полиция, – отозвался он. – И до сих пор ищет.

– Да, но только затем, чтобы опросить! И не в качестве подозреваемого.

Дирк потупил взор.

– Мисс Вэй, – сказал он. – Полицию интересует, кто убил вашего брата. А меня, при всем уважении к вам, – нет. Согласен, вполне возможно, данный вопрос имеет отношение к обстоятельствам дела, но скорее всего это преступление совершил обычный маньяк. Что касается меня, я хотел – и до сих пор очень хочу – узнать, почему Ричард прошлой ночью полез в окно вашей квартиры.

– Я же тебе рассказал почему! – возмутился Ричард.

– Рассказанное тобой лишь подтверждает, что ты сам не осознаешь причин своего поступка. Черт побери, я думал, что достаточно убедительно продемонстрировал тебе это на канале!

Ричард еле сдерживал гнев.

– Я за тобой наблюдал, – продолжил Дирк, – и было совершенно очевидно: ты не понимаешь, какой опасности подвергаешься. Заметив тебя, я сперва подумал, что это безмозглый хулиган решился на первую и, возможно, последнюю в своей жизни кражу. Но ты обернулся, и я узнал тебя, а ты, насколько мне известно, человек умный, рассудительный и сдержанный. Неужели это Ричард Макдафф? Безрассудно рискует сломать себе шею, карабкаясь ночью по водостокам? Мне кажется, столь отчаянный поступок ты мог совершить, только если страшно волновался о чем-то чрезвычайно важном. Как по-вашему, мисс Вэй?

Он внимательно посмотрел на Сьюзан. Та медленно опустилась на стул, в глазах ее сквозила тревога, и Дирк понял, что достиг цели.

– Однако утром ты выглядел абсолютно спокойным и собранным. Привел мне массу разумных возражений, когда я понес вздор о кошке Шрёдингера. Так не ведет себя человек, не далее как сегодня ночью переживший глубокое потрясение и совершивший отчаянный поступок. Сознаюсь, именно в тот момент я решил немного преувеличить грозящую тебе опасность – с той лишь целью, чтобы удержать тебя.

– Это тебе не удалось. Я ушел.

– Ты что-то задумал, однако я знал, что ты вернешься. Приношу глубочайшие извинения, что заставил тебя… э-э… в какой-то степени заблуждаться, но передо мной стоял очень серьезный вопрос, поисками ответа на который полиция не стала бы себя утруждать, а именно: если, карабкаясь ночью по стене, ты был не в себе, то… кто ты? И зачем тебе это понадобилось?

Ричард передернул плечами. Пауза затянулась.

– А с какого боку тут фокусы? – спросил он наконец.

– Чтобы узнать это, нам необходимо сейчас же отправиться в Кембридж.

– Но почему ты так уверен?…

– Это меня беспокоит, – изрек Дирк и помрачнел.

Его словоохотливость вдруг странным образом улетучилась, продолжил он будто против воли:

– Меня очень беспокоит, если я что-то знаю, но не понимаю откуда. Возможно, это тот же самый инстинкт, что помогает поймать мяч на лету, когда ты почти не успеваешь его заметить. А возможно, это еще более глубинный и необъяснимый инстинкт, что позволяет почувствовать, как за тобой следят. Оказывается, столь презираемое мной в других людях легковерие присуще мне тоже, и это величайшее оскорбление для моих умственных способностей. Вспомнить хотя бы ту злосчастную историю с экзаменационными билетами…

Внезапно он опечалился и сник. После нескольких минут мучительных размышлений он заговорил снова:

– Умение умножить два на два и получить четыре – это одно. Умение вычислить квадратный корень из пятисот тридцати девяти целых семи десятых, а заодно найти косинус двадцати семи целых четырехсот тридцати двух тысячных и получить… что бы там ни было – это, согласитесь, совсем другое. А я… Впрочем, сейчас я приведу вам пример.

Он наклонился вперед.

– Ночью я наблюдал, как ты лез в эту квартиру, и понял: что-то идет не так. Сегодня я заставил тебя рассказать все происшедшее до малейших подробностей, и в результате, используя в качестве инструмента лишь свой интеллект, я открыл, возможно, величайший секрет на нашей планете. Клянусь, я не лгу и могу это доказать. Ты должен мне поверить: творится неладное. Нечто ужасное и совершенно возмутительное. Нам необходимо все разузнать. Ты едешь со мной в Кембридж?

Ричард растерянно кивнул.

– Хорошо, – ответил Дирк и указал на стоящую перед Ричардом тарелку: – Что это?

– Маринованная селедка. Хочешь?

– Спасибо, не надо. – Дирк встал и принялся застегивать пальто. – У меня в словаре нет слова «селедка», – добавил он, направляясь к двери и увлекая за собой Ричарда. – Всего хорошего, мисс Вэй. Пожелайте нам удачи.