А. Твардовский. Василий Теркин. Машинопись главы «Дед и баба» с авторской правкой (ГПБ, Ленинград)…

«Василий Теркин» — самое крупное и значительное произведение Александра Трифоновича Твардовского (1910-1971) и одно из самых замечательных произведений литературы периода Великой Отечественной войны 1941 — 1945 гг.

Создание «Книги про бойца» — творческий подвиг поэта, подготовленный всей историей его жизни и творчества. Твардовский родился, провел свое детство и и юные годы в крестьянской семье на Смоленщине. С детства впитал в себя сложившийся в этом приднепровском крае народный дух и нравственное здоровье, основанное на трудовой крестьянской морали. Отец поэта, получивший только трех классное образование, был страстным любителем чтения. Заведенные им в семье чтения вслух стали первой литературной школой будущего поэта.

Ближайшим от деревни Загорье, родины А. Твардовского, крупным городом был Смоленск. В середине 20-х годов он был одним из тех провинциальных центров, где вокруг редакций местных газет ключом била литературная жизнь. Сюда устремлялась деревенская молодежь, тянущаяся к культуре и знаниям.

В 1924 г. молодой селькор А. Твардовский, тогда же вступивший в комсомол, стал посылать в редакции смоленских газет свои первые статьи и стихи. В газете «Смоленская деревня» было напечатано первое стихотворение пятнадцатилетнего поэта — «Новая изба». Здесь же, в смоленских редакциях, Твардовский нашел своего первого литературного наставника — поэта Исаковского. «Михаилу Исаковскому, земляку, а впоследствии другу, я очень многим обязан в своем развитии, — писал впоследствии А. Твардовский. — Он, может быть, единственный из советских поэтов, чье непосредственное влияние я всегда признаю и считаю, что оно было благотворным для меня. В стихах своего земляка, уже известного в наших краях поэта, я увидел, что предметом поэзии может и должна быть окружающая меня жизнь советской деревни, наша непритязательная смоленская природа, собственный мой мир впечатлений, чувств, душевных привязанностей».57

Как и Исаковский, Твардовский принадлежал к тому поколению крестьянских поэтов, которые шли на смену Сергею Есенину. Собственно, Есенин уже предчувствовал такую смену, размышляя о себе в стихотворении «Русь советская» в 1924 г., когда Твардовский создавал свои первые стихотворения:

Принадлежа к этим «другим юношам», Твардовский не испытал значительного влияния этого «последнего поэта деревни», увлечение которым было тогда широко распространенным явлением. Твардовский писал потом о поэзии Есенина: «Я познакомился с ней, будучи жителем деревни, и ее печаль об уходящей, во многом идеализированной деревенской жизни, какою она представлялась поэту за временем, расстоянием и особыми обстоятельствами его биографии, — не могла найти непосредственного отклика в сердцах моего поколения сельской молодежи».59

Отношение юного поэта к молодой деревенской нови было прямо противоположным есенинской тоске и тревоге по поводу исконной деревянной Руси. В этом он опять-таки шел за М. Исаковским: «Главное было в том, что новшества, причудливо и непривычно, а то и вовсе грубо и аляповато вторгавшиеся в жизнь деревни, взламывая ее вековечный уклад, традиции и навыки, отнюдь не отпугивали его, сына старой деревни, но были ему милы и дороги, и он с истинным душевным волнением отмечал их, вводил, так сказать, в поэтический обиход».60

Но, идя за М. Исаковским, молодой поэт обретает собственный голос, не похожий и на голос Исаковского, лирика по преимуществу; Твардовский тяготел к большим эпическим формам.

Такие эпические формы диктовала сама действительность. Коллективизация становится для молодого Твардовского тем, чем Октябрь был для старшего поколения, активизирует его поэтическую работу. Он пишет поэмы «Путь к социализму» (1931) и «Вступление» (1933), а также повесть «Дневник председателя колхоза» (1932). Эти произведения поэта представляют теперь преимущественно биографический интерес, как показательно писательской и гражданской настроенности. Однако уже в этих ранних произведениях Твардовский внес в поэзию новые настроения и новые разговорно-обиходные интонации, так что первая из названных поэм получила благожелательное напутствие Эдуарда Багрицкого, который писал во внутренней рецензии: «Мне кажется, что поэма Твардовского «Путь к социализму» — единственное в настоящее время художественное произведение, в котором актуальная тема дана в настоящем поэтическом освещении. Абсолютная простота ее, разговорный язык, которым она написана, ритмическое разнообразие ее — все это делает поэму весьма понятной массовому читателю. «Путь к социализму» должна быть напечатана, ибо это первый опыт настоящего и серьезного подхода поэта к теме сегодняшнего дня».61

Настоящая и широкая известность пришла к Твардовскому с поэмой «Страна Муравия». Это было первое крупное, самобытное произведение поэта, введшее Твардовского в большую литературу. В 1936 г. поэма была напечатана в Смоленске, в том же году она вышла отдельным изданием в Москве и справедливо считается лучшим поэтическим произведением о великом переломе в деревне.

Уже печатающимся поэтом, когда его «Страна Муравия» изучалась в вузе и в школе, Твардовский получил специальное литературное образование — сначала в Смоленском педагогическом институте, а потом — в Московском институте истории, философии и литературы, из которого в предвоенные годы вышли многие писатели и филологи. Институт он окончил в 1939 г., к самому началу второй мировой войны, когда и над нашей страной собирались предвоенные тучи. Чуткая к показаниям исторического «барометра» муза Твардовского естественно обратилась в это время к военной теме.

«Василий Теркин» — органическая часть цельного творчества А. Твардовского. Через все это творчество проходит общая тема — тема единства судьбы человека, народа и страны. Многие стихотворения военных лет, вошедшие в сборники «Смоленщина» (1943) и «Фронтовая хроника» (1945), по сходству тем и мотивов, по тональности послужили как бы этюдами к большим эпическим полотнам военного времени: «Василий Теркин» и «Дом у дороги».

Военной теме посвящены многие послевоенные стихотворения А. Твардовского, среди которых по меньшей мере два заслуживают особого упоминания: «Я убит подо Ржевом» (1945-1946) и звучащее как реквием «В тот день, когда окончилась война» (1948). Стихотворение «Я убит подо Ржевом» — возможно, отпочкование от «Книги про бойца»: в авторском плане второй части поэмы значилась «песня устами бойца, убитого в первые дни войны» (см. стр. 499).

Жизнь народа на крутых переломах и поворотах его истории (коллективизация, война) — основное содержание творчества Твардовского. Поэт всюду идет по горячим следам современности, а в его «простых и грешных» героях проступают черты характера народа: его простота и трудолюбие, общительность и гуманность, острый ум и меткая речь, неафишируемая готовность к подвигу, духовное здоровье и вера в идеалы социализма. Все эти качества внушают поэту и читателям прочную веру в этот народ, составляют основу того исторического оптимизма, которым просветлена вся поэзия Твардовского. Из всех произведений поэта именно «Василий Теркин», вероятно, полнее всего воплощает в себе эти качества.

Яркие народные характеры привлекают Твардовского и в повести «Печники» (1953-1958), свидетельствующей о больших возможностях поэта также и в жанре художественной прозы.

Большие эпические произведения А. Твардовского — «Страна Муравия», «Василий Теркин», «Дом у дороги», «За далью даль», «Теркин на том свете» — имеют между собой много общего. Их отличают острота и точность наблюдений, психологизм, непритязательная природная мудрость и народный юмор, лиризм; стих — простой, легкий — создает впечатление необыкновенной и, можно сказать, вовсе не стихотворной естественности выразительной разговорной речи. Несмотря на актуальность, иногда злободневность тематики — ничего нарочитого. Поэту свойствен серьезный — мудрый и сдержанный, литературно-художественный, а не газетнокампанейский подход к теме. События эпохального значения показываются в рамках наблюдений и опыта крестьянина-единоличника Никиты Моргунка («Страна Муравия»), боевых действий местного значения и быта воинского подразделения, где служит Теркин; в поэме «Дом у дороги» судьба всей смоленской земли в военное лихолетье показана на примере одной семьи Анны и Андрея Сивцовых. Послевоенная поэма «За далью даль» — серия лирических картин с медитациями о значительных событиях и процессах народной жизни, наблюдаемых поэтом в его путешествии по стране.

* * *

Довоенные «Страна Муравия» и сборники лирических стихотворений Твардовского — «Дорога» (1938), «Сельская хроника» (1939), «Загорье» (1941) — посвящены преимущественно сельской теме.

Но все настойчивее и чаще жизнь в эти предвоенные годы обращает поэта к военной тематике. В сентябре 1939 г. он участвует в освободительном походе в Западную Белоруссию, затем — в непродолжительной, «незнаменитой» (по выражению самого поэта),62 но крайне суровой и трудной войне с Финляндией зимой 1939-1940 гг.

В деревне Грязи Звенигородского района, где Твардовский поселился с семьей на даче, 22 июня 1941 г., около 4 часов дня он узнал о войне и в тот же день «ушел на станцию и в переполненном поезде Звенигородской ветки поехал в Москву — являться по начальству».63

С первых дней и до конца Великой Отечественной войны, как и многие другие писатели и поэты, Твардовский находился на фронте; летом 1941 г. исколесил всю Украину, а потом вместе с армией шел от Москвы и закончил войну в Кенигсберге. На собственном опыте поэт познал все тяготы войны. Работа над «Василием Теркиным» была им уже начата в промежутке между войнами, но прервана началом большой войны и возобновлена только в июне 1942 г. Однако многие стихотворения Твардовского начального периода войны: «Бойцу Южного фронта», «Баллада о товарище», «Партизанам Смоленщины» — проникновенное обращение к плененной врагом земле — стали как бы этюдами к эпизодам и и главам будущей «Книги про бойца».

Война стала великим испытанием всех народных сил, а вместе с тем и писательских талантов. Души советских людей на фронте и в тылу в это трудное время особенно потянулись к поэзии, и она чутко отвечала на эту потребность. «Песня смелых», появившаяся в печати едва ли не в первый же день войны, «Землянка» А. Сурнова; «Киров с нами» Н. Тихонова, «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…» и «Жди меня» К. Симонова; стихи и поэмы О. Берггольц, В. Гусева, песни М. Исаковского воодушевляли людей на воинские и трудовые подвиги для победы над заклятым врагом — германским фашизмом.

В этом хоре одно из первых мест принадлежит поэзии А. Твардовского, и «Василий Теркин» — величайший литературный памятник этому беспримерному на протяжении всей истории нашей страны подвигу народа.

Еще во время финской кампании к поэту пришло ощущение великой трудности войны и ее трагизма. Находясь в положении «писателя с двумя шпалами», которое «не выслужено (не то слово)», — Твардовский то и дело ставил себя на место рядового красноармейца и испытывал «чувство прямо-таки нежности ко всем этим людям», из которых многим «не возвратиться домой».64 На одном из митингов перед решительным наступлением на сильно укрепленную полосу дотов «линии Маннергейма» поэт сказал «несколько не казенных и, может быть, не уставных слов о том, что родина знает, какие подвиги совершают бойцы и какие видят они трудности». Во время этого выступления «несколько сидевших в полутьме землянки бородатых (щетина) людей плакали — нервы у всех были в перенапряжении. Люди только вчера вернулись «оттуда» и знали, что нужно идти обратно туда, знали, что вряд ли кому вернуться».65

У поэта возникло непреодолимое желание «высказаться как следует» по поводу этой войны, создать о ней большое эпическое произведение: «Я как бы обижен за фронт и людей. Как это все могут жить, как жили, интересоваться, чем интересовались, когда они должны же знать, какая это была война, сколько тысяч людей <…> заглянули в ее жуткие глаза, пережили ни с чем не сравнимое и никогда об этом не расскажут <…> Жизнь больше войны. <…> Но я только тогда смогу вновь в полную меру сердца волноваться всем тем, чем волновался прежде <…>, когда выпишусь, выскажусь как следует на темы финляндского похода».66 Это писалось 3 апреля 1940 г., спустя полмесяца после окончания войны 1939-1940 гг.

После этой «малой войны», задумывая «Василия Теркина», Твардовский писал: «Я чувствую, что армия для меня будет такой же дорогой темой, как и тема переустройства жизни в деревне, ее люди мне так же дороги, как и люди колхозной деревни, да потом ведь это же в большинстве те же люди.

Задача — проникнуть в их духовный внутренний мир, почувствовать их как свое поколение (писатель — ровесник любому поколению). Их детство, отрочество, юность прошли в условиях Советской власти, в заводских школах, в колхозной деревне, в советских вузах. Их сознание формировалось под воздействием, между прочим, и нашей литературы».67

Демократическая муза Твардовского, как и в других случаях, нашла простого героя. Василий Теркин — рядовой советский боец. Это — обобщающий, собирательный образ советского солдата, или — еще шире — вообще русского человека; фигура, символизирующая народ на войне. В этом образе-символе дана и вся Советская Армия, а в поединке Теркина с немцем-разведчиком символически отображена вся великая битва советского народа с фашизмом в войне 1941-1945 гг. Об индивидуально-личной биографии и судьбе героя и даже о его специфических внешних приметах не говорится почти ничего, образ максимально обобщен, символизирован — как Неизвестный солдат. Теркин, «большой охотник жить лет до девяноста», — солдат только по необходимости, а в сущности — сугубо гражданский и мирный человек («из запаса рядовой»), обычная жизнь которого нарушена, прервана войной, как стихийным бедствием. Поэтому для него и война — «работа», продолжение его обычной жизни, что можно сказать обо всем советском народе. Все качества Теркина подчеркиваются как черты народные и типичные. Теркин — национальный тип. Он — рядовой боец (и притом — «обыкновенный», обобщенный, с ничем не примечательной внешностью), хотя может в случае надобности принять на себя обязанности командира, и это — глубоко симптоматично и символично: Теркин — воплощение солдатской массы, вынесшей на себе всю тяжесть войны. В нем автор избегал индивидуализации; приметы героя общи, свойственны многим. Твардовский отказался от первоначального плана изобразить экстравагантное пребывание Теркина за линией фронта или вывести его в офицеры, хотя этот сюжетный ход, как закономерный, подсказывался автору и некоторыми читателями.

Не случайно и то, что Теркин — солдат-пехотинец. «В нем — пафос пехоты, войска, самого близкого к земле, к холоду, к огню и смерти», — писал А. Твардовский при самом начале своего замысла.68

В то же время Теркин не безжизненный символ, а яркая личность, живущая на страницах поэмы конкретной жизнью.

Теркин — широкая, жизнерадостная, добродушногуманная русская натура, «щедрое сердце», «помочь любитель», человек с открытой душой, соединение душевности и благородства, брызжущего остроумия и веселости, естественности и природной сметливости, мудрости — с выдержкой и терпением, жизнестойкостью, смелостью (но — не до безрассудства!), высокоразвитым чувством воинского долга, ответственности, скромной готовностью к подвигу.

Патриотическое чувство — основа всех этих свойств Теркина, его героического поведения.

По явному недоразумению некоторые критики заносили Теркина в разряд традиционных героев русских сказок и Платонов Каратаевых. Чувства солдатского и гражданского долга в герое Твардовского имеют вполне сознательный характер, воспитаны революцией и строительством новой жизни. Теркин, как советский солдат, знает, что он «в ответе» за родину «и за все на свете», понимает всемирно-историческое, международное значение борьбы с фашизмом, освободительную миссию Советской Армии:

Советская сущность Теркина совершенно ясна. До революции такой герой был бы невозможен.

Теркин — это прежде всего простой человек; все его качества — естественные, природные. Во всех своих проявлениях он поэтому очень конкретен. Конкретен его патриотизм, который проявляется у него в любви к своей родине — России, которую, по его убеждению, необходимо беречь пуще всего святого (глава «О потере»), в заботливом отношении к боевым товарищам и ко всем советским людям, в щемящем чувстве нежной любви к «малой родине» — к родному Смоленскому краю, захваченному и разграбленному врагом, вероломно нарушившим мирную жизнь народа. Его «политбеседа» также вполне конкретна и заключается в призыве не унывать, а главное — в наглядном, живом примере собственного поведения и действия.

Теркин прост, но вовсе не простоват, не беден духовно. От природы ему свойственна тончайшая душевная чуткость и деликатность — «высшая интеллигентность сердца», как выразился критик А. В. Македонов.69 Его жизнелюбие, феерическая талантливость, широта, доброта, щедрость отдачи и умение быть «от скуки на все руки» — качества, необходимые всем в тягчайшей боевой обстановке, особенно ярко показаны в главе «Бой в болоте», где Теркин особенно «в ударе».

Самая фамилия героя выбрана не случайно; она — характеристична: «Теркин» — то есть «тертый», бывалый («тертый калач», — говорит народная мудрость).

— пишет и сам автор поэмы.

Теркин удачлив, как герой народной сказки, но эта удачливость неслучайна; она — результат всех прочих его качеств. Теркин, конечно, — необыкновенный, талантливый (стало быть — редкий) человек; но он в то же время впитал в себя лучшие качества всего своего народа. Это подчеркивается заключительными главами книги, где Теркин как-то уже и неотличим от своего окружения: у него появляются двойники («Теркин — Теркин»); невозможно сказать, он ли попался возвращающейся домой русской старухе «по дороге на Берлин»: популярным уже в ту пору и веселым именем Теркина мог в шутку назваться всякий другой солдат; представленный главой «В бане» бывалый солдат — «все равно что Теркин», как восклицает кто-то, но тоже не обязательно он. — «Неслышно, незаметно Теркин влился в человеческое море…», — заключает А. М. Турков.70 И это вполне соответствует общей идее книги и идеалу ее автора. Подобная мысль неизменно сродни Твардовскому. Ведь в сущности приблизительно так же растушеваны Анна и Андрей Сивцовы в конце поэмы «Дом у дороги»; а в статье «Как был написан «Василий Теркин» поэт удовлетворенно замечает по поводу судьбы своей книги, питающей современную полу-фольклорную газетную и эстрадную «стихию»: «Откуда пришел — туда и уходит». В статье о Бунине этот прием находит у Твардовского и прямое программное обоснование как свойство многих лучших произведений литературы: произведения эти, по мысли поэта, «возникнув из живой жизни, <…> в своих концовках стремятся как бы сомкнуться с той же действительностью, откуда вышли, и раствориться в ней, оставляя читателю широкий простор для мысленного продолжения их, для додумывания, «доследования» затронутых в них человеческих судеб, идей и вопросов».71

Книга Твардовского, при всей своей видимой простоте, в полном соответствии со смыслом его высказывания, — произведение высокой смысловой емкости. Как всякое значительное явление искусства, правдиво отражающее действительность, оно отличается богатством, неисчерпаемостью содержания, заставляя читателя снова и снова размышлять о его герое, о жизни.

Помимо Теркина, книга Твардовского «населена» множеством эпизодических лиц: офицеры, солдаты, тепло и правдиво нарисованный генерал, деревенские дед и баба, русская старуха, волею судеб заброшенная вглубь Германии… Почти все они безымянны (исключение составляет только Иван Теркин, да еще — в вариантах поэмы — некий боец Сидоренко и новобранец Иван Савчук). Все они вместе составляют фон, советский народ, морально-политическое единство которого, единство его с армией в те грозовые годы ощущается во многих местах поэмы и определены формулой: «народ — родные души».

Соответственно этому и события изображаются в книге нарочито будничные, неброские, — вроде «боя в болоте» за испепеленный войной, да и без того мало кому известный «населенный пункт Борки», который, однако, имеет свое историческое значение и не будет забыт, когда придет время подводить войне общие итоги.

Книга Твардовского органически срослась со своим временем, и только в такой войне она и могла быть создана. Война была подвигом всего народа, боровшегося за правое дело. Такой она и показана в поэме. Ничего подобного не могла дать (и не дала), например, война 1914-1918 гг. В лучшем случае тогда появлялись лубочные произведения о войне, но большого произведения героического звучания та война не дала. Попытки изобразить в литературе войну серьезно неизбежно приобретали налет официозности и заданности. Существовала и сатирическая литература, разоблачавшая империалистический характер войны. Образчиком такой литературы может служить, к примеру, книжка стихов Клементия Бутковского, полная антивоенных сарказмов, вроде:

Ничего подобного «Теркину» не могла дать литература на Западе. Война 1914-1918 гг. вызвала к жизни сильную и правдивую литературу «потерянного поколения» (Э. Хемингуэй, Р. Олдингтон, Э. М. Ремарк и др.). А. Твардовский знал и ценил ее. Но в «Василии Теркине» нет и следа отчаянных настроений и ущербнопацифистской философии «потерянного поколения», равно как в литературе «потерянного поколения» нет и следа теркинского отнюдь не розового, но тем не менее неколебимого оптимизма. Сознание справедливости этой войны проникло в плоть и кровь автора поэмы и ее героя. В связи с этим приобретает глубочайший смысл проходящий (с некоторыми вариациями) через все произведение постоянный мотив поэмы, почти рефрен

В этом мотиве можно уловить и известную революционную преемственность; исполнено глубокого смысла, что сходный рефрен звучит во всемирно известной «Варшавянке», этой Марсельезе нашего века:

Это — война настоящая, не за славу, не за ордена и медали.

Теркин не получил и медали за финскую войну, но и это его мало беспокоит; несущественным представляется этот факт также и автору.

Поэма Твардовского глубоко нравственна и обладает огромной воспитательной силой. Основа этой нравственности в приверженности «правде сущей», в правдивом изображении беспримерной патриотической схватки трудового народа с бесчеловечным фашизмом за освобождение родины.

Воспитательный потенциал книги, разумеется, не был предметом какой-то особой, специальной заботы автора. Настоящее искусство всегда воспитывает.

Но мысль об этой стороне произведения приходила к Твардовскому с самого начала зарождения его замысла: «Для молодежи это должно быть книжкой, которая делает любовь к армии более земной, конкретной. Даже в нравах армии это может сделать свое дело — разрядить немного то, что в ней есть сухого, безулыбчивого и т. п., не подрывая ничуть священных основ дисциплины».73

Стало общим местом в литературе о Твардовском «Книгу про бойца» называть энциклопедией военной действительности эпохи Великой Отечественной войны. Несмотря на гиперболичность такого определения, — оно справедливо в том же смысле, в каком Белинский называл «Евгения Онегина» энциклопедией русской жизни своего времени. Поэма может служить одним из источников воссоздания фронтовой атмосферы 1941-1945 гг., что могут засвидетельствовать (да и засвидетельствовали уже) бесчисленные ее читатели-фронтовики. Все, что заботит и волнует на войне простого солдата, — от естественного чувства самосохранения, потребности в доброй солдатской пище и тоски по женской ласке до высокой любви к родине и готовности к подвигу — получило здесь свое отражение.

С самого начала, буквально с первых стихов автор вводит нас в быт, в будни войны:

Война показана не с птичьего полета и не в глобальном своем масштабе, а такой, какой она предстает обыкновенному ее труженику — рядовому солдату-пехотинцу. На каждой странице поражает наблюдательность автора, зоркость его художнического взгляда и мастерство передачи деталей фронтового быта.

Но за деталями быта, за событиями дня никогда не забывается общий ход великой войны, охватившей полсвета, перерезавшей фронтовой линией всю страну.

Эта «энциклопедия» тем более достоверна и ценна, что она документальна, написана очевидцем, участником событий, буквально «с натуры». В высшей степени динамичная эпоха Великой Отечественной войны, на тяжком опыте которой и до сих пор, в течение десятилетий советская литература ставит сложнейшие художественно-философские задачи и раскрывает психологию людей, поставленных в ее неумолимые условия, — была пройдена Твардовским непосредственно на фронте и без всякой временной «дистанции». Публикация первых глав началась в трудное время войны — после летнего отступления наших войск 1942 г. к Волге и к Северному Кавказу. Произведение шло рядом с событиями и автор — с героем, и, создавая первые главы, поэт мог только догадываться о том, как повернутся события в дальнейшем. Если в главе «Генерал» говорится:

— то все это в тот момент так и было: глава эта напечатана во фронтовой газете 23 декабря 1942 г. В этом смысле поэма настолько оперативна, что обгоняет даже сама себя и собственную славу, в себе самой упоминается как поэма («Жили, «Теркина» читали…») и Теркин присутствует в ней не только как герой действительности, но и как герой произведения, приобретшего популярность задолго до своего завершения.

«Слово о полку Игореве», «Война и мир» создавались много времени спустя после изображенных в них битв. Твардовский же шел по горячим следам войны. «Книга про бойца» беспримерным образом рождалась на поле боя, на позициях войны, одновременно с ней, и была закончена вместе с ее окончанием. В этом — непреходящее преимущество Твардовского перед каким угодно талантом, берущимся за военную тему спустя десятилетия. Об этом он с полным основанием говорит в кульминационной главе «На Днепре»:

Это придает особую цену поэме А. Твардовского как непреходящему литературному памятнику своей эпохи, который в этом смысле не может быть превзойден.

Благодаря этому своему качеству, от которого и с течением времени при восприятии поэмы мы не можем отвлечься, — своей исключительной современности, полной синхронности с изображаемым ходом войны, — произведение Твардовского выполняло беспримерную функцию, не сравнимую с судьбой какого бы то ни было другого литературного шедевра: оно основательно послужило войне непосредственно на полях сражений, находилось на вооружении нашей армии, формируя сознание тружеников войны; ободряя их, поддерживая их доблесть, помогая мужественно переносить все трудности, смертельные опасности и невзгоды. Недаром сказано в самом начале поэмы: «Дорог Теркин на войне».

«Теркин» Твардовского, таким образом, буквально сражался в этой войне.

При всем этом «Книга про бойца» — произведение настоящей, большой литературы, глубоко осмысляющее действительность.

О Великой Отечественной войне уже в ее ходе написаны сотни (а может быть и тысячи) различных произведений разнообразных жанров. Но большая их часть забылась вместе с окончанием войны. О поэме Твардовского пишет критик Ю. Г. Буртин: «Сегодня, через много лет после войны — и каких лет! — в ней нельзя найти буквально ни одной строки, которую хотелось бы пропустить или исправить. Далеко не каждая книга выдерживает проверку временем столь блистательно! Более того, лучшие современные книги о войне наследуют и развивают именно «теркинские» традиции демократизма, человечности и правды».74

Всё написанное Твардовским поражает оригинальностью, поэтической свободой, — читаешь ли хрестоматийные «Ленин и печник», «Рассказ танкиста» или лирические стихотворения последних лет жизни.

Творческая свобода — необходимейшее условие и одновременно свойство поэзии Твардовского. «Писал не свободно, — признается он сам себе в 1942 г. по поводу одного заказанного стихотворения, — т. е. так свободно, когда имеешь в виду только читателя и правду, а здесь полубессознательно приходит некий грубый контроль над каждым словом. И рождается полубессознательная же боязнь «залезать». Остается одно желание написать хорошо, а этого, как известно, очень мало, это даже плохо».75

Внутренняя свобода, естественность поэтической речи, без каких бы то ни было натяжек, фальши, без отказа от своей творческой индивидуальности — одно из самых сильных и стойких ощущений от «Василия Теркина» и поэзии Твардовского вообще. Это ощущение было знакомо уже первым читателям «Страны Муравии». К. М. Симонов вспоминает: «Он не обращался к стихам, чтобы рассказать ими о жизни; он обращался к жизни стихами, и делал это так, словно только так и можно было это сделать. Словно никак ловчее и точнее, чем стихами, и невозможно изложить все, к чему бы он ни обращался».76

С этим связано замечательное свойство произведения Твардовского — его необыкновенная, покоряющая правдивость. Принципиальная позиция поэта состояла в том, что нет и не должно быть в литературе тем невозможных, «запретных», немыслимых. Все, что есть в жизни, может и должно получить отражение и в искусстве, а в годы войны, ставившей людей лицом к лицу со смертью, в этом тем более была прямо-таки насущная необходимость. В неполноте изображения, в недостатке жизненной глубины и правды, в робкой оглядке («что можно, что нельзя») усматривал Твардовский губительный для литературы изъян и тяжкий грех недоверия к читателю, лишающий книгу воздействия на его душу. Не в иллюстрировании уже выдвинутых положений, а в честном и смелом выступлении с партийных позиций со своими наблюдениями, соображениями и выводами видел автор «Василия Теркина» единственно правильное и плодотворное осуществление принципа партийности и ответственности литературы.

Этой позиции, в сущности, Твардовский держался всегда, а не только в поэмах «За далью даль» и «Теркин на том свете». Она и принесла поэту настоящий литературный успех. Уже в «Стране Муравии» жизнь воплотилась во всем ее кипении и со всей сложностью. Все темы — желанные и нежеланные — находят свое естественное для серьезной литературы художественное воплощение в стихотворениях, поэмах, в рассказах и очерках Твардовского.

Все это тем более относится к произведению о таком сложном, противоречивом, героическом и одновременно жестоком явлении, как война, да еще такая невиданная в истории по своим масштабам и жертвам, как Великая Отечественная. «Если не ошибаюсь, Суворову принадлежат слова о том, — говорит Твардовский, — что солдат гордится не только своими подвигами в бою, но и теми лишениями, что он перенес на походе».77 Лукаво сглаживая противоречия, умалчивая о трудностях и лишениях, писатель, по убеждению Твардовского, ущемляет законное горделивое чувство человека, прошедшего сквозь войну.

В самом начале «Книги про бойца» не случайно помещена поэтическая декларация жизненной необходимости «правды сущей» — этого главного эстетического принципа А. Твардовского:

Книга, действительно, написана «бестрепетно в лицо глядя всякой правде», как сказано в главе «О любви».

читаем еще в заключительной главке поэмы.

Это — разговор о войне откровенный, серьезный. Показана ее святая справедливость и ее героика, но показан и ее трагизм. Срывающиеся переправы, неудачи в бою, тоскливое чувство беззащитности под минометным огнем в условиях топкого болота, состояние внезапно осознанного полного одиночества солдата, узнавшего о гибели всех его родных и близких… Немногие произведения о войне с такой убедительностью и силой передают всю моральную и физическую тяжесть военной страды.

Тема постоянной смертельной опасности и смерти на войне возникает в поэме неоднократно; читая, никогда не забываешь memento mori, — замечает критик Н. Вильям-Вильмонт.

— Эти слова глубоко впечатляют своей беспощадной, жуткой правдивостью. Потрясает сознание изображение того, как

Или размышление о том, как не тает снег в глазницах погибших, которым еще выписывается продовольственный паек, как живым, и письма которых, собственноручно ими писанные при жизни, еще идут к ним домой с жутким, механическим безразличием к их судьбе — «не быстрей» в «не тише»…

Смерть на войне показана как дело обыкновенное и даже весьма вероятное:

Есть целая глава о Смерти и о совсем, кажется, обойденной литературой невеселой работе фронтовой похоронной команды.

Правдиво передает поэт всю незащищенность «обшитого кожей тонкой» человека от этой смертельной опасности:

С этой опасностью не может не считаться какой бы то ни было живой человек. Он

Ощущение страха в бою, подавляемое волей, — закономерность, инстинкт, «сила», присущая также и опытным бойцам, выносящая человека «уцелевшим из огня»:

Острого ощущения страха на войне, правдиво воссозданного в искусстве Гаршиным и Толстым, в советской поэзии едва ли не первым коснулся именно А. Твардовский. «Русский Чудо-человек» убедительно показан им как «святой и грешный» — как у Достоевского, как в «Войне и мире» Толстого. Кажется, ни в каком другом произведении о Великой Отечественной войне невозможно встретить понимающе-теплое упоминание о ветеране ее — в «пивнушке»:

Все это — не ради оригинальничания или озорства. Одно благодушно-бодряческое настроение, на которое в произведении о войне нетрудно было бы сбиться, не давало столь эффективного и полного художнического исследования событий — войны, человека на войне.

Эта беспощадная правда сочетается у Твардовского с самым горячим патриотизмом и с самой высокой, неподдельной гражданственностью. Верой в победу, бодростью и оптимизмом буквально светятся даже те главы, которые были созданы и напечатаны в самый разгар войны, в тягчайший 1942 и в 1943 г. Книга исполнена жизнеутверждающей силы, и при всем том, что сказано выше о теме смерти и страха смерти, — прав также и сержант Вавилов, в письме которого сказано: «Поэма Твардовского учит забыть о смерти, выбросить ее из головы».78

Но все эти чувства здесь, как и во всем творчестве Твардовского, — скромные, некрикливые, лишенные того, что сам поэт называл «дежурной патетикой» и «лозунговой «словесностью».79

Ничего показного, внешне эффектного, декоративно-плакатного. И в то же время все основывается на высочайшей патриотической идее.

Неоднократно в поэме Теркин выступает как агитатор, и его агитация, рожденная душевной щедростью и внутренней убежденностью, — вполне конкретна и потому по-особому убедительна, действенна.

Такой патриотизм и такая гражданственность, основанные на «правде сущей», обладают особой воспитательной силой. «Когда мы отступали, когда были тяжелые дни, — писал Твардовскому фронтовик А. Родин, — почти все рассказы, что я читал, были только о победах. Помню, как меня и моих товарищей поразил ваш рассказ «Переправа». Этот рассказ о том, как переправа сорвалась, но он в десять раз оптимистичнее всех других самых победных рассказов других авторов. И написано так, что абсолютно все себе представляешь. Душевно так и жизненно».80

Твардовскому свойственны редкое умение «ликовать нехвастливо», как выразился он в стихотворении «Я убит подо Ржевом»; сдержанность, неприязнь к выспренному, литературно-нарочитому и фальшивому слову; к высоким словам, употребляемым всуе. Поэт различает действительно высокие слова и «словеса», злоупотребление которыми («краснословье») в искусстве равносильно измене ему:

(«Слово о словах», 1962).

Патриотическая идея в «Книге про бойца» передается не фразой и лозунгом, а психологически мотивированным изображением всего поведения и мироощущения героев, неоднократно возникающим лирически взволнованным обращением к родине:

Или, если употребляются действительно «высокие» слова, то они так натуральны, уместны и святы, что не воспринимаются как лишенная убедительности риторика:

Так возникает какой-то особый, — высокий лиризм Твардовского.

* * *

Есть в «Книге про бойца», кроме героя-протагониста — Теркина, еще и второй герой. Этот герой — сам автор-поэт. Он «подружился», сроднился с Теркиным и повсюду ему сопутствует («Теркин — дальше. Автор — вслед»). Это не обязательно во всем сам Твардовский; правильнее, как и во всех подобных случаях («Евгений Онегин» Пушкина, «Герой нашего времени» Лермонтова и мн. др.) говорить о специально созданном по законам искусства, художественно обобщенном образе автора-повествователя, личность, характер которого определенным образом вырисовывается из произведения, сообщены даже некоторые внешне-биографические сведения, совпадающие с реальной биографией А. Твардовского. В этом «авторе» очень много «теркинского», разве что он не только «в колхозе», но и «в столице курс прошел…» Теркин, как уже было сказано, феерически талантлив. Таков же по типу талант Твардовского. Щедрым своим талантом Теркин близок, сродни Твардовскому. И это гармоническое сочетание талантов автора и героя обеспечило «Книге про бойца» блестящий успех и долгую жизнь в литературе.

Автор — посредник между героем и читателем, ведущий свободный разговор с читателями, присутствие которых тоже ощущается. Вся книга написана с уважением к «другу-читателю», которое сквозит не только в прямых к нему интимно-доверительных обращениях, но прежде всего опять-таки в преподнесении ему не подслащенной полуправды о жизни и войне, а все той же «правды сущей», —«как бы ни была горька». Читатель часто приглашается к проверке авторских суждений. Прямая обращенность к читателю придает произведению особую лирическую теплоту, приобщая и приближая читателя к автору, к герою, к изображаемому.

Лиризм проявляется в излюбленных обращениях автора (или его героя) не только к читателю, но и ко многим встречающимся в произведении одушевленным и неодушевленным предметам: к родине, к шинели, к снаряду (в главе «Дед и баба»), к врагу, к сбитому вражескому самолету, к собственному сердцу («не части») к женам, к девушкам, к «пограничному пункту контрольному», к самому себе…

Твардовский сделал Теркина своим земляком, уроженцем Смоленщины, родные и близкие которого, как и у самого автора, остались за чертой фронта, в немецком плену, и это усилило лирическую одушевленность и силу произведения.

Редко у какого поэта тема «отчего угла», «малой родины» занимает так много места, как именно у Твардовского, у которого эта любовь сочетается с горячей любовью к «иным краям», ко всей остальной России. Привязанность к родным смоленским местам Твардовский пронес через всю жизнь, и она отразилась в этом его произведении, как и во многих других.

Автор не только любуется своим героем, но и не скрывает своего единодушия, единомыслия с ним:

Кроме специальной главы «О себе», в окончательном тексте поэмы три главы «От автора». Это — следствие первоначального членения произведения на «части» и публикации его по частям во фронтовой печати. Но произведение только выигрывает от того, что автор четырежды на протяжении произведения берет слово для прямого обращения к читателю, для поэтического раздумья и высказывания от себя. Да и помимо того — автор присутствует на многих страницах книги. Поэма лирична, пронизана теплым и умным юмором, который органично связан с обликом героя и с образом автора — исходит то ли от автора, то ли от его героя, — настолько они нераздельны и родственны друг другу.

С самого начала речь заходит о насущной необходимости в солдатском быту, наряду с пищей и водой, —

Такими «присказками» насыщен и текст поэмы — вроде забавного словечка «сабантуй», подслушанного Твардовским на Юго-западном фронте, или озорного рефрена: «Пушки к бою едут задом», с подтекстом в духе русского простонародного юмора. Помимо этого, в произведение включены многие юмористические рассказы и сценки.

Юмористическое на многих страницах сосуществует с патетическим и трагическим, но это не воспринимается как разностильность. Симбиоз автора и героя на фоне эпической темы большой войны создает особый лиро-эпический сплав, заставляющий говорить о «Книге про бойца» как о произведении совершенно особого и небывалого жанра. Твардовский не случайно не называет его «поэмой», а именно «Книгой про бойца». Подзаголовок «Поэма» фигурировал только в первых публикациях отдельных глав в газете «Красноармейская правда».

Композиция (и — соответственно — жанр) «Книги про бойца» обусловлена прежде всего ее творческой историей. Поэт вынужден был придавать известную законченность каждой отдельной главе, как писал он в своей статье (см. стр. 260), потому что его фронтовой читатель часто бывал и незнаком с предыдущими главами и не всегда мог рассчитывать дождаться следующих, то есть попросту дожить до них. Сам поэт шутливо, но с большой долей правды так определяет в поэме свой композиционный принцип:

Необычность композиции книги, начатой «с середины» и оборванной без развязки, заставили автора в тот момент, как произведение стало формироваться, ввести в текст соответствующие, опять-таки шутливые оговорки:

и т. д.

И потому она — «книга».

* * *

Историю замысла и создания «Книги про бойца» А. Т. Твардовский сам рассказал в своем очерке «Как был написан «Василий Теркин». (Ответ читателям)» (1951).

«Василий Теркин» — лучшее литературное произведение о Великой Отечественной войне, как это ни кажется теперь странным, был задуман более чем за год до ее начала; война на первых порах, наоборот, отвлекла автора от этого замысла, которым он буквально горел в предвоенные месяцы, и только через год, в середине 1942 г., Твардовскому пришла счастливая мысль продолжить и завершить оставленную работу.

Некоторые стихи, вошедшие потом в поэму, были созданы и даже напечатаны задолго до того, как произведение сложилось в его окончательном виде. Так, И декабря 1939 г. в газете «На страже Родины» появилось стихотворение Твардовского «На привале», развитое впоследствии в одноименную главу «Василия Теркина». Стихотворение «Танк» (1940) и некоторые другие также использовались потом в тексте произведения.

Целая глава — «Гармонь» (в сокращенной, впрочем, редакции) — была написана за год до Великой Отечественной войны и напечатана в газете «Красная звезда» (1940, № 261, 6 ноября), в сборниках А. Твардовского «Фронтовые стихи» (М., 1941, стр. 30-37), «Из фронтовых стихов» (М., изд-во «Правда», 1941, стр. 26-33), в сборнике «Смоленщина» (1943) и др. — как отдельное стихотворение, помеченное 1940 годом («Вот беда, во всей колонне…»).

Позже, но тоже еще до окончательного прояснения замысла, на впечатлениях финской кампании, была написана глава «Переправа».

Таким образом, поначалу Теркин был задуман как герой финской войны 1939-1940 гг.

Но прежде, чем у поэта возникла мысль о создании большого эпического произведения о советском солдате Василии Теркине, герой, носящий эту фамилию, имел свою предысторию, относящуюся к тому же времени финской кампании 1939-1940 гг., когда в газете Ленинградского фронта «На страже Родины» стали появляться картинки художников В. Брискина и В. Фомичева со стихотворными подписями к ним нескольких фронтовых поэтов, среди которых был А. Твардовский, собственно, и открывший этот цикл своим стихотворением «Вася Теркин» («На страже Родины», 1940, 5 января).

Лубочный герой этих веселых картинок — «Вася Теркин» — медвежьеподобный великан с тяжелым квадратным подбородком, совершавший необыкновенные, прямо-таки сказочные подвиги. Подрисуночные стихи о Васе Теркине преследовали развлекательные (а попутно и дидактические) задачи — в ответ на «потребность солдатской души позабавиться чем-то таким, что хотя и не соответствует действительности военных будней, но в то же время как-то облекает именно их, а не отвлеченно-сказочный материал в почти что сказочные формы», — писал Твардовский в статье «Как был написан «Василий Теркин».

Этот условный, нарочито лубочный персонаж — «Вася Теркин» продолжал жить на страницах газеты Ленинградского фронта «На страже Родины» и во время Великой Отечественной войны, уже без участия Твардовского. В 1943 г., когда существовала в отдельном издании первая часть поэмы А. Твардовского, в Ленинграде вышел сборник «новых приключений» сержанта-разведчика Васи Теркина, составленный из картинок художника Бориса Лео и стихотворных подписей под ними поэтов М. Дудина, В. Иванова, Б. Лихарева, А. Прокофьева, В. Саянова, А. Флита.81

Произведение о финской войне задумано было Твардовским еще до окончания этой последней. Между срочной работой для фронтовой печати время от времени поэт набрасывал заготовки для большой вещи. Написано было, в частности, и напечатано в газете «На страже Родины» упомянутое выше стихотворение «На привале», начинающееся «теркинской» строфой:

«Кончится кампания, отдышусь от писания «в номер», — записывал Твардовский во фронтовой тетради 8 марта 1940 г. — засяду основательно. Строчка за строчкой пропущу все через сито. Все это должно и можно развить, отделать, завершить. Штука за штукой буду отрабатывать и переписывать в тетрадку. А до того в журналы давать не стоит. Буду жив и здоров — будет книжка, какой я сам вообразить раньше не мог».83

Бои в Финляндии завершились 13 марта 1940 г., а уже в апреле Твардовский жил замыслом поэмы о прошедшей войне, которая еще очень смутно вырисовывалась в его сознании: герой, которому еще не было подобрано имени, вместе с нашими войсками переходил границу страны, был ранен и после госпиталя догонял свою часть (как в главе «Гармонь»), Намечалась и любовная линия — знакомство с девушкой, лекпомом или медсестрой.

В апреле 1940 г. этот намечавшийся в то время сюжет соединился в сознании поэта с образом Васи Теркина. Его полуфольклорный характер представлялся хорошим основанием для создания книги, а его жизнелюбие обеспечивало оптимистическую тональность задумываемой поэмы, необходимую, по мысли автора, «для преодоления сурового материала этой войны»,84 и эта юмористическая струя должна была соединиться с лиризмом.

Так, уже за год до войны в сознании автора определились характерные черты образа и главные контуры именно такого произведения о советском бойце, каким мы его знаем по книге А. Твардовского «Василий Теркин».

Непременным условием использования в поэме нарочито упрощенного, бурлескного образа Васи Теркина А. Твардовский считал необходимость обратиться к нему «всерьез», «поднять» его: «поднять незаметно, по существу, а по форме почти то же, что он был на страницах «На страже Родины». «Нет, — добавлял он тут же, — и по форме, вероятно, будет не то».85

И действительно: уже начальные наброски (первый вариант главы «Переправа») давали и героическую и трагическую стороны войны. Вася Теркин финской кампании 1939-1940 гг. остался только однофамильцем героя книги Твардовского, причем даже и эта фамилия («Теркин») в поэме переосмыслялась и уже не воспринимается как подобие забавных фамилий фронтовых «Пулькиных», «Танкиных» и т. п. Ничего не осталось и от его гротескно-богатырского телосложения.

Зато детальную разработку получили все стороны его замечательного характера.

Еще в довоенное время указал Твардовский и одного из реальных прототипов Василия Теркина: это феодосийский шофер, весельчак и балагур, который вез его и поэта Михаила Голодного из Феодосии в Коктебель 1 сентября 1939 г. Впоследствии фронтовые дороги, несомненно, сталкивали поэта со многими другими подобиями Теркина. На одного из них указывает в своих воспоминаниях художник О. Г. Верейский: фронтовой поэт Василий Глотов послужил художнику «натурой» для создания образа при иллюстрировании книги; этот образ и был «авторизован» самим Твардовским, который с того времени «никогда не допускал ни малейшей попытки изобразить Теркина другим».86

С апреля 1940 г. замысел произведения непрестанно вынашивался. В декабре Твардовский предпринял поездку в Выборг, на места боев, в расположение своей 123-й дивизии, — «все это — с мыслью о «Теркине», — как писал он потом в статье «Как был написан «Василий Теркин». В печати появились отдельные части — заготовки будущей поэмы. О нескольких пришедших в голову эпизодах поэт сделал запись 2 мая 1940 г. Тогда же было задумано и «отступление лирическое», ставшее потом началом поэмы:

В феврале и в марте 1941 г. работа над «Теркиным» была уже главным делом Твардовского, но продвигалась она медленно и не без напряжения. «Исключительной вещи мне на этом материале скорее всего не сделать, — констатировал поэт 9 февраля 1941 г. — Но она нужна до зарезу, даже такая, какую смогу. Делать нужно и буду делать, переделывать, терпеть».88

20 марта готовые главы были прочитаны С. Я. Маршаку. Маршак был взволнован и отметил «свободные, без стремления к эффектам»89 стихи.

«Помнить о деле, о том главном, что хочешь сказать, — записывал для себя Твардовский после беседы с Маршаком, — а строчки сами собой будут хороши».

Сразу же вслед за этим идет еще одна характерная запись, датированная 21 марта 1941 г.: «Что-то в этом роде я сам не то придумал, не то во сне видел — что-то чрезвычайно ясное, правильное насчет формы и содержания. А вспомнить не могу. Какое-то смутное, но очень радостное воспоминание, что-то очень новое для меня и в то же время не противоречащее резко моей прежней работе и пристрастиям».90

Работа над поэмой продолжалась в апреле 1941 г. в ялтинском Доме отдыха Литфонда. 5 апреля Твардовский набросал первые строки — трехстопным амфибрахием:

Но уже в тот же день поэт пришел к выводу, что этот размер не годится, что «нужно шпарить своим популярным хореем», «идти решительно на «примитив». В тот же день было набросано новое, хореическое начало главы «Переправа», которое, однако, тоже не удовлетворило поэта. О своих тогдашних затруднениях А. Т. Твардовский достаточно написал в статье «Как был написан «Василий Теркин», документировав их многими цитатами из своих рабочих записей того времени.

9 июня 1941 г. поэт поселился в деревне Грязи, под Звенигородом, рассчитывая, что судьба подарит ему «доброе работящее лето», и что поэма к осени будет закончена. Сделанные здесь наброски «Вступления», которое должно было изложить все общее, освободив от него дальнейшее изложение, показались автору неудовлетворительными, с обилием «пустостиший». Вслед за отступлением о павших героях никак не удавалось «пристрочить» Теркина. «Попугивала смутно» фамилия героя и его «кредо».

В середине июня написанные строфы автор вновь читал С. Маршаку, 18 июня — жене. Каждое такое чтение стимулировало работу и проясняло замысел. Подбирались имена второстепенных героев. Тогда же придумывалась и «любовная линия» — история с шапкой, которую Теркин получил от девушки-санитарки и возвращает ей после войны.

Вспомогательные рабочие тетради поэта отражают постоянную неуверенность, неудовлетворенность результатами своей работы. Избегать банальностей, писать только о лично прочувствованном — непременное требование поэтической программы Твардовского: «Какая сила и свобода поэтическая должна быть, чтоб оторваться решительно от всей принятой условности батальной, от слов, за которыми нет твоего личного чувства и пр. А надо оторваться», — записывает он 20 июня 1941 г.,91 относя все это к работе над «Теркиным». Многократное переписывание одних и тех же строк не приводило к удовлетворительным результатам; моменты вдохновения не часто посещали поэта на этом этапе работы над произведением. В эти предвоенные месяцы поэма писалась туго — «не было настоящего напряжения», — писал А. Твардовский.

Нужное «напряжение» возникло только с началом войны, когда сложился новый вариант замысла. Внешне он был продолжением той же работы. Но по существу между этими двумя вариантами имело место принципиальное различие, обусловленное различием характера и масштабов кратковременной и локальной финской кампании и всенародной Великой Отечественной войны. Изменился весь характер поэмы, все ее содержание, ее философия, ее герой и ее форма — композиция, жанр, сюжет. С началом большой войны изменился и характер поэтического повествования о войне: родина и народ, народ на войне стали его главными темами.

До Великой Отечественной войны поэма о Теркине, какой мы ее знаем, и не могла быть создана. Да и с началом Отечественной войны творческое «напряжение» возникло не сразу.

22 июня 1941 г. неожиданно прервало работу над неоконченным еще «Введением». А. Твардовский проходит по военным дорогам всю Украину, пишет много новых стихотворений и очерков, и начатая было поэма о бойце «незнаменитой» финской кампании, видимо, не представлялась ему более актуальной, или, во всяком случае, забылась за множеством новых впечатлений и забот. «Как война самое себя отодвинула!» — так выразился об этом сам Твардовский, когда через год после начала войны к нему пришла счастливая мысль о продолжении «Теркина».

Место Теркина заступили новые, другие герои. В газете «Громилка» (особое приложение к газете «Красная Армия») без подписи Твардовский помещает написанные им совместно с Б. Полийчуком «теркинские» (по ритму и размеру) стихи об удачливом казаке Иване Гвоздеве и о партизане деде Даниле.

Стихотворное введение в эти циклы было напечатано в первом же номере газеты «Громилка». Начало его Твардовский привел в статье «Как был написан «Василий Теркин» (см. стр. 257-258).

Казак Иван Гвоздев — несомненный предшественник Василия Теркина «Книги про бойца». О нем создано было много совершенно «теркинских» стихов, например:

Среди стихов «гвоздевского» цикла в газете «Красная Армия» от 18 октября 1941 г. находим напечатанное без подписи стихотворение «Что такое «Сабантуй», также использованное потом в «Книге про бойца».

В одной из главок Иван Гвоздев в тылу у немцев, в лесу, встречается с другим героем — партизаном дедом Данилой — характерным персонажем многих довоенных стихов Твардовского, о котором в «Громилке» помещено много самостоятельных стихотворных рассказов: «Как дед Данила немцам «русскую баню» устроил», «Дед Данила — «охотник», «Письмо деда Данилы» и др.

Предваряя «Книгу про бойца», весь этот материал типологически и в жанрово-стилевом отношении был продолжением лубочного «Васи Теркина» финского периода. Подобные материалы о Танкине, Иване Штыке, Гранаткине, Фоме Смыслове и многих других помещали в то время в войсковых газетах многие советские поэты. Насчитывают более 60 таких героев, над созданием которых работали А. Сурков, А. Прокофьев, С. Кирсанов, Д. Кедрин, Ц. Солодарь, Д. Алтаузен и другие поэты.92 Традиция таких стихотворений уходит во времена гражданской войны, когда на страницах «Красный газеты» их создавали поэт В. Князев и Демьян Бедный («Солдат Яшка — медная пряжка»), в «Окна РОСТА» В. Маяковского и в лубочную литературу периода Отечественной войны 1812 г. Но желание работать всерьез, не довольствуясь «легкой газетчинкой», не покидало поэта и в это трудное время. В записную книжку заносились впрок фронтовые впечатления, описания боевых эпизодов, использованные потом в «Книге про бойца», — например, история бойца Воробьева, пробиравшегося вместе со своими товарищами из окружения через свою деревню, где он встретился с семьей, отбил для жены косу, еще что-то сделал и ушел догонять товарищей. Этот эпизод предназначался поэтом для особого стихотворения «Воробей». В ближайшие творческие планы в апреле 1942 г. произведение о Теркине, как таковое, еще не входило, а из набросков одной главы предполагалось создать стихотворение «Связист».

Возрождение замысла и возобновление работы, над «Теркиным» относится к середине 1942 г., уже на Западном (впоследствии — 3-м Белорусском) фронте, куда поэт был переведен с Юго-Западного.

12 июня 1942 г. в Чистополе, куда поэт приезжал на два дня проведать семью, появились стихи начальной, вступительной главки — «От автора», начиная пока-что со второй строфы:

Именно в середине июня 1942 г., в Чистополе, пришла к Твардовскому «радостная находка — возвращение к мысли о продолжении поэмы о Василии Теркине» (слова из рабочей тетради А. Т. Твардовского). С этого времени начался новый этап работы над произведением — создание того текста, который известен как окончательный текст «Василия Теркина».

Сообщение о работе над поэмой и чтение отрывков из нее составили существенную часть творческого отчета А. Твардовского на заседании Военной комиссии. Союза писателей 22 июня 1942 г. (См.: «Вопросы литературы», 1975, № 5, стр. 228-231; ЦГАЛИ, ф. 631, оп. 16, ед. хр. 103, л. 1-9). На этом же заседании впервые было объявлено и название новой поэмы — «Василий Теркин», которое автор долгое время «даже скрывал» (там же), опасаясь неверного представления о произведении, названном популярным именем «фельетонного» героя.

О том, как в походной, фронтовой обстановке писалась эта поэма, — сказано в самом ее тексте:

О. Г. Верейский, бывший свидетелем того, как одна за другой рождались главы «Василия Теркина», вспоминает: «Работая, Александр Трифонович до поры ни с кем не делился, никогда не писал на людях. Сидел подолгу один в землянке или в лесу, никому не показываясь. Помню его одинокую фигуру в накинутой на плечи длинной шинели, когда он бродил в лесу среди покалеченных войной стволов деревьев. Он любил писать ранним утром и всегда старался работать допоздна, часть работы — ту, что уже завязалась, — отложив на завтра, чтобы, чуть забрезжит свет, снова сесть к столу (опрокинутому ящику, пню, где придется), на котором уже лежит пусть малое, но все же начало для разгона на сегодня».93

* * *

Особая, «фронтовая» судьба поэмы, создававшейся с учетом потребностей дня и печатавшейся по главам, по мере их готовности, в фронтовой печати (причем Твардовский некоторое время, и даже, по-видимому, не один раз, считал поэму уже законченной, а потом продолжал ее снова) — наложила на произведение свой отпечаток; оно, несомненно, стало бы более цельным, если бы все писалось после событий и публиковалось сразу. Именно в этом смысле можно понимать слова Твардовского:

Думается, что и для читателя эта особенность произведения — следствие исторической необходимости и особых обстоятельств создания книги, о которых нельзя не помнить, относясь к «Василию Теркину» как к литературному памятнику, — так же дорога. В поэтическом наследии А. Твардовского она превосходно восполнена его следующей, значительно более «литературной» поэмой — «Дом у дороги» (1942-1946) — образцовым произведением в смысле законченности и цельности.

В то же время, именно такая форма «книги про бойца» как нельзя лучше соответствовала оригинальности и творческой свободе, с которыми она была создана. — «Летопись не летопись, хроника не хроника, а именно «книга», живая, подвижная, свободная по форме книга, неотрывная от реального дела», — как писал Твардовский.94 Может быть, именно этим глубоко жизненным, несочиненным обстоятельствам и обязана своей неувядаемой свежестью «неправильная» с точки зрения ортодоксальной поэтики поэма Твардовского. Создавая произведение, поэт сообразовывался прежде всего с действительностью, а уж потом — и менее всего — с литературным каноном. Позволительно вспомнить, что столь же обескураживающими в формальном и жанровом отношении были и такие шедевры русской литературы, как «роман в стихах» «Евгений Онегин» и «поэма» «Мертвые души».

Твардовский еще до войны проявил склонность к подобной циклической форме, создавая серию стихотворений о плотнике деде Даниле. Данила — явный предшественник Василия Теркина в творчестве А. Твардовского, а в ранних редакциях «Книги про бойца» он фигурирует в качестве одного из ее героев — руководителя смоленских партизан. В повествовании о Даниле вырабатывался и стих «Василия Теркина».

Вопрос о жанровом своеобразии произведения и о его сюжете — один из самых сложных и спорных в критических оценках «Василия Теркина». Иные критики с недоверием отнеслись к заявлению самого автора об отсутствии сюжета, как к своего рода хитрости. Усматривают сюжет в идейно-нравственном возмужании Теркина, в изображении нарастающего темпа войны; некий заменитель сюжета находят в известной логике развития художественного повествования, связанной с нарастанием «мысли и чувств народных», причем образ героя становится «все глубже и масштабнее, а авторские отступления все лиричнее и проникновеннее».95 Все это в «Василии Теркине» есть; есть в поэме начало и конец. Известной заменой сюжета в «Книге про бойца» выступает хроника войны, ее перемены, ее ход. Главы, составлявшие прежде первую часть, отмечены суровым и мрачным, трагическим колоритом («Переправа»); вторая часть отражает напряженное противоборство переломного периода войны. Главы третьей части — «На Днепре», «По дороге на Берлин», «В бане» — наполнены бодростью и предпраздничным предпобедным весельем, когда

Не остается неизменным на протяжении книги и ее герой — Теркин. В главе «Дед и баба», будучи старшим в передовом разведывательном отряде, он заметно более сдержан в своем поведении, чем при первом своем появлении на страницах книги, а при форсировании Днепра, под конец поэмы, он уже не только не «балагур», извергающий «вздор незаменимый» (варианты главы «На привале»), но и вовсе — «не встревал» в шутки. —

Развитие характера, действительно, здесь просматривается. Но оно не может служить заменой сюжета в обычном смысле. Надо верить А. Твардовскому, подтвердившему эту мысль и в статье «Как был написан «Василий Теркин»: сюжета в обычном смысле в его произведении, действительно, нет, и даже календарь событий не всюду выдержан. Есть только некоторые сюжетные связки: встреча с танкистами, которые, как выяснилось, некогда доставили раненого героя в санбат; история с шапкой девушки-санитарки. Эти сюжетные эпизоды способствуют сцеплению глав «Теркин ранен», «Гармонь», «О потере». Другая сюжетная линия, связанная с образом генерала, намечается в главах: «Кто стрелял?», «Генерал», «Теркин пишет».

Однако событийное, сюжетное в этом произведении не так важно; «Книга про бойца» замечательна другим.

Как феномен искусства, «Василий Теркин», вероятно, и не может быть интерпретирован с точки зрения формы с абсолютной бесспорностью. Интересное истолкование поэмы предложила, О. Ф. Берггольц, определившая произведение как лирическую поэму, главное значение которой не в Теркине и не в описании военных действий самих по себе, а в тех мыслях и чувствах, в философии и нравственности, которые породила война прежде всего в авторе поэмы и в очень близком к нему ее герое — Теркине.96 Содержание, «социальный заказ» и беспрецедентные внешние условия создания вещи обусловили в «Василии Теркине» новаторство литературной формы. Все перечисленные элементы находятся в произведении Твардовского в полном соответствии.

Органическая демократичность поэмы, изображение в ней основного труженика войны — рядового солдата-пехотинца, потребовали дробного плана с быстрой сменой кадров не слишком широкого захвата: форсирование безымянной реки; крестьянский дом, оказавшийся в зоне боевых действий; безвестный «бой в болоте» за ничем не примечательный, да и не существующий уже более населенный пункт с нарочито безличным названием: Борки; эпизодическая встреча с некоей «бабкой» «по дороге на Берлин», баня, — все это периферия войны, почти демонстративная, нарочитая приземленность, камерность, в немногих случаях прерываемая изображением генерала — «владыки боя», или общей картиной всего огромного фронта, опоясавшего страну, взятой в совершенно ином масштабе:

Этот масштаб изображения эпохальных событий художественно оправдан в произведении о «бойце»; автор об этом знает и с нарочитым лукавством в вариантах поэмы пытается извиниться перед читателем за то, что, рисуя форсирование Днепра, он, «вдруг голос потеряв»,

Вся война превосходно показана в «Книге про бойца» именно такими «эпизодами», выразительность и ёмкость которых очевидны для каждого не глухого к искусству.

«Искусство, как это давно установлено, не всегда нуждается в исчерпывающей всесторонности и всеобъемности охвата жизненных явлений, — писал А. Твардовский в статье «По случаю юбилея», — было бы верно схвачено и ярко выражено то, что оказалось в «секторе обзора» художника: оно непременно будет соприкасаться с тем, что находится за пределами этого сектора».98 В истории литературы многие скромные изображения частных ситуаций и уголков действительности проецировались на крупные планы и становились значительными вехами в изображении жизни вообще.

Это в полной мере относится к книге Твардовского, как и к следующей его поэме — «Дом у дороги», где на примере одной семьи, без самодовлеющих батальных сцен и боевых эпизодов — изображена поистине «судьба народная» в великой войне и драматизм исторических событий передан с большой силой.

«Василий Теркин» — произведение большой исторической емкости. Эпохальность, глобальность, величие войны, ведущейся «ради жизни на земле», постоянно ощущается как столкновение «обоих полушарий». Величие ее в разрезе времен подчеркивается, с одной стороны, упоминанием тысячелетней истории России, а с другой — предвидением «иных годов», когда будущий человек археологически вновь откроет следы этих боев и сложит о них новые песни.

* * *

Литературные качества книги Твардовского неоценимы. Ее отличают удивительная, почти зримая образность, психологическая убедительность, точность художественной детали, выразительность речевая. Работая над поэмой, автор «представлял себе во всей натуральности» (стр. 244) боевые действия, и именно от этого его изображение также получилось «во всей натуральности». Наглядно, с кинематографической выразительностью передается динамика боя:

Или:

Таких выразительных, точных и в то же время замечательных своей лапидарностью характеристик в поэме много. Читатель видит, как командир говорит в трубку полевого телефона, как боец прилаживается к гармони, как пригнувшись (будто что ищет) под огнем идет в наступление цепь солдат, как изгибается пила в руках Теркина… Правда жеста, психологическая правда обеспечивает убедительную передачу даже тончайших душевных движений и чувствований:

Или — в главе «Гармонь», когда выясняется, что гармонь принадлежала накануне убитому командиру танка:

Безукоризненный поэтический слух, поэтическое зрение, высокое искусство исключительно ёмкой реалистической детали и такое ощущение меры, при котором «ни убавить ни прибавить», — проявляются в произведении на каждой странице.

Твардовский — мастер фронтового пейзажа:

Поэт был убежден в том, что настоящая поэзия должна быть «достоянием миллионов» (как утверждал он в своем «Слове о Пушкине»99). Широчайшему назначению книги и предмету ее изображения («про бойца») соответствует простота ее содержания. Никаких исторических реалий или экскурсов, кроме немногих упоминаний солдата былых времен или популярных имен Чапаева и Калинина. Ничто почти не требует специального пояснения в комментариях. Твардовский с полным правом мог сказать о своей поэме:

Вся поэтика произведения тоже отличается простотой, которая при более пристальном рассмотрении оказывается простотой кажущейся, «умной и хитрой», позволяющей «естественно и свободно вести поэтическую речь об очень сложных явлениях».100

Поэтический язык Твардовского прост и естествен, включает много разговорных элементов. Естественность разговорной интонации иногда абсолютная. Вот Теркин переплыл реку и совершил подвиг:

Это — стихи, но иной нельзя было бы представить себе эту реплику даже и в прозе.

Непритязательно называется книга — «…про бойца»; предельно просты и коротки названия глав — в одно, два, редко — в три слова. Обращает на себя внимание отсутствие какой бы то ни было цветистости в стиле, сдержанность в пользовании поэтическими фигурами и тропами. Мало даже сравнений, а вычурных совсем нет. Книге свойствен безукоризненно точный, впечатляющий, характерный, но опять-таки не претенциозный эпитет:

Несочиненность, естественность этих эпитетов очевидна, ибо они выражены обыкновенными словами, и только в контексте приобретают свойства художественного определения, эпитета. Но некоторые такие эпитеты так замечательно ёмки, что их при желании можно развернуть в пространные размышления (например, у «простуженных коней» — в главе «Теркин ранен»).

Столь же непритязательны метафоры у Твардовского, выраженные чаще всего самыми распространенными словами-понятиями преимущественно крестьянского, простонародного обихода: война — «пахала», «бомбы топчут город»; «греют землю животом». Эти и другие подобные метафоры обладают большой изобразительной и впечатляющей силой.

Красота стиха у Твардовского — тоже несочиненная. Она в точности словоупотребления, верности поэтической интонации, выразительности и художественной правде. Поэтическая ткань «Теркина» проста, но это поистине — высокая простота.

А. Турков резко отделяет речевую манеру Твардовского от подделок под народность и характеризует ее следующим образом: «В ней удивительно органично сплавились простая, лишенная экзотических, орнаментальных завитушек крестьянская речь с высокой языковой культурой, свойственной классической русской литературе, и с той лексикой, которую привнесла революция».101

Стих Твардовского непритязательно доступен и прост; он — в традиции русских демократических поэтов и лучших образцов народного творчества. Никаких уступок литературной моде на диссонанс и «излом». Стих «Книги про бойца» — четырехстопный хорей. Этот размер бытовал в русской поэзии еще в первые десятилетия XIX в. и встречается у Пушкина. Его использовал «народный» поэт пушкинской поры Ф. Н. Слепушкин, например, в стихотворении «Ответ моим критикам»:

И т. д.102

Этим же стихом написаны некоторые думы К. Рылеева («Петр Великий в Острогожске»), многие стихотворения Н. Некрасова.

Рифма Твардовского — большей частью бесхитростна, проста, много даже и однотипных, выраженных сходными грамматическими формами. Такие рифмы обычно считаются слабыми, но удивительным образом не выглядят таковыми в стихе Твардовского. Наряду с этим, есть рифмы оригинальные, запоминающиеся: «из Казани» — «сказали», «за стол» — «простой», «ехать» — «от смеха».

Такой стих наилучшим образом соответствует содержанию произведения, изображающего «обыкновенного», рядового бойца-пехотинца.

При всей безыскусственности поэтического языка Твардовского его отличает высокая культура стиха, мастерство использования мелодических, ритмических, строфических средств в изобразительных целях. Перебои стихотворной строки, внезапное пресечение стоп,103 изменение ритмики от облавы к главе или даже в пределах одной главы104 — как переборы гармошки; перемена ритма стиха — в лирическом отступлении о солдатской шинели, в неподражаемой передаче пляски, в имитации звучания пастушеского рожка, журчания прифронтовой речки и т. п. Перемена ритма часто связана с переменой мотива, как, например, в главе «На привале»:

Поэме свойственно богатство звукописи — аллитераций и ассонансов.

Вот слышится гудение немецкого самолета:

Всего только два слова делают почти слышимым и осязаемым луч вражеского прожектора, который

В особых случаях смысл четверостишья усиливается к месту вставляемым пятым стихом:

Иногда вставляется не один, а два или несколько дополнительных стихов, и этим усложнением строфы достигается высокий художественный эффект; повествование идет как бы на продленном дыхании:

Многосложные, петлистые, трудные дороги войны передаются еще более сложной конструкцией:

Но главный поэтический принцип Твардовского состоит в том, что не версификаторство, а поэзия и правда, вдохновение и внутренняя свобода, верность поэтической интонации придают силу стиху. Версификаторство — не поэзия. Эта мысль лежит в основе стихотворения А. Твардовского «Не много надобно труда…» (1955).

В некоторых кульминационных местах (главы: «В наступлении», «На Днепре» и др.) патетический мотив строчка за строчкой, строфа за строфой на едином дыхании неудержимо ведет, набирая такую силу и красоту, что невольно возникает мысль о музыкально-симфонической природе такого поэтического взлета… Неоднократно, в разных местах, как тема в симфонии, возникает воспоминание о лете 1941 года и варьирующийся рефренный мотив: «…где она, Россия, // По какой рубеж своя?»

Говоря о музыкальности, как одной из основ поэтики А. Твардовского, В. Б. Александров105 подмечает, что поэт и своего героя наделил способностью музыкой передать значительное и глубокое содержание, эквивалентное «лекции»:

* * *

«Книга про бойца» — глубоко народное произведение, и с этим связан его фольклоризм. Твардовский не боится введения условно-сказочного образа Смерти, как бы привидевшейся больному сознанию тяжелораненого. Подобные условности вводил он и раньше, в сказочном обрамлении «Страны Муравии», и позже — в сатирической поэме «Теркин на том свете». В своей «Автобиографии» поэт объяснил это так: «Пристальное знакомство с образцами большой отечественной и мировой поэзии и прозы подарило мне еще такое «открытие», как законность условности в изображении действительности средствами искусства. Условность хотя бы фантастического сюжета, преувеличение и смещение деталей живого мира, в художественном произведении перестали мне казаться пережиточными моментами искусства, противоречащими реализму изображения».106 Всё, что происходит в главе «Смерть и воин», легко переводится в реалистический и правдоподобный план — как поток переживаний раненого бойца, находящегося на грани жизни и смерти.

Традиция народного творчества и классической русской литературы, энергия стиля произведения определили афористичность, пословичность, смысловую емкость и меткость многих его формулировок: «Не гляди, что на груди, а гляди, что впереди»; «зол мороз вблизи железа», «Береги солдат солдата»; «Дальше фронта не пошлют»; «Кроме радио, ребята, близких родственников нет» и т. п. Слова Твардовского: «Ради жизни на земле» — разошлись по свету и стали названием газетных статей, книг, радиорередач, кинофильмов.

Это свойство произведения стало ощущаться еще в разгар Великой Отечественной войны. Фронтовик А. Родин писал: «…Когда мы одними из первых форсировали Днепр, многие приговаривали, подбадривая друг друга: «Переправа, переправа, берег левый, берег правый».107

«О доходчивости стихов «Василия Теркина», — писал другой участник войны, Г. Е. Шелудько, — красноречиво говорит то обстоятельство, что почти каждый боец повторяет их наизусть во время отдыха, похода, боя. В часы ночного затишья, когда, уставшие, мы укладываемся спать, часто можно услышать стихи о шинели, а во время бомбежки или сильного минометно-артиллерийского обстрела противника — нередко словами Теркина в шутливом тоне бойцы ведут рассуждение о «сабантуях».108

Не случайно «Книга про бойца» оказывается близкой таким народным произведениям, как знаменитая сказка П. П. Ершова «Конек-Горбунок», из которой в произведении А. Твардовского есть ряд очевидных реминисценций:

(Ср. в «Коньке-Горбунке»:

Или:

(в «Коньке-Горбунке»:

В главе «Генерал»:

(Ср. в «Коньке-Горбунке»:

Еще ассоциируется с ершовской сказкой:

(В «Коньке-Горбунке»:

Отец поэта, деревенский грамотей, наизусть помнил почти всего «Конька-Горбунка»,109 и конечно, Твардовский рано познакомился с этим произведением. Но реминисценции из сказки Ершова в «Книге про бойца» стали возможны потому, что «Конек-Горбунок» вырос из тех же фольклорных мотивов и фольклорной фразеологии, которые впитывал в себя и «Василий Теркин».

Поэма и внешне построена как своеобразная сказка, на что указывают, в частности, время от времени вводимые в текст типично сказочные стилистические фигуры:

Или прямые обращения к читателю (слушателю) по поводу дальнейшего порядка повествования, просьба к читателям дать «отдохнуть» («вздохнуть») и т. п. В начале главы «От автора», вводившей вторую часть, есть указание на старинную сказку, аналогичную поэме о Теркине:

Поэт, таким образом, сам воспринимал свое творение как подобие старинной народной сказки, сказок Пушкина, Ершова и т. п.

В статье Твардовского «Как был написан «Василий Теркин» превосходно сказано о фольклоризме «Теркина»: вышел из «полуфольклорной современной стихии» и сам порождает ее в свою очередь. — «Откуда пришел — туда и уходит». — Да ведь это же можно сказать и о «Горе от ума», «Коробейниках» — о самых высоких произведениях мировой художественной классики.

С этими последними у «Василия Теркина» тоже немало общего. Как во всяком значительном и самобытном произведении, традиции русской классики в «Книге про бойца» органически усвоены, но могут быть усмотрены в ряде мест. Вот при форсировании Днепра

— разве это не сродни образам древних былин и «Слог ва о полку Игореве», где природа участвует в судьбах людей и в человеческих битвах?

Особенно значительна у Твардовского, в частности в «Василии Теркине», традиция Пушкина. Пушкинское в поэме сказывается прежде всего в простоте, легкости и естественности стиха, а также в лирических отступлениях автора по поводу своего героя и вообще — действительности, по поводу литературы, читателя и т. п. В «Теркине» осуществлен пушкинский (ср. в «Евгении Онегине») отказ от чисто эпического повествования и подключение самого автора к размышлению и действию на страницах произведения. О «зависимости Твардовского от Пушкина», которая «глубже и шире, чем может показаться», в 1946 г. писал Н. Вильям-Вильмонт, что «озорные, умные, «онегинские» нотки слышатся и в лирических отступлениях «Василия Теркина»».110 С еще большей наглядностью эта традиция сказалась в поэме лирических раздумий — «За далью даль» (1950-1960).

Принадлежность к «пушкинской школе» для самого Твардовского было высочайшей оценкой, о чем сам он писал в некрологической статье об Ахматовой.111

Пушкинские стихи открывают заключительную главку поэмы:

В «Книге про бойца» они не представляются инородными, и если бы не кавычки, их цитатный характер мог бы остаться необнаруженным.

* * *

Историко-литературную судьбу «Василия Теркина» в читательском восприятии и в литературной критике с полным основанием называют триумфальной, счастливой. С самого начала, когда только несколько глав первой части напечатаны были во фронтовой газете и в журнале «Красноармеец», автор записал в рабочей тетради: «Дорого то, что люди, что более узнают ее, то более хорошо к ней относятся (Маршак, Фадеев, «Красноармейская правда» и др.)».112

Особенно близка и дорога эта книга бывшим фронтовикам — боевым товарищам «Теркина», которым, как предвидел Твардовский еще в 1942 году, —

Книгу Твардовского Л. Озеров удачно определил не только как книгу про бойца, но и как книгу для бойца, подспорье в жизни, солдатскую библию, «которую откроешь в любом месте, ткнешь пальцем и — читаешь».113

Солдат великой войны увидел и узнал в Теркине себя, собственные мысли и чувства, и именно в этом прежде всего проявляется народность произведения. Целые группы фронтовиков во время войны именовали себя «любителями Теркина».

«Уважаемый товарищ Твардовский! — писал лейтенант Шматков 4 октября 1942 г., — ровно через месяц после начала публикации «Теркина» в газете. — Ваша поэма «Василий Теркин» стала событием в жизни нашей части. С нетерпением ожидают бойцы и командиры прибытия газеты с новыми главами Вашей поэмы. «Теркин» стал нашим любимцем».114

В каждом читательском письме отмечалась необыкновенная правдивость произведения и его жизнеутверждающий юмор. «…Когда я ее читал, — сообщал сержант П. Пономаренко, — я смеялся и плакал, настолько книга сильна правдой».115 «…В ваших стихах так ярко выражено солдатское бытие, — писала автору группа фронтовиков, — так точно показан внутренний непоказной мир солдата, его переживания, желания, что мы глубоко благодарны вам за ваше творчество».116 «…Она состоит целиком из тех самых мыслей, которыми живет и думает каждый из нас в дни войны», — писал А. Т. Твардовскому о его поэме еще один участник войны.117

«Когда после войны я приеду домой, — писал сержант А. Родин, — <…> то куплю всю вашу поэму, и она будет одной из самых почетных книг у меня».118

Особенно близкой книга Твардовского оказалась той группе читателей-фронтовиков, которые на собственном опыте знали всю тяжесть солдатской страды в первые месяцы войны, когда наша армия отступала. Один из таких читателей, П. Д. Коньков, писал с фронта А. Твардовскому: «Положу все силы, а найду всю вашу повесть и сохраню ее на всю жизнь. <…> Спасибо вам, родной, за вашу повесть. Пишите и пишите ее дальше, не ищите иных форм ее изложения. Лучше, чем есть, не получится, и не надо».119

Читатели выражали желание помочь автору, подсказывали ему новые главы для продолжения. В герое поэмы видели образец поведения и нравственности. «Очень бы интересно прочесть, — писал сержант А. Родин, — как Теркин полюбит какую-нибудь девушку. Мне говорили (я сам не читал), что есть такая глава «О любви». Интересно, как Теркин будет относиться к вопросам любви во время войны. Ведь этот вопрос настолько непонятен, что все только отмахиваются, говоря: «Война!» А Теркин — это образец. Как он сделает — значит правильно».120 Возможно, откликаясь именно на это письмо, А. Твардовский набрасывал главу о влюбленности Теркина во встретившуюся ему девушку, которой он пишет письмо. Эта глава сохранилась только в фрагментарных рукописных набросках и потому не известна читателям.121 Стихотворные читательские подражания «Теркину» и его «продолжения» во время войны и после печатались в бесчисленных многотиражных и стенных газетах, в «боевых листках», сообщались в письмах читателей.122

Присуждение А. Т. Твардовскому 27 января 1946 г. Государственной премии Первой степени за поэму «Василий Теркин» стало достойным отражением широкого признания этой поистине народной книги.

При всей наивной непосредственности отношения некоторых читателей к его произведению, требовавших «продолжения» книги и спрашивавших, существует ли Теркин на самом деле, — автор не мог не чувствовать прочности читательской заинтересованности и поддержки. Намек на это можно усмотреть во вступительных стихах к бывшей третьей части:

Огромная популярность «Теркина» говорила сама за себя. Поэтому судьба произведения в критике при этом условии мало беспокоила автора:

Профессиональная литературная критика и в самом деле, не в пример читательским откликам, запоздала с оценкой книги. Будучи оригинальным, новаторским произведением, поэма Твардовского, особенно на первых порах, получила разноречивые оценки в печати. Публикация отдельными главами и частями не позволяла критике по достоинству оценить произведение Твардовского во всей широте его замысла.

После того, как в августе — сентябре 1942 г. в газете «Красноармейская правда», журналах «Красноармеец» и «Знамя», а также в «Правде» были напечатаны первые главы поэмы, — в печати появилась о них статья Д. Данина,123 оказавшаяся первой критической статьей о новом произведении Твардовского. В ней прежде всего выражено чувство радости по поводу того, что у каждого солдата-фронтовика в лице Теркина появился «неунывающий, простой и верный друг», цельный и обаятельный. «Я не знаю в русской поэзии другого столь глубокого и привлекательного образа русского солдата, — писал критик, — как тот, который вылеплен Твардовским». Данин обращал внимание на «неисчерпаемое и неисчислимое» в произведении Твардовского, который проявил себя как «очень умный и тонкий поэт».

В. Ермилов заговорил о национальном характере Теркина, который «и продолжает традицию, и устанавливает новую» — воплощая собой не только традиционно русский, но и советский характер: «Твардовский просто, свободно чувствует себя в русской национальной форме, в русской традиции и развивает эту традицию в соответствии с нашим временем».124

В этом же духе А. Метченко писал, что в Теркине «счастливо соединились простота и ясность народных воззрений на жизнь, традиционные черты русского солдата и убеждения, воспитанные советским строем».125

В дальнейшем именно эта тема — о традиционном и новаторском в образе Теркина получила в критике наиболее разноречивые суждения. Некоторые критики усмотрели в герое Твардовского только традиционное, черты «каратаевщины», но не современного, советского воина. Наибольшей остротой в этом отношении отличалось выступление поэта Н. Асеева на творческом совещании в Союзе писателей в 1943 г. Недовольный традиционностью литературных форм, якобы не пригодных для обрисовки новой действительности, Асеев полагал, что произведение Твардовского «могло бы относиться и ко всякой другой войне — нет здесь особенностей нашей войны».126

В отдельных случаях суждения на эту тему относительно «Василия Теркина» доходили до грубых вульгарно-социологических перехлестов.

Писатель Ф. В. Гладков в своей статье, напечатанной «в порядке обсуждения», причислял поэму Твардовского к тем произведениям военного времени, в которых «социальный тип советского человека» «лишен своих характерных черт», является персонажем «всех войн и всех времен».127

И. Л. Сельвинский, литературный антагонист Твардовского и Исаковского, причислявший себя к иной группе поэтов, писал даже в 1954 г., когда споры на эту тему давно утихли: «Герои Твардовского — это люди, в которых отлично выражено традиционное крестьянское начало, но не развиты черты нового, отличающие нашего колхозника от прежнего крестьянина, бойца Советской Армии — от русского солдата былых времен».128

Теперь эти отзывы о поэме Твардовского справедливо и прочно забыты всеми. Опровергая подобные взгляды, критик А. Макаров писал, что Твардовский «в изображении героя избежал и лозунговости и гипертрофирования национальных чувств, с которыми мы сталкивались нередко в произведениях военного времени».129

«Когда я читаю поэму Твардовского «Василий Теркин», — говорил поэт А. Сурков, — то при всей кажущейся «общерусскости» ее героя, сквозь словесную ткань поэмы проступают и в деталях быта и материальной среды войны, и в особенности в характере и мотивах поступков действующих лиц, такие черты, благодаря которым на место Теркина нельзя поставить первого попавшегося солдата первой мировой войны, хотя бы и такого же смекалистого, задорного, неунывающего».130

Мысль о воплотившемся в Теркине типе именно советского бойца, инициативного, руководствующегося сознательным, разумным началом, защищал также А. Тарасенков.131

Более продолжительными оказались дискуссии о внутреннем строении и жанровой природе произведения. Непривычный жанровый облик книги, отсутствие в ней сюжета и обязательной композиции, необходимых «поэме», ставили критиков в тупик. Уже В. В. Ермилов в цитированном выше отзыве указал эти, как ему представлялось, недостатки поэмы: «Как Теркин ни мил, ни дорог, а с его образом в теперешнем его виде нельзя связать развитие характера, сюжета, темы. Поэма представляет собой демонстрацию героя. Поэтому в ней и нет сюжета. Главы можно переставлять. Поэма не движется, а лишь поворачивает героя».132

А. Тарасенков тоже считал, что «композиционно поэма построена как цепь новелл с одним героем, цепь «без начала, без конца»,133 хотя и не объявлял это недостатком произведения.

Е. Ф. Книпович, защищая мысль о новаторском характере образа Теркина и о драгоценном даре Твардовского видеть и изображать события, писала далее: «Самый серьезный упрек, обращенный к книге Твардовского, заключается в том, что Теркин растягивается, как резиновый, что количество глав и эпизодов может быть произвольно увеличено или уменьшено, что в поэме нет ни единого сюжета, ни видимой композиции, что и сам герой остается везде равным самому себе».134

Однако большинство таких констатаций сочеталось с пониманием того, что нельзя «требовать от одной поэмы решения всех задач, стоящих перед литературой», как писал критик Л. Озеров:135 поэма Твардовского складывалась в удобную для фронта форму соединения автономных глав и разнохарактерных эпизодов, что не исключает, однако, того, что она представляет собой «законченное и цельное произведение», скрепленное судьбой героя. «Одиссея», «Дон Кихот», «Мертвые души», «Кому на Руси жить хорошо», наконец, «Страна Муравия» самого А. Твардовского созданы таким же скреплением эпизодов. То, что поэма Твардовского не померкла вместе с теми номерами газет, где она впервые была напечатана, по справедливому суждению критика, оправдывает ее сюжетно-композиционные особенности и доказывает всю глубину решенной в ней идейно-художественной задачи.

И. Гринберг тоже не усматривал между главами поэмы, среди которых некоторые представлялись ему «прикладного» значения, «прямой событийной связи»,136 что не нарушает, также и по его мнению, органического внутреннего единства произведения. Именно желание полнее и точнее раскрыть тему войны побудило поэта, по мысли критика, отказаться от обычного условного сюжета.

Д. Данин в свободном чередовании глав «Теркина» видел преимущества очень ёмкой формы.

Поэт Н. Рыленков полагал, что в основе сюжета «Василия Теркина» заложена «хроника Великой Отечественной войны» и что образ Теркина не остается неподвижным, а углубляется и обогащается — «в нем раскрываются все новые и новые черты русского труженика-солдата».137

Не соглашаясь видеть сюжет в меняющемся характере Теркина, который, по его мнению, достаточно закален с самого начала, В. Б. Александров внутреннее развитие сюжета усматривал в отразившемся здесь движении самой войны.138

Наиболее прозорливые критики с самого начала предсказывали «Теркину» славу классического произведения.

Уже в конце того года, когда окончилась война и завершена была поэма Твардовского, О. Ф. Берггольц интерпретировала ее как произведение о войне, выдерживающее «испытание миром», так как оно помогает людям оглянуться на их гордый и трудный путь, закрепляет в душе то доброе, сильное и светлое, что родилось в военное время. О. Берггольц отнесла «Василия Теркина» к числу не только лучших, но и принципиальных произведений нашей литературы, где поэт утверждает свои принципы изображения жизни, вследствие чего и возникает спор о жанрово-композиционных свойствах этой, по мнению О. Берггольц, лирической поэмы, в которой автор и герой совпадают.139

А. Макаров140 расценил «Книгу про бойца» как произведение высокого и большого искусства, в котором герой — не персонифицированная идея, а личность, развивающаяся не по прихотливой фантазии автора, а логически, исходя из самоё себя, по законам искусства. В поэме Твардовского критик усматривал прежде всего отражение в солдатской душе поступательного хода войны. С этой точки зрения объяснил он и спиралеобразную композицию поэмы, в которой возвращение к прежним темам и положениям не есть повторение уже известного, а сопряжено с духовным развитием героя.

С точки зрения выдержанности этой структуры А. Макаров подверг критике некоторые главы, например, главу «О войне», представляющую собой, по мнению критика, только рифмованное нравоучение. Указание А. Макарова на непоследовательность Твардовского в характеристике своего героя, якобы оказавшегося по ходу поэмы, например, в главе «О награде», простоватее того, каким он был во второй главе, не представляется убедительным и вызвано, как кажется, неправильной оценкой Теркина как шутника-воспитателя, действующего в этом качестве по некой внутренней обязанности.

Н. Вильям-Вильмонт написал о Твардовском как о глубоко трезвом, исторически мыслящем истолкователе и осмыслителе «современных нам общественных сдвигов и событий»,141 спаянном с народом и лучше всех изображающем народ и себя, как лирического глашатая народа.

Отметив «элемент случайности» в построении и в самом возникновении поэмы, бывший результатом того, что автор, приступая к работе, «еще не измерил всей глубины, не учел всей широты и раздолья столь счастливо поднятой им темы»,142 — Н. Вильям-Вильмонт пришел все же к выводу, что автор в конце концов сумел подчинить все главы единству замысла и формы, так что и сам элемент случайности стал чем-то закономерным, определяющим лицо поэмы.

Как и А. Макаров, Н. Вильям-Вильмонт оспоривал причисление Теркина к типу Платона Каратаева: нет ничего удивительного, что от советского человека «русским духом пахнет»; в отличие от толстовского крестьянина-утописта, у Теркина — подлинная спайка с народом и коллективом.

К первым послевоенным годам относится несколько симптоматичных писательских откликов на новое произведение Твардовского.

Пребывавший в эмиграции русский писатель И. А. Бунин, предубежденно настроенный ко всему новому в современной русской действительности, — писал из Парижа Н. Д. Телешову 10 сентября 1947 г.: «Дорогой Николай Дмитриевич, я только что прочитал книгу А. Твардовского («Василий Теркин») и не могу удержаться — прошу тебя, если ты знаком и встречаешься с ним, передать ему при случае, что я (читатель, как ты знаешь, придирчивый, требовательный) совершенно восхищен его талантом, — это поистине редкая книга: какая свобода, какая чудесная удаль, какая меткость, точность во всем и какой необыкновенный народный, солдатский язык — ни сучка, ни задоринки, ни единого фальшивого, готового, то есть литературно-пошлого слова. Возможно, что он останется автором только одной такой книги, начнет повторяться, писать хуже, но даже и это можно будет простить ему за «Теркина».143

Б. Л. Пастернак назвал поэму Твардовского «чудом полного растворения поэта в стихии народного языка».144

С. Я. Маршак определяет те свойства поэзии Твардовского, благодаря которым она и волнует сердца миллионов читателей: опираясь на лучшие образцы народной и классической поэзии, «вся она, до самых глубин, лирична», и «широко, настежь открыта окружающему миру и всему, чем этот мир богат», то есть чувствам, мыслям, природе, политике и быту современников. Эта поэзия, по словам Маршака, «чужда превыспренности и, поднимаясь до пафоса, не теряет связи с землей». — «Не многие прозаики запечатлели так смело и правдиво последнюю войну с ее буднями, боями, переправами, лютыми холодами («Зол мороз вблизи железа…»), как это удалось Твардовскому в книге про бойца».145

Начиная с 50-х годов в критической литературе установился взгляд на книгу Твардовского как на произведение классическое, и оно стало достоянием научно-исследовательской литературы, вузовских семинариев, кандидатских и докторских диссертаций.

В книге о Твардовском Е. Любарева писала, что «Василий Теркин» создает «едва ли не самую богатую в нашей поэзии картину фронтовой жизни воюющего народа…»,146 и что при всей своей самостоятельности и кажущейся независимости одна от другой, главы поэмы тесно между собой связаны и «переставить их нельзя».147

П. С. Выходцев — автор ряда работ о Твардовском и «Василии Теркине»,148 полемизируя с другими критиками, настаивал на органической целостности и сюжетно-композиционной завершенности «Книги про бойца», которые, по его мнению, достигаются не столько образом героя, сколько центральной художественной идеей произведения — мыслью о судьбе родины.

И. А. Мохирев в специальном исследовании, напротив, структурные особенности произведения выводит из определяющего центрального образа — Теркина. Исследователь отнес произведение Твардовского к жанру лирической «поэмы-хроники», прослеживающей ход войны; он определил ее также как поэму-«книгу», отражающую существенные стороны жизни на войне и стоящую на уровне народно-героической эпопеи.149

Работа Ю. Г. Буртина удачно названа: «Нестареющая правда».150 Основная ее тема — правда как главный творческий принцип автора «Книги про бойца», эстетический и этический одновременно. В связи с этим убедительное объяснение находят такие особенности произведения Твардовского, как изображение обыденных сторон военной обстановки, «всеобщие» черты характера героя, «бессюжетность» произведения — бессюжетность действительная, по мнению автора статьи, и притом — необходимая, ибо наличие сюжета «неизбежно свело бы судьбу Теркина до уровня некоей частной биографии и тем самым погубило бы книгу как произведение «всеобщего» фронтового содержания».151

В книге А. М. Туркова152 Теркин интерпретируется как «поразительно верно понятый и выдержанный русский национальный характер, взятый в его лучших чертах».153 Обращено внимание на духовные качества героя «Книги про бойца», его высокий, и притом сознательный патриотизм, который и отличает его прежде всего от русских дореволюционных солдат. Отождествление Теркина с этими последними некоторыми критиками А. Турков считает недоразумением, вызванным его неплакатным изображением и теми «модернизированными» образами русских воинов, которые появились в некоторых исторических романах 40-50-х годов. «Если же иметь в виду не мифических, а реальных солдат царской армии, — пишет А. Турков, — то им, при всех их достоинствах, никак не была свойственна та озабоченность судьбами своей страны, своего государства, то раскованное духовное богатство, которое не может не почувствовать внимательный читатель в Василии Теркине»,154 хотя «влияние советского строя, социалистических идеалов не отменяет и не затмевает многих издавна присущих русскому народу черт и свойств, а, напротив, образует с ними однородный, прочный сплав»,155 как это и подчеркнуто в ряде мест самой поэмы Твардовского:

Характеризуя жанр, композицию и образно-стилевые средства произведения Твардовского, критик обнаруживает в построении книги, как эквивалент сюжета, известную логику, развитие художественного повествования, которое он связывает с нарастанием «мысли и чувств народных», причем «образ героя становится все глубже и масштабнее, а авторские отступления все лиричнее и проникновеннее».156 Это нарастание А. Турков демонстрирует сопоставлением парных глав, повторяющих ту же тему на ином уровне и контрастных по настроению, — как: «Переправа» и «На Днепре». Холодной, мрачной, угрюмой тональности изображения неудавшейся переправы на начальных этапах войны соответствует светлая картина безудержного победоносного наступления с форсированием Днепра.

А. И. Павловский пишет о той смелости, с которой Твардовский соединил образ бойца-балагура с реалистической правдой о войне и проследил разрушение Твардовским читательской инерции, которая сложилась в массе фронтовиков относительно лубочных героев фронтовой юмористической литературы: целой системой лирических отступлений автор преодолевал эту инерцию и настраивал читателя на серьезный и раздумчивый лад.157

Как одно из самых правдивых и волнующих в советской поэзии характеризует произведение Твардовского Л. К. Швецова. Она отмечает своеобразное понимание Твардовским взаимоотношений с читателем и миссии поэта, биографическое и духовное единство его с народом.158

А. В. Македонову в статье, открывающей собрание избранных стихотворений и поэм А. Твардовского,159 удалось убедительно объяснить главные свойства его творчества, как поэзии новой жизни, отражение бега времени и изображение битвы в пути, битвы «на переправе», и свести в систему вытекающие из этих свойств ее жанрово-поэтические признаки. Сочетание простоты и сложности у Твардовского, в частности, в «Василии Теркине», показывается критиком как художественное открытие, обусловленное соединением прозы и поэзии в самой новой действительности. Отсюда — новый синтетизм художественного метода, новый тип стихотворений и поэм, жанровая и вообще поэтическая свобода, синтез лирического, повествовательного и драматического начал, элементы художественной прозы — сюжетность, использование «прозаических», бытовых деталей и ситуаций, разговорность речи, наблюдательность, психологизм, искусная передача тончайших приемов «диалектики души», — все это обеспечивает поэзии Твардовского значение принципиально нового шага к углубленной конкретности новой поэзии действительности.

Образ Василий Теркина, в котором сконцентрировано самое общее и важное в народе, раскрыт А. Македоновым как «вершина и средоточие» всех героев Твардовского. Особый историзм поэтического мышления в «Книге про бойца» обеспечил создание небывалого эпоса настоящего, эпоса «бегущего дня».

* * *

Поэма Твардовского нашла путь к сердцу не только русских читателей. Она переведена на все основные иностранные языки и языки народов Советского Союза.

«Переведена» книга Твардовского и на языки других искусств.

Первые иллюстрации к поэме появились уже при публикации ее в газете «Красноармейская правда» и в журнале «Красноармеец». Издание «Красноармейской правды» (1942) вышло в оформлении фронтового товарища А. Твардовского, работавшего с ним вместе в газете, — художника О. Г. Верейского, который впоследствии создал несколько серий иллюстраций к «Книге про бойца». Его рисунки, близкие произведению Твардовского и по духу и стилю, стали классическими иллюстрациями «Василия Теркина». Созданные в той же фронтовой обстановке, где рождались и главы самой поэмы, они обладают непреходящим качеством документальности. Там же, на Западном фронте, под Смоленском, весной 1943 г. был создан художником и портрет Твардовского, воспроизводимый в настоящем издании. Историю своего знакомства с А. Твардовским и иллюстрирования его книги О. Г. Верейский рассказал в очерке «К двум портретам».160 Там же рассказано и о прототипе созданного художником образа Василия Теркина — фронтовом поэте Василии Глотове, который живет и работает теперь во Львове.

Сам народный художник РСФСР, член-корреспондент Академии художеств СССР О. Г. Верейский, иллюстрировавший многих советских и зарубежных писателей, самой большой удачей считает свою встречу с Александром Твардовским. При нем рождались многие главы «Василия Теркина». «То, что я был свидетелем событий, — пишет художник, которые либо вошли в главы «Теркина», либо стали фоном для них (толчком для их возникновения), то, что я видел и мог с натуры рисовать места, где происходило действие, — помогло мне в работе над иллюстрациями к «Василию Теркину» и «Дому у дороги». Помогло не буквально пересказать содержание, а идти с своим изобразительным рассказом как бы параллельно со стихами. Вместе с тем я мог сохранить в рисунках конкретность и времени, и места действия. И разрушенный, сожженный Смоленск, и мощенные бревнами болота Белоруссии, и равнины Восточной Пруссии с дальними готическими шпилями, и тот прусский городок, где писалась глава «Баня», — все это виденное, хоженное и рисованное».161

Известны также иллюстрации к «Василию Теркину» художников Б. Дехтерева, И. Бруни и др.

По мотивам поэмы Твардовского художник Ю. М. Непринцев создал свою картину «Отдых после боя (Василий Теркин)» (1951).

«Книга про бойца» нашла себе путь и на театральные подмостки. В инсценировке К. Воронкова162 в 1961 г. ее поставил московский академический театр имени Моссовета. Широко известны литературные композиции глав поэмы в исполнении артистов Д. Н. Журавлева163 и Д. Н. Орлова. Некоторые отрывки поэмы были положены на музыку композитором В. Г. Захаровым.

* * *

«Василий Теркин» — лучшая поэма А. Т. Твардовского, наиболее ценимая им самим. «…«Книга про бойца», — писал он в автобиографии, — каково бы ни было ее собственно литературное значение, в годы войны была для меня истинным счастьем: она дала мне ощущение очевидной полезности моего труда, чувство полной свободы обращения со стихом и словом в естественно сложившейся, непринужденной форме изложения. «Теркин» был для меня во взаимоотношениях поэта с его читателем — воюющим советским человеком, — моей лирикой, моей публицистикой, песней и поучением, анекдотом и присказкой, разговором по душам и репликой к случаю. Впрочем, все это, мне кажется, более удачно выражено в заключительной главе самой книги».164

Твардовскому удалось на трагическом фоне войны создать жизнерадостное, оптимистическое произведение. Как это ни парадоксально на первый взгляд, это произведение о войне в сущности направлено против войны, полно мечтой о мирной жизни, которая несовместима с войной:

(«О любви», ст. 99-100.)

Для Твардовского, много размышлявшего на тему: «Война и жизнь», — существовала «война» и «просто жизнь» (глава «Отдых Теркина»), жизнь вообще, и война не исчерпывала всей жизни, была антагонистична жизни, она и велась нами против фашизма — «ради жизни на земле». — «Жизнь больше войны, хотя когда война, то кажется, — на первый взгляд по крайней мере, — что ничего больше ее нет».165

Мыслью о жизни, мечтой о жизни — жизни нормальной, обычной, с ее непоруганной, роскошной природой, с ее любовью, с ее созидательным трудом — полна эта простая и мудрая книга — одно из вершинных произведений советской эпической поэзии.