– Ну вот, господа, можем считать вопрос решенным. – Николай улыбнулся и пожал руки партнерам.

– Вы большой молодец, Грыжин. С вами приятно иметь дело. Нас беспокоит один момент – казахстанская нефть не очень качественная. Не возникло бы проблем с переработкой. Германское оборудование весьма чувствительное, – улыбнулся в ответ Курт Борофф.

– При чем тут Казахстан? Они вольют свою нефть в общую трубу, а вы получите в Новороссийске сырье отменного качества, – заверил Николай и проводил довольных немцев до дверей офиса.

Вернувшись в кабинет, он вызвал к себе Юлю. Секретарша вошла с блокнотом и, не дожидаясь вопроса, принялась быстро докладывать:

– В шестнадцать двадцать встреча в бизнес-центре с представителями фирмы «Оникс». В семнадцать прием в посольстве Украины. Там будет Усовиченко, вы хотели его видеть. В девятнадцать ноль-ноль вы здесь принимаете Яноша Шкора из Будапешта. Он везет на подпись контракт. Вы просили организовать кофе и непринужденную обстановку. В двадцать телефонные переговоры с Нью-Йорком. Сейчас у вас семьдесят пять минут свободного времени.

– Позови мне Петровича, – попросил Грыжин и, вытащив из шкафа гантели, занялся физическими упражнениями.

На пороге Петрович выжидательно замер.

– Дай мне ключи от «волжанки», я сам сгоняю домой и отвезу Никитку на музыку. Вечность не видел ребенка, – попросил Грыжин пожилого водителя. Тот было полез в карман за ключами, но вдруг что-то вспомнил и ключи вынимать не стал:

– Коля, а ты права поменял? Со старыми уже неделю ездить нельзя, штрафуют. Они и талон предупреждений опять ввели.

– Кажется, эту волокиту продлили, – возразил молодой предприниматель, убирая гантели.

– Продлили срок обмена. А выезжать со старыми правами нельзя, – настаивал Петрович.

– Ненавижу бюрократическую канитель, – поморщился Грыжин. – Что для обмена надо, ты помнишь?

– Медицинскую справку, справку из психдиспансера плюс старые права. Я бы тебе помог, но документ положено получать лично. Вот Батко вчера права поменял. По-моему, у него вышло довольно быстро. А Мите с одной рукой особое разрешение требуется.

Николай хотел вызвать начальника охраны, но не стал, вскочил с кресла и быстро зашагал в кабинет бывшего афганца.

– Я сразу получил справку в ведомственной поликлинике, без всякого диспансера. Заплатил триста в кассу и получил. И народу никого. Меня даже врач не смотрел. Сестра все сама устроила. У них это налаженный процесс.

Да, на сегодня ребенок отменяется. Грыжин записал адрес и покинул кабинет охранника. Через минуту он сидел в машине. А через пятнадцать Петрович доставил шефа к панельному типовому школьному зданию в переулке за Ленинским проспектом. Над парадным имелась табличка, оповещавшая, что здесь расположена вовсе не школа, а поликлиника СВТ (Союза Высоких Технологий). В холле не пришлось ни о чем спрашивать. Объявление со стрелочкой, указывающей водителям на второй этаж, висело напротив входа. Николай постучал в двадцатый кабинет и, услышав «входите», открыл дверь. За столом сидела по-купечески полная ладная молодка в белом халате и по-доброму улыбалась:

– Фотографии при вас?

– А нужно? – огорченно поинтересовался клиент.

– Да, две. Но вы не расстраивайтесь. В универмаге «Москва» вам тут же их отпечатают. Мы всех туда посылаем.

Грыжин поблагодарил и вернулся в машину.

– Что же ты, Петрович, про карточки не сказал? – укорил он водителя.

– Забыл, старый дурак. Прости, Коля.

– Жми во всю. У нас с тобой тридцать минут и сорок пять секунд в запасе.

Универмаг от поликлиники находился метрах в трехстах. Через минуту Петрович вырулил к магазину с тыла, а через семнадцать Грыжин снова открыл дверь двадцатого кабинета. На сей раз там, кроме полненькой медсестры, сидел мужчина лет сорока в докторской шапочке и тоже в белом халате. Медсестра показывала ему какие-то бумаги.

– Мне подождать? – спросил Грыжин, предвидя очередную задержку. И, не дожидаясь ответа, полез в карман за мобильным телефоном, чтобы предупредить партнеров о возможном опоздании.

– Светочка, я вижу, наш пациент торопится. Отпусти его, я никуда не опаздываю, – любезно разрешил врач.

– Вы знаете, что у нас справка стоит триста рублей. Оставьте ваш паспорт с фотографиями и спуститесь в регистратуру. Пока вы оплатите, я успею справку оформить, – любезно предложила Света.

– Видите, у нас без бюрократизма. – Доктор подмигнул. – Кстати, чем вы занимаетесь, молодой человек?

– Работаю в бизнесе, – коротко ответил Николай, убирая мобильник назад в карман. Доктор снял очки и внимательно оглядел Грыжина.

– Вы в последний раз давно обращались к медикам? – Клиент не сразу понял смысл вопроса, и врачу пришлось повторить.

– Когда получал права. Это было десять лет назад. – Припомнил молодой предприниматель.

– Давайте, я вас посмотрю. Вы по своей воле к нашему брату не придете, а тут уж за одно. Мне не очень нравится желтизна ваших щечек.

Грыжин пожал плечами и, выложив медсестре паспорт с карточками, послушно побрел за доктором. Они миновали коридор, поднялись на третий этаж и врач, отперев свой кабинет, пропустил пациента вперед:

– Снимите пиджачок, галстучек, рубашечку и прилягте вот сюда. – Врач указал на низкую лежанку, покрытую поверх простыни прозрачной клеенкой. Николай быстро разделся и улегся. – Меня зовут Валентином Аркадьевичем, я заместитель главного врача и в основном занимаюсь диагностикой. Сотрудники системы СВТ обслуживаются у нас бесплатно. На справках для пришлых автомобилистов наша бедная поликлиника имеет возможность немного подработать, вот меня главный и подрядил. Мы понимаем, что к нам приходят за бумажкой, и обычно я стараюсь не беспокоить приходящих осмотром. Но раз вы мне попались, я решил для вас сделать исключение.

Говоря все это, он внимательно ощупывал Николаю шею и грудь, мял живот, словно проникая своими жесткими пальцами внутрь тканей. Грыжин молча терпел. Наконец врач закончил, но продолжал сидеть рядом, о чем-то раздумывая. От него пахло мылом и резким одеколоном.

– Можно одеваться? – не выдержал затянувшейся паузы Николай.

– Подождите. – Врач вздохнул и отсутствующим взглядом уперся в стену. – Ладно, вставайте, накиньте рубашечку и пошли на рентген. Мне надо проверить свои ощущения техникой.

Грыжин редко болел. Даже когда жена и сын лежали с гриппом, инфекция к нему не приставала. Если не считать насморка, который иногда настигал, особенно в первые дни зимы, Грыжин не помнил за собой других недугов. Да и насморк его организм побеждал за несколько суток. Обращаться с такими пустяками к врачу и в голову не приходила Поэтому возня вокруг его персоны Николая озадачила. Он проследовал в кабинет рентгенолога, отстоял сжатый холодными стеклами в темной камере, затем пролежал под объективом какого-то иноземного аппарата, посылающего его внутренности на большой экран, и вернулся в кабинет Валентина Аркадьевича. Тот сидел за столом, поскольку успел вернуться раньше, и разглядывал на свет темные листы рентгеновских снимков:

– Одевайтесь и слушайте меня внимательно. Обычно пациентам этого говорить не принято, – скорбно заговорил врач.

– Вы не дадите мне справку, – не понял серьезности тона доктора Николай.

Валентин Аркадьевич встал из-за стола, подошел и положил свою жесткую руку Грыжину на плечо:

– Справочку дадут. Но долго ездить вам не придется…

Супруга с домработницей доживали последнюю неделю на даче, и отставной генерал, оставшись в городе, вел холостяцкую жизнь. Обычно это Ивана Григорьевича не угнетало. Без своих женщин он обходился легко, даже получал некоторое мальчишеское удовольствие от возможности резать колбасу на полированном столе и заставлять мойку немытой, посудой. Да и заначенную бутылку армянского коньяка не приходилось прятать за томиком графа Толстого в шкафу своего кабинета. Правда, без риска быть застигнутым удовольствие остроту теряло, вот и сегодня генерал, перед тем как улечься спать, позволил себе всего пятьдесят граммов. Но заснуть не удавалось. Встреча с сыном оставила тягостное чувство.

Иван Григорьевич ворочался на перине супружеского ложа, кряхтел и наконец поднялся. Не зажигая света, долго водил ступнями в поисках шлепанцев, нащупал, обулся, но понял, что спутал тапки. Ма-тюгнувшись, поменял их местами и встал с постели. В темноте покинул спальню и направился на кухню. Чайник еще не остыл. Иван Григорьевич поджег под ним конфорку и уселся за стол. Припомнились слова Коли: «Папа, я знаю, ты Соню всегда любил больше». – «Соня – дочь, а девочек отцы всегда балуют», – возразил он сыну. Но Иван Григорьевич знал, что лукавит. Соня с рождения была его любимицей, и боль за нее до сих пор не отпускает сердце. Однако Николаю знать это не обязательно. Теперь, когда сын стал самостоятельным преуспевающим мужиком, по горло занятым своими делами, они виделись редко и друг от друга отдалились. С этим ничего не поделаешь. Жизнь стала суровой, на сентиментальные слюни времени нет. Но Грыжин не мог отрицать, что и в детстве Коля был обделен отцовской лаской. Зато мать в мальчике души не чаяла, да и сейчас миниатюрная генеральша при виде сына пускает слезу умиления. А Сони больше нет…

Грыжин, вспомнив о дочери, шмыгнул носом и полез в карман за платком. Но в ночной пижаме карманов не предусмотрели. Иван Григорьевич подошел к раковине, смачно высморкался под струей холодной воды, ополоснул лицо и утерся чайным полотенцем. За подобный проступок, будь на месте домработница, ему бы не сдобровать. Варя браниться умела и в выражениях не стеснялась. В деревне под Новгородом, где они оба родились, ненормативной лексикой пользовались виртуозно.

Генерал покосился на закипевший чайник, достал из буфета персональную кружку с дарственной надписью, но чая наливать не стал. Ощутив неприятную духоту, подошел к окну и, раскрыв его, поглядел на ночной город. В соседних домах, несмотря на позднее время, окон светилось предостаточно.

– Не спят, бездельники, – проворчал Грыжин. И вдруг схватился за сердце.

Он, как и его сын, никогда ничем не болел и по этой причине лекарствами не пользовался. Иван Григорьевич знал, что в тумбочке супруги имеется целая аптека, но какими снадобьями успокаивают отцовское сердце, понятия не имел.

Сердце генерала заныло не случайно. Грыжин впервые испугался за сына.

С потерей дочери он смирился, хотя продолжал страдать по Соне и вспоминал ее каждый день. Гибель дочери была ужасной, но Грыжин полагал, что она расплатилась за свой грех. Соня когда-то из ревности застрелила мужа. За ее преступление отсидел пасынок Сони Эдик Кадков. Выйдя из тюрьмы, он мачехе отомстил. Кадков был мерзавец, но на ненависть к Соне право имел.

Николай – совсем другое дело. Сын шел по жизни прямо. Всего добивался своим упорством и способностями. Грыжин знал, что Николай работает в фирме близкого друга, его тезки, Аксенова, и за сына никогда не волновался. Но вчерашний визит наследника Ивана Григорьевича встревожил. Коля явился в офис без звонка. Сыскное бюро подполковника Ерожина, где отставной генерал Грыжин служил консультантом, до этого взрослое чадо посетило всего один раз. Это случилось несколько лет назад, когда Грыжин-младший пришел на праздник по случаю открытия бюро. И вот сегодня явился с Ни-киткой. Генерал сыну и внуку очень обрадовался. Он уже несколько дней оставался в бюро единственным сотрудником и скучал. Подполковник Ерожин уехал к родственникам жены на Волгу. Молодой сыщик Глеб Михеев укатил охотиться на родину, в вологодские леса, и визит Николая оказался весьма кстати. Но радость от встречи быстро улетучилась. Коля сказал, что у него к отцу дело, они оставили Никит-ку за компьютером генерала и перешли в директорский кабинет Ерожина.

– Папа, вот тебе конверт. Спрячь его в надежном месте. Откроешь, если со мной что-нибудь случится. – Николай достал из кейса конверт и протянул отцу. Грыжин вопросительно посмотрел в глаза сына, но ни страха, ни волнения там не заметил. Коля выдержал отцовский взгляд спокойно. – Не бери в голову, отец. У меня все в норме. Это на всякий случай, – ответил он на молчаливый вопрос родителя. Грыжин покачал головой и убрал конверт в сейф. Затем они поговорили о пустяках, и сын протянул руку: – Пока, пора работать.

Иван Григорьевич проводил Колю и донес внука до машины. За рулем директорской «волжанки» сидел Петрович. Бессменный водитель Ивана Вячеславовича Аксенова теперь чаще обслуживал Николая. Хоть Аксенов формально и числился директором, на деле фирмой давно руководил молодой Грыжин. Дождавшись, когда автомобиль скроется из виду, Иван Григорьевич вернулся в офис. Он весь день не находил себе места, а ночью страдал бессонницей.

Сердце понемногу отпустило. Генерал закрыл окно, выключил газ под выкипающим чайником и вернулся в спальню. «Надо поговорить с Аксеновым», – подумал он и, приняв решение, уснул. Спалось маятно. Старик ворочался и сильно храпел. Когда супруга ночевала рядом, его храп ее будил, и Галина Игнатьевна щекотала мужа, пока тот не находил более удобной позы. Но жены рядом не было, и генерал храпел на всю квартиру.

Проснулся он, как всегда, на рассвете, но вставать не торопился. Вчерашний визит сына со странной просьбой тут же восстановился в памяти. Грыжин лежал и думал о Коле. Рос Николай без особого участия отца. Когда мальчик перешел в девятый класс, Грыжина назначили заместителем министра внутренних дел. Если и до этого он приходил домой в основном только спать, то, переехав с Петровки на Октябрьскую, в министерский кабинет, домашних видел раз в неделю, по воскресеньям. В школу иногда ходила жена, и всегда после таких походов долго рассказывала, как учителя нахваливают их мальчика. Если Соня училась кое-как, то Николай переходил из класса в класс круглым отличником.

За все время учебы сына Грыжин в школе так и не побывал. Еще в Новгороде он отвез на оперативной машине мальчика с женой первого сентября в первый класс и, не покидая кабины, поспешил на работу. Через год полковника Грыжина перевели в Москву, тут ему и вовсе было не до парня. Совмещая работу с учебой в Академии внутренних дел, Иван Григорьевич не имел на детей ни времени, ни сил. Годы мелькали быстро. Грыжин еле успевал отмечать вехи своей биографии.

…– Папа, у тебя новый мундир? – удивился как-то сынок, увидев отца в генеральской форме.

– Растем, Колян, – ухмыльнулся в ответ родитель.

О том, что сын поступил в Плехановский, отец узнал ровно через полтора года, за воскресным завтраком. Он считал, что сын грызет науку в МГУ, на юридическом, куда поступил после школы. Но сын через год сменил вуз, и родитель этого не заметил. Закончил институт молодой Грыжин уже в новой стране. Через два года Николай пригласил отца на свою свадьбу. Тогда Иван Григорьевич впервые посетил квартиру сына… Он даже не помнил, когда тот переехал в собственное жилье.

– Ты, видно, деньгу зашибаешь хорошую? Смотри, не окажись в моем ведомстве… – проворчал тогда папаша, оглядывая апартаменты отпрыска.

Серьезно поговорили отец и сын после рождения внука.

– Тебе нравится работать на карман? – спросил он сына, уже изрядно разгорячившись любимым армянским коньяком.

– Мне нравится, папа, шевелить извилинами, – ответил Коля. – Понимаешь, место начальника отдела мне уже тесновато. Топчусь на месте.

Грыжин только хмыкнул, но слова сына в голове засели. Отмечая свой уход на пенсию, он о них вспомнил и порекомендовал Колю своему другу Аксенову. Иван Вячеславович тогда находился в тяжелом положении. Аксенов с трудом вышел из запоя, дела в своей фирме запустил и жаловался, что боится оказаться за бортом. Николай Грыжин спас фирму. Она утроила обороты и сменила офис. Вместо девяти сотрудников в их компании сейчас служило около двухсот человек. Николай Грыжин стал мозгом и мотором фирмы. Аксенов не раз предлагал заместителю стать генеральным.

– Эта ваше детище. Меня положение заместителя вполне устраивает. Соберетесь на пенсию, поговорим, – отказывался Грыжин. Молодой человек не дипломатничал. Должность его вовсе не волновала. Аксенов давно сделал зама своим компаньоном, и Николай работал на пределе, чего и искал по жизни.

Никаких пессимистических настроений генерал за сыном раньше не замечал. Престарелого родителя даже немного раздражало рациональное начало в своем взрослом ребенке. Николай вырос человеком дела и только дела. Оттого и просьба сохранять конверт, «пока со мной что-нибудь не случится», старого генерала встревожила. Без серьезной причины сын с подобной просьбой к нему бы не пришел.

В начале девятого Грыжин позвонил Ивану Вячеславовичу:

– Тезка, что-то мы давненько не виделись, – начал он разговор издалека.

– Грыжин, старый черт, ты еще жив?! – обрадовался Аксенов.

– Твоими молитвами, – пробасил генерал. – Хоть бы в гости пригласил? Все же мы почти родня.

– Приезжай завтракать. Мама вчера такой студень сработала, пальчики оближешь, – откликнулся Аксенов.

– Ты на работу не собираешься? – удивился генерал.

– А ты? – тем же тоном поинтересовался старый друг.

– Я – да. Твои зятьки разъехались, один отдуваюсь.

– Позавтракаем, и заступай на пост. Мы с тобой можем иногда и задержаться. – Судя по интонации, Аксенов ухмыльнулся. – Через двадцать минут спускайся, я за тобой машину вышлю.

– Петровича? – предположил Грыжин.

– Петрович твоего сынка возит. У меня теперь шесть водителей. Толика на микроавтобусе жди. В номерном знаке три семерки, не ошибешься.

Толик появился возле подъезда ровно через двадцать минут. Как ему удалось добраться за это время по утренней Москве, Грыжин поначалу не понял. И, лишь проехавшись в «Фольксвагене», сообразил, что Толик – циркач за рулем.

– Ты случайно не псих? – спросил генерал, с трудом удерживаясь на виражах.

– Николай Иванович всех водителей с Дмитровского полигона набрал. Мы в прошлом испытатели, поэтому не беспокойтесь. Только держитесь крепче, – успокоил Толя.

Грыжин вцепился двумя руками в переднее кресло и не успел прийти в себя, как они оказались на Фрунзенской набережной. Дверь открыл сам хозяин. Аксенов сжал генерала в объятьях, затем оглядел, похвалил за бравый вид и проводил в столовую. Марфа Ильинична хлопотала у стола.

– Прости, матушка, даже цветочков купить не сообразил. Лихач Толик последние мозги из башки вытряс. Я от страху еле досидел, – пожаловался Грыжин, целуя старой вдове руку. Он отметил, что Марфа Ильинична подалась, как-то уменьшилась, съежилась. Некогда мощная и объемная, генеральша превращалась в маленькую старушку. Но властный тон сохранила.

– Ты, генерал, что-то с годами трусоват стал. Я и то ездить с Ванькиными лихачами не трушу. Но согласна, больно шустры, – посетовала Марфа Ильинична, усаживая гостя за стол. Генерал устроился на стуле и почувствовал нечто мягкое и теплое у себя на коленях.

– Фауст, и ты жив! – обомлел Грыжин, обнаружив там рыжего пушистого кота.

– А чего ему сделается. Он теперь на новых заморских кормах млеет. Хека больше не желает употреблять. Нагляделся со мной по телевизору на рекламу, – серьезно доложила вдова, накладывая на тарелку гостю своего знаменитого студня.

– По рюмочке не откажешься? – Аксенов приподнял графинчик синего хрусталя и выжидательно посмотрел на друга.

– С утра водку пить грешно, но студень без нее родимой и вовсе богохульство, – согласился генерал, подвигая серебряную рюмочку. – А где Лена? – поинтересовался он, с удовольствием закусив водку студнем.

– Все нас бросили. Жена с Надей и твоим Ерожи-ным на Волге прохлаждаются. Не выдержало ее сердечко. Приревновала Елена Николаевна внучат к тамошней бабушке и укатила.

– Бросили, бросили… Ты-то с матерью. А я один как перст. Жена с Варей на даче. В офисе никого. Я же с твоими зятьями работаю. Выходит, мы оба брошенные.

– Да, переплелось у нас с тобой, Грыжин, служебное с личным. Но должен похвалить твоего сына. Живу как у Христа за пазухой. Даже совестно, вроде я директором считаюсь, а толку от меня как от козла молока. Все Николай.

– Ну это нормально. Мы с тобой отслужили. Пускай теперь детишки попрыгают, – усмехнулся Иван Григорьевич. – Кстати, как там Коля? Был вчера у меня сын с внуком. Что-то он мне не понравился.

– Внук? – удивился Аксенов.

– Да нет, Никитушка – парень бой. А вот сьшок выглядел кисло, – пояснил Грыжин. – Я уж решил, что-то у вас не заладилось…

– Не замечал. Колька сейчас такой контракт с немцами провернул, я только тыкву почесал. Три компании лезли, а он добился.

– А конкуренты, случаем, бомбочку вам не готовят? – насторожился Иван Григорьевич.

– Нет, – уверенно возразил Аксенов. – Это все мужики крупные и над криминалом. У нас со всеми прекрасные отношения и выгодные совместные проекты. Наша удача и им на пользу.

– Верно генерал говорит, кислый Николай в последнее время, – вмешалась Марфа Ильинична. – Заездил ты, Ваня, парня. Пора ему отдохнуть. Два года без отпуска и верблюд не выдержит.

– Так сейчас он и собрался в отпуск, – ответил Аксенов матери.

– Мне вчера Коля ничего не сказал, – удивился Грыжин. – Куда же он собрался?

– Мы с твоим сыном эту тему не обсуждали. Но поскольку он вынул из фирмы двадцать пять тысяч баксов, погулять, видно, задумал на славу, – беззлобно проворчал Аксенов.

После завтрака генерал вернулся в бюро, на Чистые пруды. Он уселся за свой стол и машинально включил компьютер. На экране появился странный текст: «Оловянные с мьичькjком wкрывпода». Прочитав бессмысленное предложение, Грыжин сперва силился понять, откуда взялась эта тарабарщина. И лишь вспомнив, как вчера его внук упражнялся на компьютере, сообразил, что взирает на творчество шестилетнего Никиты. Иван Григорьевич облегченно вздохнул и улыбнулся. Ребенок тешился, пока он беседовал с Николаем. Но улыбка на лице старика надолго не задержалась: с внуком приехал. Не припомню, чтобы Коля днем гулял с Никиткой. Нет, явно с ним что-то происходит.

Беспокойство за сына после визита к Аксенову не прошло. Почему сын умолчал об отпуске? Куда он собрался укатить на двадцать пять тысяч долларов? Уж не в Африку ли на львиную охоту, если перед поездкой принес конверт с завещанием?

Грыжин подошел к сейфу, извлек конверт и повертел в руках. Очень хотелось заглянуть внутрь, но отцовское любопытство генерал в себе пересилил. Иван Григорьевич был уверен, что в конверте именно завещание. Что еще просят вскрыть после смерти? В тридцать шесть лет о завещании без причины думают редко. Вот только если на льва, тогда понятно. Но мысль о сафари Грыжин всерьез не принял, знал, что сын парень рассудительный, и эдакого пижонства от него не ждал. Он вернул конверт на место и задумался. Поступок молодого предпринимателя скорее объяснялся шантажом. «Может, кто-то надавил на Колю, и сын решил откупиться? Решил, но уверенности, что деньги проблему снимут, у него нет. Вот и принес конверт». Такой ход событий бывшему заместителю министра внутренних дел показался куда правдоподобнее сафари. Иван Григорьевич Открыл шкаф, полез в карман пальто, извлек плоскую фляжку с любимым коньяком, сделал большой глоток, понюхал на закуску свой огромный кулак и позвонил Ерожину в Самару.

Начальник отдела раскрытия убийств полковник Никита Васильевич Бобров собрался на пенсию. Такое решение полковник принял внезапно. В июле он впервые за три года взял отпуск и отправился с Кирой на пароходе по Волге. Путевка стоила огромных денег. Если раньше путешествие до Астрахани и обратно мог позволить себе и студент, то теперь это удовольствие тянуло покруче многих заграничных вояжей.

– Как дорого, – ужаснулась Кира, услышав, что им придется выложить почти две тысячи долларов. – Поедем лучше в Испанию. Там пляжи, говорят, хорошие, и в одну тысячу уложимся.

Но Бобров настоял. За границу он принципиально ехать не хотел. «Обжулят и там и здесь, – объяснил он супруге. – Но там чужие, а тут свои. Я, Кирочка, все-таки патриот». И Кира согласилась.

Они плыли ночами, а днем теплоход останавливался в очередном городе, и отдыхающие получали возможность экскурсий, могли оглядывать достопримечательности и были связаны с теплоходом только обедом и каютой для дневного отдыха. Бобров с женой обычно утром брали одну экскурсию, а после обеда бродили вдвоем. Их совершенно очаровал Калязин. Это был типичный приволжский русский городок с высокими деревянными одноэтажными домами. Старинные терема с тесаными воротами и резными наличниками потемнели от времени, но гордо держались, напоминая о том, что когда-то на Руси умели красиво и прочно строить. Супруги забрели на рынок, где купили себе по паре настоящих лаптей. Лапти местные умельцы создавали только для туристов, и обычно их покупали иностранцы.

– Буду на Петровке в отделе щеголять.

– Не позорься, подчиненные засмеют, – остерегла Кира.

– Пусть только попробуют! Это наша русская обувка, и носить ее должно с уважением. Ручная работа.

Запрятав лапти в спортивную сумку невероятных размеров, Бобров повел Киру к опустевшим молочным рядам. После обеда базар засыпал, но они купили банку простокваши у пожилого седоусого продавца, который уже собирал непроданное в ящики, тут же ее съели. На деревянном прилавке от покинувшего свое место торговца осталось немного семечек, и воробьи в драку пользовались бесплатным обедом.

– Жируют засранцы, – улыбнулся Бобров и взял жену под руку.

Чета покинула рынок и двинулась по улочке с милым названием Речная. Улочка вела к Волге. Бобров спустился с Кирой к самой воде и увидел на дощатой калитке картонную табличку с чернильной надписью: «Продается». Надпись умилила путешественников фиолетовыми чернилами, каких уже давным-давно нет в продаже. Супруги притормозили, Никита Васильевич приподнялся на цыпочки и заглянул за забор.

Матерые сучковатые яблони-ветераны ломились под тяжестью наливающихся яблок. В центре, окруженный плодовыми деревьями, виднелся крепкий рубленый домик. Возле высокого крыльца цвели георгины и стояла бочка с дождевой водой. Никита Васильевич приподнял Киру, и она тоже все это увидела.

– Давай спросим почем? – опуская жену на землю, неожиданно для себя предложил Бобров.

– Ой, правда! Я сама об этом подумала, – выдохнула Кира.

Калитка замыкалась на проволочный ободок. Они сняли немудреный запор, открыли калитку, поднялись на высокое волжское крыльцо и постучали. Глуховатая хозяйка преклонных лет открыла не сразу.

Через полчаса, за самоваром, москвичи узнали и цену дома, и причину продажи. Елизавета Федоровна имела под Москвой, в Мытищах, сестру, на три года старше ее самой. Та болела и требовала ухода. Обе женщины доживали одиноко, и Елизавета Федоровна решилась перебраться в Мытищи. Бывать там наездами пенсионерке было дорого да и трудно: старушка разменяла восьмой десяток.

– Ну что, рискнем? – подмигнул Бобров, когда они снова оказались на прибрежной улочке. – Заживем в своем доме. Тут и погреб, и кладовки. Будешь заготовки делать. Ты же у меня мастерица.

– А твоя работа?

– Уйду на пенсию! – заорал Никита Васильевич, схватил Киру в охапку и закружил по булыжной мостовой.

– Отпусти, люди увидят! – взмолилась женщина. – Мы же с тобой не студенты, стыдно…

Все оставшееся путешествие они говорили только о домике в Калязине. Бобров мечтал приезжать туда в начале весны, чтобы наблюдать ледоход, проводить в городке все лето до поздней осени и возвращаться в Москву с первым снегом. Они вспоминали сад, и Кира уже продумывала, какую ягоду пустит на компоты, а какую на варенья.

– Представляешь, мы будем каждый день просыпаться – и в окне Волга! Закаты, рассветы! Мы же в столице неба не видим, хоть и живем на чердаке. Вокруг башен настроили, что и в гостиной темно стало. А тут мы живую природу на остаток жизни получим. И никаких убийств! Как же мне эта уголовная сволочь осточертела! – восклицал полковник. Кира тихо улыбалась, в ее глазах светился тайный восторг.

На обратном пути они домик купили. В конце августа Никита Васильевич написал заявление. Через десять дней его вызвали к генералу – начальство вовсе не обрадовалось желанию Боброва уйти на покой.

– Кого на твое место ставить, ты подумал? – раздраженно выговаривал подчиненному заместитель начальника Управления генерал Еремин. – Ты вроде наладил раскрываемость, но меня, ядрена Феня, все равно дерут в мэрии каждую неделю. А что будет, если ты уйдешь? О деле думай, Никита, о себе потом. За нами Москва. И на хера тебе пенсия? Ты мужик крепкий, без дела волком взвоешь.

– Я найду замену, – пообещал Бобров.

– Волкова? – Еремин скривился.

– Тимофею еще рановато. Он сможет, но годика через три, пожалуй.

– Тогда кого?

– Пока не знаю.

– Достойную замену не найдешь, будешь сам работать. – Еремин поднялся из-за стола и ткнул пятерню Боброву. – Иди, Никита. Огорчил ты меня, хренов пенсионер. Думал, вместе на отдых пойдем.

Вернувшись в свой кабинет, Бобров вызвал Тимофея Волкова.

– Хочу с тобой, майор, поговорить откровенно.

– Слушаю, Никита Васильевич.

– Ты присаживайся, Тимофей. Чай будешь?

– Только что с ребятами пил. Больше не войдет, – отказался Волков.

– Как там с помощником депутата? Давят? – Никита Васильевич не хотел сразу выкладывать свое решение.

– Давят, но Колесников сидит и до суда будет сидеть.

– До суда будет, а потом оправдают и выпустят. Делаем мы свое дело, а они словно в другой стране живут. Убийц на свободу отпускают. Будто у них близких нет, волноваться не за кого, – проворчал полковник. – Ладно, ты чаю не будешь, я себе заварю.

Волков терпеливо ждал, пока шеф поколдует с заваркой, зальет заварник кипятком и накроет шляпой. Эта фетровая шляпа, неизвестно кем забытая, прижилась в кабинете, исполняя роль «чайной бабы».

– Собрался я, Тимофей, на пенсию, – наконец прервал молчание Бобров.

– Вы?!

– Да, я. А почему это тебя так удивляет?

– Вы же еще молодой. И потом, как же мы?

– Вот я и думаю, как… – Замечание о собственной молодости Бобров решил не комментировать. – Руководство требует замену. Я о тебе подумал, но если честно, тебе еще года два-три надо на оперативной работе оставаться. Сейчас ты на месте. Начальник может и дураком быть, а следователю дураком быть негоже…

– Меня не надо, – испуганно попросил Волков.

– Пока не надо, а там все равно придется. Вот я и думаю, кого на свое место рекомендовать. С кем бы ты, Тимофей, работать хотел?

Волков задумался, уставившись на свои ботинки. Бобров налил в стакан крепкого чаю, отхлебнул, вернул подстаканник на стол и выразительно покашлял.

– Я, кроме вас, с Петром Григорьевичем бы поработал, – наконец высказался Волков.

– С Ерожиным? Так он же частник. У него своя фирма. Я, грешным делом, о нем сразу вспомнил. Тебе бы хорошо под его началом пару лет походить. Ерожин мастер, но начальство вряд ли на это пойдет, да и Петр тоже.

– Почему? Сейчас людей странно на должности ставят. Взяли же на наркоту ученого-химика, он и вовсе не из нашей конторы, – убежденно возразил Волков.

– Чудеса, конечно, и у нас случаются. Можно попробовать, – согласился Бобров и отпустил подчиненного.

«Ну, теперь весь отдел начнет кругами ходить», – предположил Никита Васильевич и не ошибся. Под разными предлогами в начальственный кабинет поперли сотрудники. Задав для порядка пару вопросов по работе, топтались и, жалостно поглядывая на шефа, упрашивали остаться. Уход на пенсию начальника взволновал всех.

Выдержав осаду, Никита Васильевич поглядел на часы: начало пятого. Полковник встал, надел пиджак и медленно вышел из кабинета. На улице он вздохнул всей грудью. Осеннее солнышко святило мягко и нежно. Бобров побрел по саду «Эрмитаж», размышляя о своем решении. С одной стороны, жизнь в тихом городке вдвоем с любимой уютной Кирой полковника радовала. О чем-то подобном он уже несколько лет подумывал. Но оставлять ребят, работу, которую хоть он и клял, но без которой себя не мыслил, было грустно. Эта грусть разозлила полковника.

– Все равно рано или поздно придется. Сколько можно заниматься говном?! – вслух громко воскликнул он в сердцах, чем напугал проходящую мимо молодую женщину с коляской.

– Вы мне? – оглядевшись по сторонам и не обнаружив упомянутого вещества, удивленно спросила мамочка.

– Нет, милая. Я по-стариковски, сам с собой. Прости, если напутал, – смутился Никита Васильевич.

– Ничего, ничего… – протараторила молодуха и быстро покатила малыша прочь от странного дядьки. Бобров сменил прогулочный шаг на деловой, вернулся на работу и, не садясь в кресло, позвонил в Самару Ерожину.

– Я вас узнала, Никита Васильевич, – обрадовалась Надя знакомому голосу.

– Значит, нищим и помру, – шутливо огорчился Бобров. – Мне, Наденька, с Петром очень надо поговорить.

– А Петя утром улетел в Москву. Его дядя Ваня вызвал.

– Грыжин? – уточнил Бобров.

– Да. У него что-то там приключилось.

– А ты вместе с мужем почему не полетела?

– Мы, Никита Васильевич, здесь еще недельку поживем. Уж очень Волга осенью хороша. Да и мама со мной.

– Что Волга осенью хороша – верю. Может сдаться, что я на берегу Волги окажусь, – признался полковник. – Значит, супруг уже в Москве?

– Он в час дня отзвонил, что долетел нормально. Ищите его или в бюро, или дома.

Никита Васильевич попрощался, положил трубку и тут же набрал номер частного сыскного бюро.

– Ерожин слушает, – ответили в трубке.

– Вот, Петька, обычно я тебе нужен, а сегодня ты мпс. Можешь приехать?

– Я только из Самары, но если нужен высокому начальству, приеду. Деваться некуда.

– Вот и хорошо. Только на работе я бы тебя принимать не хотел. Пойдем поужинаем в садике «Эрмитаж». С того ресторанчика, если помнишь, наше знакомство началось. Я угощаю, так что не разоришься. Люблю символические места, – загадочно добавил Бобров.

Ерожин ресторанчик помнил и не возражал. Они договорились встретиться через час и распрощались.

«Не знает, шельма, что его ждет», – усмехнулся Никита Васильевич, позвонил Кире, чтобы не ждала с ужином, и направился на второй этаж. В приемной секретарша генерала Еремина Лиза улыбнулась полковнику и сообщила, что у начальника небольшое совещание, но о приходе Боброва доложила.

– Скажи пенсионеру хренову, пусть минут десять подождет, – удивил Еремин Лизу своим ответом.

– Он вас почему-то пенсионером назвал, – покраснела Лиза, умолчав о ботанической добавке генерала, – и просил десять минут подождать.

– Шутит, – прикинулся дурачком Никита Васильевич и устроился в кресле.

Еремин освободился через пятнадцать.

– Ну с чем опять пожаловал?

– Я хочу предложить на свою должность подполковника Ерожина. Он по ранению на пенсии. Но здоровье у него восстановилось. Уверен, что медкомиссию он пройдет без проблем и несколько лет мог бы с успехом поработать, – выложил Никита Васильевич.

– Постой, это тот самый частный сыщик?

– Тот самый, – подтвердил полковник, понимая, что генерал намекает на дело с фальшивомонетчиками, в котором Ерожин отличился и получил известность в Управлении.

– Помню, помню. Стриженный бобриком пожилой мальчик. Это будет непросто… – покачал головой генерал.

– Почему? – наивно удивился Никита Васильевич.

– Я уж не говорю, что офицера, ушедшего в отставку, вернуть на работу – головная боль, но Ерожин имеет свое сыскное бюро. Там, ядрена Феня, бабки, а у нас зарплата.

– Да, у него частное сыскное бюро, – не отрицал полковник. – Но это делу не мешает.

– Ни хера себе не мешает?! Он будет вести расследования за казенный счет, используя всю техническую базу Управления, и класть гроши себе в карман?! Этот номер у нас не пройдет. Пусть откажется от частного сыска, тогда и поговорим. А он согласен?

– Пока не спрашивал. У меня с подполковником через сорок пять минут встреча.

– Прямо ему, ядрена Феня, и скажи. Хочет на государеву службу, никаких частных бюро. Пусть выбирает.

– Так точно, – ответил Никита Васильевич.

Покинув высокий кабинет, он спустился вниз, вышел на улицу и побрел по аллее «Эрмитажа» в сторону ресторана. Еще раз возвращаться сегодня на службу полковник Бобров намерений не имел.

Оставив у отца в сыскном бюро злополучный конверт, Николай Грыжин отправился вовсе не на фирму, а в правление ЖСКА собственного дома. Учреждение находилось в подвале соседнего корпуса. Бухгалтерша Зина кушала шоколад, полученный в качестве взятки от одного из жильцов, и смотрела журнал мод. Перед работой Зина взвесилась на домашних весах и тем испортила себе настроение. Женщина прибавила полтора килограмма и шоколад ела от отчаяния. Но при виде молодого предпринимателя сменила гнев на милость и выдавила улыбочку:

– Здравствуйте, Николай Иванович. Вот уж кого не ожидала лицезреть в нашем подземелье. Ваша жена говорит, что у вас и свободной минутки нет. Все работаете…

– Да, Зина, обычно я очень занят. Скажите, если я уеду в длительную командировку, смогу оплатить все расходы по своему жилью на несколько лет вперед?

– Конечно, сможете. Но вы же человек деловой и должны понимать, цены быстро меняются.

– Вы хотите сказать, растут, – уточнил Грыжин.

– Вот именно, – кивнула Зина.

– Я могу приблизительно рассчитать динамику роста и сделать выплаты с учетом этого.

– А угадаете?

– Бизнесмен должен уметь предвидеть такие вещи.

– Мне бы ваши способности. – Зина вздохнула.

– Я бы хотел составить с вами договор, по которому внесу плату вперед, скажем, за пять лет, – предложил Николай и открыл бумажник. Зина как зачарованная смотрела на толстую пачку зеленых купюр и молчала. Николай извлек из пачки стодолларовую бумажку и выложил ее на стол перед бухгалтершей: – Это ваш гонорар за работу. Сможете подготовить документ к завтрашнему утру?

– Подготовить смогу, но как быть с ростом цен? – улыбнулась Зина, убирая гонорар в ящик стола. Настроение, испорченное лишним весом, сразу пришло в норму.

– Оставляйте пробелы. Цифры я впишу сам.

– А вы далеко? В Америку? – В глазах Зины возникло живое любопытство. – И я в ноябре в Нью-Йорк собираюсь. Может, встретимся?

– В конце концов все встретимся, – пообещал Николай и, распрощавшись с бухгалтершей, поехал на телефонную станцию.

Там он тоже добился согласия внести абонементную плату за пять лет вперед, оговорив отдельной суммой возможность будущих междугородних и международных звонков. Затем отправился в банк и сделал распоряжения по работе с его счетом. На фирму заместитель генерального директора заскочил в конце дня и пробыл в кабинете не больше часа.

В шесть часов вечера Петрович отвез его домой. Грыжин поужинал и предложил жене взять сынишку и погулять по вечернему городу.

Маша не узнавала мужа. Обычно вымотанный до предела, он появлялся дома после десяти и, приняв душ, валился в койку. Пока Маша раздевалась, Николай успевал уснуть мертвым сном. А в последние дни она первая засыпала в его объятиях. Вот и сегодня он не давал ей уснуть до глубокой ночи.

– У нас словно медовый месяц, – прошептала женщина, прижалась к мужу и заплакала. Грыжин причины слез не понял. Только что им было так хорошо вместе.

– Что ты, милая? Я тебя обидел?

– Ты вдруг меня заметил. А сколько лет мы жили параллельно? Ты рядом, но на самом деле – пустота.

– Почему пустота?

– Ты в своих делах днем и ночью. Смотришь сквозь меня, словно я стеклянная. Я же живая! У меня молодость проходит, а ты не замечаешь. Думаешь, что твои деньги могут заменить любовь? Заменить нормальные отношения? Да, мы с Никиткой сыты, одеты и обуты. За это тебе большое спасибо. Но это же не все! Как ты не понимаешь?!

– Чего же ты раньше молчала?

Маша, продолжая всхлипывать, уселась на постели.

– Видно, привыкла к такой параллельной жизни и забыла, что бывает по-другому… В последние несколько дней ты меня заметил и приласкал. Понимаешь, как бабу заметил? И я поняла, чего была лишена многие годы. Ты спал со мной и в это время думал о своих контрактах. Я не чурбан, чувствую. А сегодня ты мой. Ты настоящий.

Николай хотел сказать, что теперь все изменится, но прикусил язык. Перемены, ожидавшие молодую женщину, вряд ли могли ее порадовать…

На следующее утро, по обыкновению ровно в восемь, Петрович позвонил в дверь. К его огромному удивлению, шеф пребывал в халате.

– У меня дома есть дела. Езжай на фирму, я доберусь сам, – потягиваясь, попросил Грыжин.

Закрыв за изумленным водителем дверь, он прошелся по квартире. Жена, утомленная ночным разговором, еще спала, а из комнаты сына доносился звук телевизора. Никитка смотрел мультики по каналу «Фокс Кидс». Увидев в дверях отца, мальчик пружиной взвился с ковра и бросился Николаю на шею:

– Папочка, как хорошо, что ты дома! Давай пойдем куда-нибудь.

– А куда бы ты хотел?

– Петька Шпанов вчера с родителями в Уголке Дурова от кайфа тащился. Он такое рассказывал…

– Что значит «от кайфа тащился»? – поморщился отец. – Где ты набрался этой дряни?! Чтоб я больше ублюдочного жаргона в доме не слышал.

– А что? Разве так говорить нельзя? – удивился отпрыск.

– Если хочешь превратиться в одноклеточного таракана, пожалуйста. Но ты умный парень. Зачем тебе эта мерзость?

– Папа, так и Саша Вориков, и Дима Курлянский говорят, а они уже школьники.

– Вот они пускай говорят. Но от тебя я подобного словесного мусора слышать не желаю. А в Уголок Дурова пойти согласен. Мама проснется, позавтракаете и ждите меня. Приеду, заберу.

– Ура! – закричал Никитка и повис на халате Николая.

Грыжину выходить было рано, бухгалтерия в ЖСК начинала работать с девяти, но глава семьи понимал, что, оставшись дома, своим необычным поведением напугает жену, поэтому оделся и вышел на улицу, купил в киоске газету и уселся на лавочку. Если раньше Николай газетные новости проглядывал за минуту, и лишь деловые сводки читал очень внимательно, то сейчас понял, что курсы валют и котировки акций его вовсе не занимают. Как резко изменились за несколько дней интересы заместителя генерального директора Николая Ивановича Грыжина! Мелкой и ненужной теперь казалась вся финансовая суета. Вместо биржевых сводок молодой предприниматель изучил статью о беспризорных детях, посочувствовал ветеранам, которым по ошибке не достался праздничный презент мэра, и отложил газету.

– Вы уже ждете? – забеспокоилась Зина, отпирая контору. – Мы в девять начинаем. Я вовремя…

– Все в порядке, Зиночка. Это я пораньше вышел. Хотел воздухом подышать.

Бухгалтерша, получив сто долларов, на работу не опоздала и поручение жильца выполнила. Грыжин вписал цифры в оставленные пробелы, поблагодарил и зашагал в сберкассу. Он отвык пользоваться шариковой самопиской и полчаса возился с квитанциями. Наконец операция была завершена, и клиент облегченно вздохнул. Все, что можно было сделать для будущего семьи, он сделал. Жизнь свою застраховал и страховой полис вложил в конверт, который и оставил в сыскном бюро отцу. После его смерти Маша получит около четырехсот тысяч долларов. Этого хватит и на образование сына, и на их вполне обеспеченную жизнь. Николай был уверен, что отец вместе с Ерожиным сумеют вынуть из страховой компании все точно по договору.

Он уже внес страховщикам двадцать пять тысяч долларов и сделал распоряжение в банке, что ровно через месяц на счет их фирмы переведут еще пятнадцать. Через месяц, по словам доктора, Грыжин еще будет жить, но сможет ли сам распорядиться деньгами, врач не поручился. Кроме страховки молодой предприниматель написал завещание, где оставлял жене свой пай в фирме Аксенова. Это тоже не маленькие деньга. Квартиру он и так купил на Машу, поэтому с жильем у жены осложнении не возникнет.

Николай все продумал, все что мог, оплатил на несколько лет вперед, и теперь, когда бытовые хлопоты закончились, растерялся. Он брел по Большой Никитской и ощущал тоску и неловкость от своей праздности. Слоняться без дела по улицам молодому предпринимателю казалось дикостью. Неожиданно Грыжин остановился перед маленькой церковью. Постоял немного и нерешительно вошел. В полумраке храма молилось несколько старушек. Бизнесмен неумело перекрестился и застыл возле иконы. Строгий Бог смотрел на него с темной доски, и казалось, что Бог сердится.

Грыжин не был атеистом, но о проблемах этого и того света раньше не размышлял. По понятиям молодого бизнесмена, это относилось к миру старушек и юродивых. А сейчас в церкви он вдруг засомневался.

«Как же так? – думал он. – Неужели я уйду, меня закопают –: и все? Зачем же я тогда жил? Для чего жил? Чтобы делать деньги? Я что, жадный?» Николай пытался припомнить, что им руководило в поворотные моменты его бизнеса, и не мог. Нет, не деньги. Во всяком случае, не только деньги. И вдруг понял: азарт. Именно он вел его по жизни. Азарт и больше ничего. Неужели это все, чем он жил? Старушка подошла к образам и поставила свечку. Николай еще раз взглянул на лик. Бог продолжал строго взирать с темной иконы, не давая ответов. Грыжин перекрестился и вышел.

Вышел и зажмурился от блеска осеннего солнца. По улице мчались машины, спешили пешеходы. Тут царили понятные мирские заботы, и про темный лик со строгим взглядом никто не думал. Николай подождал, пока глаза привыкнут к свету, шагнул на проезжую часть и поднял руку. В машине Николай почувствовал сильное сердцебиение и, потрогав лоб, нашел его влажным. «Начинается», – подумал они достал платок. Но слабость быстро прошла.

Через двадцать минут Грыжин уже входил в свой кабинет. Секретарша Аксенова Юля, давно ставшая для Николая его секретаршей, доложила о звонках партнеров и выдала распечатку электронной почты. Грыжин проглядел бумаги, раскрыл свой календарь и стал методично вписывать в него предстоящие встречи, переговоры, сроки поставок и выплат, поясняя каждое действие подробным комментарием. И так на много дней вперед. Через три часа он работу закончил, и Петрович повез молодого шефа домой. Выходя из машины, бизнесмен попросил водителя съездить в Уголок Дурова и купить самые дорогие билеты.

– Потом возвращайся, отвезешь нас и до конца представления свободен. Можешь смотаться к жене, пообедать, или куда хочешь.

Отпустив Петровича, Николай поднялся к себе.

– Папа пришел! – радостно закричал Никита.

Маша, в праздничном платье и фартуке, сняла с мужа пиджак и повела к столу. За кофе Грыжин заметил, что жена с интересом разглядывает его, когда думает, что он, погрузившись в чашку, этого не видит. Раньше он и вправду ничего не замечал. Не замечал, во что одета Маша, не понимал, занятый своими мыслями, что кладет в рот. Но теперь все было по-друтому. Нервы у Грыжина обострились, и ни одна мелочь не ускользала от его внимания. «Сколько раз мне еще удастся пообедать в кругу семьи? Десять? Двадцать? Или пять?»

Петрович точно исполнил поручение. Чета Грыжиных сидела в первом ряду и не только видела, но и носом ощущала присутствие четвероногих артистов.

– Папа, чуешь, медведями пахнет?! – восторженно сообщил Никита.

– Еще как чую, – ответил отец и переглянулся с женой. Маша понимающе улыбнулась.

На сцене два взрослых медведя с медвежонком изображали человеческое семейство. «Отец», наряженный в жилетку, старательно вылизывал огромную деревянную миску. Медвежья «мамаша» в косынке и фартуке возилась с медвежонком, который норовил залезть в отцовскую миску. Когда медведица деловито нашлепала малыша, зал восторженно зааплодировал.

Большую часть зрителей составляли дети, но и родители получали не меньшее удовольствие. И лишь Николаю, погруженному в тягостные мысли, сосредоточить внимание на сцене не удавалось. Наблюдая, с каким восторгом сын смотрит на нехитрые трюки со зверюшками, молодой отец с грустью думал, что скоро его Никитка сделается сиротой. «Почему я мало общался с сыном? Как Никита вырастет без отца? Маша должна выйти замуж за хорошего человека. Надо будет тактично намекнуть ей об этом».

Николай решил сегодня же вечером серьезно поговорить с женой. Но как это сделать, пока не знал. Он посмотрел на профиль Маши, на завиток ее волос, который в свете прожектора мерцал золотом, и отвернулся. Сказать правду – начнутся слезы, жалостливые взгляды, тревожный шепот за его спиной. Всего этого Николай категорически не хотел. Он решил уехать, да так, чтобы близкие считали его поездку обыкновенным отпуском.

– Папа, смотри! Лисичка на спине петуха тащит. Во потеха! – закричал Никита и затопал от восторга.

– Здорово, – согласился Николай и заставил себя смотреть на сцену.

– Ты не заболел, милый? – с тревогой шепнула Маша и взяла мужа под руку.

– Нет. С чего ты взяла?

– Значит, опять о работе думаешь. Лучше на сына полюбуйся. Видишь, в каком он восторге.

Никита поедал сцену широко раскрытыми восторженными глазами. В следующем номере Пат-рикеевна обслуживала птичий двор. Куры и утки спокойно пощипывали своего смертельного врага за хвост, вовсе не опасаясь попасть лисичке на зуб. Грыжин смотрел на зверей, но не видел их. Он снова углубился в свои невеселые размышления. Предстоит трудный разговор с Аксеновым. Николай уважал Ивана Вячеславовича и был благодарен ему за доверие. Тот поддерживал все замыслы младшего Грыжина и откровенно восторгался способностями заместителя. Ни горечи, ни зависти к молодому удачливому коллеге у Аксенова не наблюдалось. Николай это понимал и ценил. Для Аксенова его отсутствие может оказаться очень тяжелым испытанием. Не запил бы старик опять, забеспокоился молодой человек. Он поймал себя на мысли, что обдумывает свой уход, словно дело касается не его лично, а кого-то совсем другого, постороннего. Словно он решает деловую задачу: как вывести из жизненного круга основного работника с наименьшими затратами для окружающих близких людей.

– Коля, какой же ты последние дни хороший, – прошептала Маша и склонила голову мужу на плечо. – Ты теперь всегда такой будешь?

– До смерти, – пообещал Николай и грустно улыбнулся.

– Погляди, как Никита счастлив, оттого, что ты нашел для него время. Отец для мальчика кумир.

Грыжин кивнул и подумал о своем отце. Он предполагал, что после гибели Сони потеря сына может того сломить, но помочь ничем не мог. Материально Грыжин-старший не нуждался. Он получал генеральскую пенсию и неплохо зарабатывал в бюро Ерожина. К тому же потребности генерал имел весьма скромные. Кроме армянского коньяка «Ани» никаких дорогих пристрастий с молодости не нажил и был готов, вовсе не страдая от скудности меню, довольствоваться вареной колбасой и яичницей. На все «шалости» у Ивана Григорьевича средств хватало с избытком. Деньгами ему помогать не надо, а для отцовского сердца сын ничего успокоительного предложить не мог. Он только хотел, чтобы близкие проведали обо всем, когда его уже не будет. Гораздо страшнее ждать, чем узнать внезапно, рассудил Николай.

Представление закончилось, и маленькие зрители, увлекая родителей за собой, понеслись к выходу. Николай взял Никиту на руки и вынес в холл. Маша держала мужа за рукав пиджака, опасаясь потерять его в толкучке. Наконец они благополучно выбрались на улицу. Грыжин на время спектакля отпустил Петровича, но старый служака его щедростью не воспользовался, машина стояла на прежнем месте. Он мог за полтора часа без труда подвезти пяток клиентов и положить в карман приличные деньги. Машина в Москве превратилась в дорогое удовольствие, и на служебной «Волге» шофер имел возможность неплохо подработать. Но Петрович считал себя членом семьи Аксеновых и о халтуре, полагая ее воровством, не помышлял.

По дороге Никита забрался отцу на колени, продолжая переживать представление. Николай отвез семью домой и, на прощанье поцеловав сынишку, крепко прижал его к себе:

– Ты же у меня взрослый. Скоро будешь маму защищать.

– От киллеров? – обрадовался Никита.

– Ну и от них, – не стал развивать тему Николай.

– А ты мне пистолет купишь? Или перчатку, как у Человека-паука.

– Надо подумать…

– Папа, а мы в Уголок Дурова завтра пойдем?

– Никита, мы же сегодня все видели. – Николай даже растерялся.

– Ну и что? Давай пойдем еще, уж очень там круто.

– Поглядим… – неопределенно промычал отец, опустил мальчика на ковер и быстро направился к двери.

– Не перекусишь? – с надеждой предложила Маша.

– Нет, милая. Лимит времени исчерпан.

– Хоть к ужину ждать? – улыбнулась женщина. Но глаза ее смотрели с тревогой.

Что-то чувствует, понял Грыжин.

– Насчет ужина не скажу, но поздно не задержусь, – успокоил он супругу и, не дожидаясь лифта, побежал вниз по лестнице. Петрович успел развернуться. Грыжин забрался на заднее сиденье и, откинувшись на спинку, замер.

– Куда теперь, Коля? – нарушил молчание Петрович. Грыжин не отвечал. Петрович повторил вопрос и повернул ключ зажигания.

– Не знаю…

Старого водителя так удивил ответ шефа, что он на минуту лишился дара речи и заглушил движок. Молодой хозяин обычно кроил свой день поминутно. Даже секундная стрелка на его «Ориенте» не была лишней деталью. И вдруг «не знаю».

– Что ты сказал, Коля? Прости, я не понял… – растерянно переспросил Петрович. Николай промолчал и позвонил по мобильному Аксенову.

– Иван Вячеславович, вы уже пообедали?

– А ты, Коля, где? – отозвался генеральный директор.

– Я в городе. Сына водил в Уголок Дурова. Если вы еще не обедали, мы бы могли встретиться, ну, скажем, в Пекине. Там днем тихо и кормят интересно.

– Не возражаю, – не без удивления согласился Аксенов. Они хоть и работали вместе больше двух лет, но подобного предложения генеральный директор от своего молодого зама раньше не получал.

– Подбросишь меня на площадь Маяковского И свободен, – распорядился Николай.

– Сделаем. – И Петрович плавно тронул с места.

Грыжин ехал на встречу с Аксеновым и силился понять: как же это он раньше упускал возможность поболтать с Никиткой? Сходить с ним куда-нибудь? Ну хоть в тот же Уголок Дурова семь раз в неделю, раз пацану хочется. Это ведь такое счастье, гладить мальчишку по голове и знать, что придет завтра, потом послезавтра и так много лет, пока сын не вырастет и не станет мужчиной. Как здорово дожить до старости и дождаться внуков. Они бы с Машей постарели и гуляли по дачным аллеям, пили на террасе чай из отцовского самовара и высматривали в окно взрослых детей из города. Почему я лишен всего этого?

– Коля, ты что-то сказал? – насторожился Петрович и притормозил.

– Нет, ничего. – Грыжин тряхнул головой и сообразил, что они уже на площади Маяковского. Он попрощался с водителем за руку и направился к «Пекину».

«Форд» Аксенова уже припарковался. Николай вошел в вестибюль и увидел генерального директора возле зеркала. Аксенов причесывался.

– Я опоздал? – забеспокоился Грыжин и поглядел на часы.

– Нет, ты, как всегда, точен. – Аксенов улыбнулся. – Будем отмечать казахстанскую нефть?

– Просто решил перед отпуском доложить обстановку на фирме, – спокойно ответил Грыжин. Генеральный директор обнял своего заместителя за плечи, и они отправились в зал.

– Лягушками станешь потчевать? – предположил Аксенов, усаживаясь за столик.

– Не волнуйтесь, тут есть и вполне нормальная еда, – успокоил Николай, принимая из рук маленькой китаянки тисненую папку с меню.

– Тогда выбирай по своему усмотрению, – заявил Иван Вячеславович и огляделся.

В китайском ресторане он прежде не бывал и диковинные росписи с драконами и райскими птицами на стенах ему были любопытны. Закуски из молодых побегов бамбука и странно выглядевших куриных яиц оказались вполне съедобными. А свинина, нарезанная тонкими ломтями, перемешенная с золотистым луком, даже вкусной. Мужчины выпили по рюмке рисовой водки и закусили.

– Я уеду, и вам самому придется проследить, чтобы казахи вовремя сливали нефть в трубу. Они должны это делать в начале каждого месяца, не позднее десятого числа. И так весь квартал, – предупредил Грыжин.

– Сейчас как раз начало месяца, и ты можешь отследить первую поставку сам. А к следующей порции, надеюсь, ты уже успеешь отдохнуть и вернешься, – вытирая рот белоснежной салфеткой с золотыми иероглифами, возразил Аксенов. Он уже привык наблюдать за работой заместителя со стороны и большого желания менять привычку не испытывал.

– Это на тот случай, если я запоздаю, – ответил Грыжин. Иван Вячеславович поставил на стол рюмку, которую уже было собрался опрокинуть, и удивленно уставился на заместителя:

– Коля, что происходит? Ты собираешься отдыхать больше месяца?

– Это так, на всякий случай, – повторил Грыжин.

– Нет, ты, конечно, имеешь право, два года без отпуска. Но все контракты в твоих руках. Представляешь, что может случиться, если тебя так долго не будет?!

– Я вписал график работы в календарь. Там и телефоны партнеров, и порядок расчетов по текущим контрактам. Вам надо только открыть его, и вы все поймете, – продолжал Николай, стараясь не замечать беспокойства в голосе шефа.

– Нет, ты мне скажи, когда намерен вернуться? – настаивал Аксенов.

– Иван Вячеславович, я же сказал: на всякий случай. Все мы живые люди. Представьте, что мой самолет упадет. Я обязан оставить вас в курсе событий на фирме.

– Да, я понимаю, – ответил генеральный директор своему заму, хотя и его тон, и выражение лица говорили об обратном. – Но хотелось бы знать, когда ты вернешься из отпуска.

– Давайте выпьем. Что вы поставили рюмку? – ушел от ответа Грыжин.

Мужчины чокнулись.

– За твой отдых, – выдал тост Аксенов. Но особого оптимизма в его голосе не прозвучало.

– И за вас, Иван Вячеславович. Уверен, вы прекрасно и без меня справитесь…

Аксенов выпил и покосился на молодого коллегу, необычное поведение которого начинало его всерьез тревожить. Иван Вячеславович припомнил недавний завтрак с Грыжиным-старшим, когда тот приехал на студень матушки. Вспомнились слова старого друга о том, что вид сына ему не понравился. А теперь этот странный разговор… Неприятное подозрение кольнуло Аксенова:

– Уж не решил ли ты сменить работу, Коля? Конечно, ты взрослый, талантливый мужик и вправе поступать, как сочтешь нужным. Тогда скажи честно. Мы же не чужие. Для меня это, конечно, новость тяжелая, но что делать? Каждый волен жить своим умом, только не надо темнить с близкими людьми.

– С чего вы взяли? От вас я могу уйти лишь на тот свет, – горько отшутился Грыжин.

– Ну тогда кончай меня стращать и наливай, – облегченно вздохнул Иван Вячеславович, не подозревая, что в шутке молодого зама и содержится ответ на вопрос о странностях в его поведении.

Николай чокнулся с Аксеновым и залпом выпил.

– Вы меня подвезете до дому? Хочу с женой и мальчишкой перед отъездом побыть, – попросил он, когда они вышли из ресторана.

– А ты едешь в отпуск без жены? – удивился Аксенов и, подозрительно покосившись на Николая, добавил: – Уж не завел ли ты себе бабу?

– Не завел. Просто хочу побыть один. Да и Ни-китку таскать по гостиницам не хочется.

«Форд» лихо подкатил к дому Грыжина. Иван Вячеславович вышел из машины и крепко пожал Николаю руку:

– Возвращайся поскорей, Коля. Без тебя на фирме тоскливо.

– Постараюсь, – ответил Грыжин и, не выдер-обнял Аксенова.

Перед тем как вызвать лифт, Николай достал из кармана платок и приложил к глазам. Он никогда раньше не ощущал в себе склонности к сентиментальным порывам, но сегодня, думая, что прощается с шефом навсегда, слезу сдержать не смог.

Маша ждала мужа у накрытого стола.

– Как хорошо, что ты не задержался до ночи. Я боялась, что перед отпуском затеешь проводы на фирме, загуляешь. Садись ужинать.

– Машенька, я только из ресторана. Мы с Иваном Вячеславовичем отобедали в «Пекине». Надо было ему кое-что по делу сказать. А где Никитка?

– Я сына бабушке на ночь отвезла. Думала провести последний вечер с тобой вдвоем. – Маша виновато улыбнулась и залилась краской. Николай внимательно оглядел жену, отметил новую короткую юбку и прозрачную кофточку, поднял ее и понес в спальню. – Ой, так сразу… Может, немного за столом посидим? – засмущалась Маша.

– Потом… – он нежно поставил ее на ковер возле кровати, осторожно, не торопясь, раздел и уложил на постель. Затем не спеша разделся сам.

– Коля, ты какой-то не такой последнее время? – тихо сказала Маша.

– Это хорошо или плохо? – спросил Николай, устраиваясь под одеялом рядом с женой.

Ответить она уже не смогла. Муж жадно и сильно стиснул ее в своих объятиях. Так он брал Машу только в первые месяцы их брака.

– Ты бешеный… – еле слышно проговорила женщина, закрыла глаза и еще тише добавила: – Хоть бы свет погасил.

– Не надо. Я хочу тебя всю видеть, – прохрипел Николай и принялся жадно целовать ей рот и грудь, прижимая к себе ее живот и бедра. Затем приподнял, поставил на колени.

Он любил жену долго и неистово, словно юный любовник, едва дождавшийся момента близости с любимой. Маша послушно позволяла ему все. Наконец Николай успокоился и, уложив голову жене на живот, затих. Так они пролежали несколько минут.

– Завтра ты уедешь, и я останусь одна, – грустно сказала Маша и погладила мужа по щеке. – Когда-то мы отдыхали вместе…

– Ты должна уметь обходиться и без меня. Представь, если я попаду в автокатастрофу или меня закажут. Теперь жизнь жесткая… – то ли в шутку, то ли всерьез ответил Грыжин.

– Зачем ты так говоришь?! Я без тебя не хочу. Я без тебя умру.

– Что значит умрешь? – Николай приподнял голову и строго посмотрел супруге в глаза: – А мальчик? Что же, оставишь Никитку круглым сиротой? Так не годится. Если со мной что-нибудь произойдет, ты обязана жить. Жить и за хорошего человека замуж выйти.

– Ты меня специально доводишь перед отъездом? – На глаза Маши снова навернулись слезы.

– Нет, но раз уж такой разговор зашел, ты должна знать, что я об этом думаю. Все мы смертны. – Он вытер ей краем пододеяльника глаза и поцеловал. – Не надо плакать, Машка. Я тоже тебя очень люблю.

– Тогда не смей меня пугать! – попросила Маша и сквозь слезы улыбнулась.

– Я сказал то, что считал нужным. Постарайся запомнить мои слова. Больше я об этом говорить не буду, – пообещал Николай и опять набросился на жену.

– Ты, правда, бешеный… – прошептала Маша, крепко обнимая мужа.

…Тихон Андреевич Глухов проснулся от надрывного лая соседского пса, сеттерихи Герты, и от белизны. Окна его небольшой комнатки выходили на подстриженную лужайку, и за ночь зеленый газон превратился в белоснежную скатерть. «Рановато для снежка. На дворе начало октября, а тут все белое», – подумал сторож и стал одеваться.

К звенящей тишине вокруг Глухов давно привык и непрекращающийся лай Герты его раздражал. Собаку пожилой отшельник недолюбливал, потому что она пугала его друзей. Сторож месяцами обитал на огромной даче один, так как хозяева предпочитали большую часть года сидеть за границей, но от одиночества не страдал. Его каждый день навещали знакомые, и хоть они не умели говорить на человечьем языке, их доверчивое отношение и тихая привязанность старика согревали.

Основных посетителей насчитывалось трое. Самой симпатичной из этой компании была белка Тошка. Она каждое утро по высокому забору обходила участок дачи, перепрыгивала на яблоню, затем на огромный куст жасмина, после чего, внимательно оглядевшись, подергивала хвостиком и, не обнаружив опасности, спускалась на газон. На террасе Тошку всегда дожидалось угощение. Причем лакомство на деревянной хозяйственной доске для разделки овощей ежедневно менялось. Сегодня Тошку ожидала горстка кедровых орешков.

Кроме белки, к старику прилетала ворона по кличке Варвара. Она была хитра и развязна. Поняв, что сторож ничего против нее не замышляет, она нагло усаживалась на стол, бочком подскакивала к Глухову и норовила спереть кусок из его тарелки. Тихон Андреевич пытался обучить ворону нескольким словам, памятуя, что когда-то слышал о способности этих птиц к имитации человеческой речи. Но Варвара, получая корм даром, говорить не желала. Обычно ворона прилетала раза три в неделю и надолго не задерживалась.

Это были дневные посетители. А по вечерам на террасу к сторожу являлся Гаря, ежик. Гаря для своей породы был огромен, имел внушительные признаки мужского пола, стучал коготками по доскам террасы и громко чавкал возле мисочки с молоком. Когда Тихон приближался к ежу, тот угрожающе тукал, тряс иголками, но от миски не отходил и сворачиваться клубком не собирался. Соседская легавая для друзей сторожа представляла смертельную опасность, и именно поэтому он собаку недолюбливал.

Тихон Андреевич еще раз глянул в окно на заснеженный газон, вышел в холл и обул резиновые сапоги. Герта продолжала брехать, и Глухов поморщился. Оказавшись на террасе, старик посмотрел на доску с орешками и понял, что его приятельница уже успела позавтракать. Беличьи следы отчетливо проступали на девственном снежке, покрывшем лужайку.

На улице лай легавой звучал еще настырнее. Глухов удивился, что она брешет вовсе не на своем участке, а на берегу речки. Эта была самая безлюдная и мрачная часть писательского поселка Переделкино. Высокие покосившиеся от времени заборы огромных старых участков спускались к зарослям ольхи, в которых и петляла речушка. Летом у воды бывало много народу, и бережок официально величался «зоной отдыха». Но поздней осенью, зимой и весной тут, за исключением заядлых рыбаков, человека не встретишь. Речушка впадала в знаменитый переделкинский пруд, из которого в нее заходил карась.

В такой холод, да еще при первом снеге караси-ки не клюют. Наверно, на Тошку брешет, решил Глухов и отправился на звук собачьего голоса. Он испугался за рызгего дружка, представив, что легавая загнала Тошку на одинокое дерево, и белка не может уйти. Но догадка Глухова не подтвердилась. Герта брехала из частого кустарника в самом непроходимом овражке берега. Тихон Андреевич миновал вязкий от мокрой глины проселок, образованный в летнее время легковушками отдыхающих, осторожно спустился в скользкий овражек, раздвинул заснеженные ветки и шагнул в глубь кустарника.

Собака сидела возле завалившейся ольхи и не переставая лаяла. От остервенения с ее пасти свисала белая пенная слюна. Глухов подошел ближе и увидел на земле голого мужчину. Его волосатое обнаженное тело кое-где покрывал снежок. Старик понял, что видит труп, поскольку на живом человеке снег бы не удержался. Мужчина лежал лицом в землю, но что это не хозяин Герты, Глухов не сомневался – владелец соседской дачи уже месяц лечился в санатории. К тому же отставной дипломат Дорохов был стар, толст и мал ростом. А перед Глуховым лежал вполне прилично сложенный, еще не старый мужчина. Тихон Андреевич поспешил назад и позвонил в милицию.

…– Наверное, Петро, ты мудак, – раздумчиво заключил Грыжин и сморщился. Ерожин не понял, чем вызвана гримаса генерала. То ли его решением пойти работать на Петровку, то ли долькой лимона, которой Иван Григорьевич закусил порцию любимого коньяка.

Они сидели в кабинете бывшего замминистра, давно ушедшего в отставку, два мужика, много лет знавшие друг друга, ставшие за эти годы. ближе, чем некоторые родственники. И каждый понимал, что говорит не о том.

– Ты, батя, считаешь, что надо было отказаться? – поинтересовался Ерожин и тоже глотнул из фужера. Он в последнее время все чаще называл старшего друга батей.

– Ничего я не считаю, – проворчал Грыжин. – Факт констатирую.

Мужчины помолчали.

– Трудно Никите Васильевичу отказать. Взял меня за горло, – нарушил паузу Петр.

Он знал, что сейчас бы надо крикнуть старому генералу: «Не волнуйся! Разберемся мы с твоим Колей». Но настоящие слова каменели в горле.

– Все понимаю, Петро, но как же наша работа? Как сыскное бюро? Совмещать у тебя не будет ни времени, ни юридического, да и морального права. Придется бюро закрыть. Сам подумай, на какую работу подписался? Дыхнуть некогда будет. Вот уж Надюху огорчишь.

– Я жене отзвонил. Надя сказала, поступай, как сочтешь нужным, – возразил Ерожин.

– Ну а что она тебе скажет? Девочка тебя любит. Ты ее намного старше. Она на тебя глядит распахнутыми от восторга глазами и уверена, что ты самый умный. А ты мудак, – повторил свой нелестный эпитет Грыжин и плеснул коньяка Ерожину и себе. Петр не ответил. Он молча проследил, как Грыжин с тоской изучил опустевшую бутылку «Ани», упрятал ее под стол, обиженно сопя. – Чего молчишь?

– Бюро закрывать не будем. Ты, батя, станешь директором, Глеба запряжем по первой программе, а я буду вас консультировать… – предложил Ерожин.

– Нет, в директора не пойду. Я в начальниках свое уже отпахал. Считаешь, что парень справится, назначай директором Глеба. Хотя без тебя мы долго не продержимся. Заказчик идет к подполковнику Ерожину, – ответил Грыжин и, вдруг не выдержав, заговорил о главном: – Но больше всего мне обидно, что с сыном ты мне, Петро, не помощник. Чую, беда у Николая. Ты бы раскрутил. Но начальнику отдела по раскрытию убийств на Петровке не до родственников пенсионера Грыжи-на. Ладно, давай по последней, – закончил генерал и поднял свой бокал.

– Ну зачем ты так, Григорьич? Разберемся с Колей. Может, там все не так страшно. Не обязательно он в отпуск, как в бега, ушел. Просто устал мужик. На нем два года большая фирма. Это нагрузка жуткая.

Грыжин, не прикоснувшись к коньяку, поставил бокал на стол, поднялся с кресла и отомкнул сейф.

– Вот, полюбуйся. Просил вскрыть после смерти. Ты в тридцать пять лет завещание писал? О смерти думал? Ты о бабах думал, кобель паршивый, – крутя в руках конверт, выговаривал генерал.

– Я совсем другой человек. Твой Коля представитель нового поколения. Он мыслит трезво, как компьютер. Вот и написал на всякий случай. Теперь самолеты часто падают.

– Нет, Петро, ты мне лапшу на уши не вешай. Староват я для этого блюда. Неспроста Колька мне конверт всучил. Ты должен понять. Дочь я потерял, сына потеряю – мне каюк, – горестно возразил генерал и одним глотком опустошил бокал. Ерожин тоже пригубил коньяк, встал и зашагал по кабинету.

– Хорошо, Григорьич, давай прикинем, что мы имеем на Колю. Завещание – раз. По твоим словам, мой тесть, Аксенов, тоже обеспокоен последней беседой с Николаем. Это два. Однако ведь беспокойство Ивана Вячеславовича возникло из-за дотошности заместителя, расписавшего надолго вперед режим работы фирмы. Так?

– Так.

– И это все факты на сегодняшний день. Но если принять во внимание характер Николая, его педантичность, объяснить такое поведение несложно. Фактически он давно сам руководит фирмой. Управленческие возможности своего генерального оценивает трезво. Аксенов сидит в кресле, как свадебный генерал. Оставшись без зама, Иван Вячеславович вполне способен наломать дров. Этим и объясняется дотошность Николая. Не вижу повода для паники. Если честно, мне не по душе другое. Почему Николай поехал в отпуск один? Почему не взял с собой жену и ребенка? Ты говоришь, что жену и Никитку Коля любит. Но отпуск без семьи в эту схему не пишется. Или твой сын завел себе девчонку…

– Не путай, Петро, божий дар с яичницей. Не суди по… некоторым кобелям, – перебил Грыжин.

– Или решил в одиночку провернуть какое-то рискованное дело, – продолжил Ерожин, пропустив мимо ушей прозрачный намек генерала.

– Тоже не верю. Коле рисковать в одиночку резона нет. Аксенов делает все, что сын сочтет нужным.

– Возможно. Но если предположить, что Николай не захотел рисковать капиталом фирмы, а, соблазнившись на рискованный проект, вложил личные деньги. Что скажешь, батя? Ведь он снял двадцать пять тысяч с фирмы. И мы не знаем, не снял ли он все свои личные сбережения со счета в банке.

Грыжин задумался. Логика в версии Ерожина имелась, и некоторым образом объясняла и внезапный отъезд молодого человека, и двадцать пять тысяч, вынутые им из фирмы, и даже конверт. Но отцовское сердце этой версии противилось.

– Логично, Петро. Но не верю. Я Коля и я знаю, не пойдет он на авантюрные трюки. Слишком рационален.

– Если, честно, Григорьич, я и сам не верю. Но пока фактов мало. Может, распечатаем конверт?

– Не могу, Петро. Понимаешь, мне и самому хотелось. Я раз двадцать этот проклятый конверт из сейфа вынимал. И понял, не могу. Как я Коле потом в глаза посмотрю?! Мы ведь мужики все-таки…

– Понимаю, батя. Обещаю тебе завтра же заняться этим делом.

– Завтра ты приступаешь к службе, – покачал головой генерал.

– Я, Григорьич, найду время. – Подполковник улыбнулся и, обняв старика, начал прощаться.

– Думал, ты у меня заночуешь, – разочарованно протянул Грыжин. – Надьки-то нет, зачем тебе ехать в пустую берлогу?

– Трудный день предстоит. Давно не служил, – объяснил Ерожин. – Хочу подготовиться к встрече с коллективом.

– Ну ни пуха. Если откровенно, я за тебя, Петро, рад. Можешь еще на державу поработать. – И Грыжин подтолкнул младшего друга к двери.

Усевшись в машину, Петр Григорьевич откинулся на подголовник и прикрыл глаза. Ему и самому хотелось остаться у Грыжина, но… Говорить старику успокоительные слова, не разобравшись в деле с сыном, он не мог. Слишком близким человекам стал за эти годы для Ерожина старый генерал.

Подполковник взглянул на часы. Стрелки показывали половину одиннадцатого. Петр Григорьевич завел двигатель и рванул с места. Пять минут назад он еще был уверен, что отправится домой, а покатил совсем в другую сторону.

В шестнадцатиэтажной башне на Лесной Ерожин бывал всего один раз, но, имея феноменальную зрительную память, дом отыскал сразу. Арочный подъезд смотрелся солидно, а стальная массивная дверь с иностранным кодовым замком выглядела и вовсе неприступной. Сыщик не запомнил номера квартиры, но знал, что она находится на пятом этаже справа от лифта.

Пока он раздумывал над способом проникновения в подъезд, дверь резко открылась, едва не стукнув его сталью в лоб. Широкий жест принадлежал высокому молодому господину, который в компании с двумя молодыми людьми и шикарной девицей покидал здание. Все выходившие пребывали навеселе и громко смеялись шутке, сказанной, видно, кем-то из них еще там, внутри. Ерожин понял, что компания возвращается из гостей, и, не теряя времени, боком проник в дом. В холле имелось помещение для консъержа, но комнатушка пустовала. Ерожин вошел в лифт и нажал пятую кнопку.

Дверь в квартиру тоже защищала сталь. Петр Григорьевич позвонил. Реакции не последовало, и он нажал на звонок еще раз. Наконец внутри послышалась возня, и женский голос с тревогой спросил:

– Кто?

– Маша, не бойся. Это Петр Григорьевич Ерожин, друг и сослуживец твоего тестя. Мы несколько раз встречались у генерала, в Казарменном переулке.

Дверь раскрылась и оказалась двойной. На пороге стояла Маша Грыжина и с испугом взирала на незваного гостя.

– Что-то с Колей? – еле слышно прошептала она и побледнела.

– Не волнуйся. Я о твоем муже знаю меньше, чем ты. Можно войти?

– Конечно, только потише. Никитка уснул. Я его насилу уложила, – предупредила Маша и, заперев за Ерожиным дверь, повела сыщика в комнату.

Квартира Грыжина-младшего отличалась дорогим аскетизмом. Мебели Ерожин обнаружил немного, но кресла и диван гостиной манили желтоватой лайкой, и Петр Григорьевич, еще перед тем как усесться, ощутил их мягкость и комфорт. Огромный экран японского телевизора утопал в нише. Единственным декоративным предметом в гостиной был огромный красноватый ковер.

– Вас покормить? – просто спросила Маша. И от этого ее домашнего тона и простоты Ерожину стало легко и уютно.

– Нет, Машенька. Я только что от Ивана Григорьевича, а генерал голодными друзей не отпускает, – с улыбкой отказался подполковник. – Я, собственно, и потревожил тебя из-за Николая. Иван Григорьевич не понял, почему твой муж так внезапно собрался в отпуск. Старик волнуется, вот я и решил вас навестить. Уверен, ты прекрасно знаешь, в чем дело.

Маша сперва уселась в кресло напротив, но, выслушав гостя, внезапно вскочила и заплакала. Ерожин растерялся, тоже вскочил и, положив Маше руку на плечо, попытался ее успокоить.

– Не надо плакать. Если Николаю что-нибудь угрожает, мы ему поможем. Только помоги разобраться, в чем дело. Мы же без пяти минут родня. Я Грыжина-старшего почитаю за отца, выходит, Коля мне как брат, – проникновенно произнес Ерожин. Маша перестала плакать, но плечи ее продолжали вздрагивать, и женщина непроизвольно прижалась к подполковнику.

– Я ничего сама не понимаю. Не понимаю и боюсь, – прошептала она.

– Садись и все мне расскажи, – попросил Ерожин и повел Машу к дивану. Та послушно позволила себя усадить. Подполковник уселся рядом и, поглаживая ее по спине, словно ребенка, ласково приговаривал: – Вот и хорошо, девочка. Вот и хорошо…

Маша перестала дрожать и немного успокоилась. Через полчаса Петр Григорьевич знал все, что тревожило молодую супругу Николая.

– Он был в последние дни очень нежный. Он такой был в первые недели после свадьбы, – призналась Маша и густо покраснела.

Ерожин невольно ею залюбовался. Маша была красива той красотой, которая не бросается в глаза, но если мужчина к ней приглядится и немного с женщиной пообщается, равнодушным эта красота его не оставит. «Колька не дурак», – подумал Петр. Ему вдруг до боли захотелось поцеловать заплаканный рот, прижать к себе тонкие красивые руки молодой женщины. Он вздрогнул и на всякий случай немного отодвинулся.

– Мне было очень грустно, что Коля собрался в отпуск один, – не заметив порыва собеседника, продолжила свой рассказ Маша. – Я даже подумала, дура, не завел ли он себе кого… Но Коля был такой нежный, такой любящий, что я перестала его подозревать. Так притвориться мужчина не может. Мы, женщины, это чувствуем…

– Тогда почему ты плакала? – не понял сыщик.

– Он со мной прощался не так, как прощаются при коротком расставании. Он прощался, как прощаются на всю жизнь, – ответила Маша и расплакалась снова.

– Николай не сделал никаких распоряжений перед отъездом? – Ерожин решил, что вопросы по делу, скорее приведут молодую хозяйку в чувство. Да и ему было легче не поддаваться соблазну, выдерживая более официальный тон.

– Коля сказал, чтобы я о деньгах не волновалась. Он все коммунальные платежи оплатил, а мне оставил пять тысяч долларов на расходы, – припомнила Грыжина.

– И на какой же срок он их оставил? Ты что, тратишь на жизнь пять тысяч в месяц?

– Что вы! – Маша снова покраснела. – Я трачу около восьмисот долларов, иногда немного больше. И не только на еду, у нас дорогой подъезд, охрана, уборщица.

«Охрана», – усмехнулся про себя Ерожин, припомнив пустующее место консъержа.

– Можно мне взглянуть на коммунальные платежи?

Маша встала и тихо вышла. Вернулась она минут через пять, неся в руках папку:

– Все здесь.

Ерожин раскрыл кожаную обложку и увидел кипу квитанций. Он достал очки и углубился в их изучение. Маша молча ждала, стоя рядом.

– Садись, Машенька. Мне неудобно сидеть в присутствии женщины, когда та на ногах. – Он улыбнулся и добавил: – Да еще на таких красивых. – Маша, не обратив внимание на комплимент, послушно уселась в кресло.

– Скажи, у Николая нет еще одной фирмы, где-то за рубежом? Может, он уехал поработать в другую страну, но не хотел, чтобы об этом знали, – предположил Ерожин, изучив бумаги.

– Почему вы так думаете? – растерялась Грыжина. Подобная мысль ей в голову не приходила.

– Потому что твой муж. оплатил коммунальные услуги на пять лет вперед, – ответил Ерожин, возвращая папку хозяйке.

– Ничего не понимаю…

– Николай сообщал, когда намерен вернуться? – наседал Петр.

– Недели через три….

– Он сам назвал этот срок?

– Нет, но и так ясно. В отпуск больше чем на месяц не ездят, – вымолвила она, продолжая взирать на гостя округлившимися от страха глазами.

– Спасибо, Машенька. – Ерожин вдруг заторопился.

– Уже уходите?

– К сожалению, – вполне искренно признался сыщик.

– А я?

– Ложись спать и ни о чем плохом не думай.

По дороге домой подполковник с гордостью отмечал, что генерал Грыжин в кобелизме обвинял его напрасно. Петр Григорьевич Ерожин на этот раз сумел себя побороть.

Света Маргулина в длинном, до пят, бархатном халате устроилась с ногами на постели и смотрела телевизор. Показывали детективный сериал, но молодая женщина за сюжетом не следила: пропустив предыдущую серию, она уже не понимала, кто, кого и за что убивает. Впрочем, Света не всегда улавливала смысл, даже когда смотрела сериалы подряд. Маргулина знала за собой такую слабость и предпочитала смотреть кино со своим милым. Валя терпеливо разъяснял возлюбленной, что происходит на экране, и ей тогда было интересно. Но неделю назад они с Валентином Аркадьевичем, поссорилась, и он ушел, хлопнув дверью.

«Да, я простая медсестра, а он заместитель главного врача. Но если я ему не пара, нашел бы себе бабу пообразованней и трахал ее». Света обиженно скривила губы. Ссора возникла без видимой причины. Однако размолвки между любовниками обычно так и начинаются. Важно, насколько они часты. Если милым сладко в постели, а в быту они часто раздражаются друг на друга, раздражение накапливается, и, когда его. критическая масса превысит норму, негатив переходит и на постель. А там и до разрыва недалеко. Это как сахар в крови. В некотором количестве он присутствует у всех и даже необходим, но если сахар начинает превышать допустимые пределы, возникает болезнь. Проработавшая семь лет медсестрой Маргулина такие вещи понимала.

Она смотрела на экран и вспоминала тот злосчастный вечер. Начался он прекрасно, и ничто не предвещало ссоры. Они вместе возвращались с работы. По дороге набрали в универсаме продуктов и напитков. Когда вышли на улицу, Валя остановил такси. Света любила поесть, и тяжелый пакет с вкусной провизией наполнял ее нутро приятным предвкушением обильного ужина.

Валя сидел на кухне и смотрел, как она готовит. Света чувствовала его взгляд и старалась сделать свои движения привлекательными. Валентину нравилась ее полнота, она ее вовсе не стеснялась и была права. Тощие долговязые девицы с сексуальными губищами из модных журналов, сфотографированные по обыкновению с оскалом улыбки – мечта юнцов, выращенных на рекламном общепите. Мужчины посолиднее по-прежнему не оставались равнодушными к объемным прелестям. Такие поглядывали на Свету с заметным мужским интересом. К тому же, несмотря на пышность форм, Маргулина отличалась легкой походкой, и пластика движений у нее была мягкая, кошачья.

Валентин встал, подошел к ней сзади и обнял. Света кокетливо попросила не мешать, но резонное замечание о том, что кулинарить, когда тебя держат за сиськи, трудно, результата не принесло. Любовник забрался под блузку, привычным движением расстегнул на спине нехитрый замочек и прижал ее к себе. Маргулина вздохнула, поняв, что ужин откладывается, выключила газ, и они перекочевали в спальню. Валентин жадно и быстро получил, чего добивался, Света еще раз вздохнула, уже с сожалением, что все позади.

Сейчас Маргулина не понимала, какая муха ее укусила, когда, подавая Валентину тарелку с отбивной котлетой, она вдруг заявила:

– Если ты относишься ко мне, как к шлюхе, я имею право на вознаграждение.

– Ты о чем, Светочка? – удивился Валя.

– О том. Через месяц возвращается Виктор, и мне придется из этой квартиры выкатываться. Брат – взрослый мужик и сам захочет баб водить. А где я буду тебя принимать? И вообще, ты со мной два года, а мы как сопливые малолетки. Решай, или мы создаем семью и ты покупаешь жилье, или ищи себе другую дуру.

Валентин Аркадьевич резко поднялся и, хлопнув дверью, исчез. Бывшие любовники каждый день виделись на работе, но доктор вел себя так, словно они обычные сослуживцы. Возвращаясь домой, Света без аппетита ужинала и ждала. Валентин не вернул ей ключи, а она не спрашивала. Ключи оставались единственным предметом, связывающим поссорившихся любовников. Она томилась в ожидании, но он не приходил.

Вчера Маргулина написала заявление об уходе и сегодня в поликлинику не пошла. Место медсестры она могла найти себе в течение часа. Но решила немного отдохнуть и о новой работе пока не помышляла.

Фильм закончился, на экране замелькали титры. Светлана машинально пробегала глазами строки с фамилиями незнакомых людей. В конце создатели фильма благодарили организации и частных лиц за помощь. Ей запомнилась фамилия Сундуков, которому объявлялась особая благодарность. Она выключила телевизор, сбросила халат и спряталась под одеяло. Настроение было мрачное, вставать не хотелось. Молодая женщина натянула одеяло на голову и попыталась уснуть. Но мешали мысли о докторе.

Пять лет назад Валентин Аркадьевич развелся. Детей у него от брака не осталось, и холостой врач жил с матерью в двухкомнатной квартире. К маме он относился с необычайным почтением, и привести женщину на ночь позволить себе не мог. Пока брат Светланы, Виктор, не уехал, они встречались где придется. Первый раз Валентин Аркадьевич взял ее в своем кабинете, на кушетке для больных. Тогда Света не думала, что у них возникнут отношения. Просто постеснялась отказать заместителю главного врача. Потом они после работы часто занимались любовью в этом кабинете.

Когда в поликлинике возникла коммерческая деятельность, Валентин Аркадьевич посадил Светлану на справки для автомобилистов. За это она получила пятьсот рублей прибавки. Иногда Валентин тихо вкладывал ей в руку конверт с премиальными. Случалось, в конверте лежало больше тысячи. Светлана не понимала, это деньги от него лично или от их трудовой деятельности, но уточнять стеснялась. Она знала, какую зарплату получает заместитель главного врача, и никогда бы не заикнулась о покупке квартиры, но в последнее время у Валентина явно появились деньги. Однажды в гардеробе театра, шаря по карманам в поисках номерка, он выронил бумажник. Тот раскрылся, и она увидела тугую пачку зеленых купюр. Доктор Крапивников не был жмотом, но и щедростью не отличался. На день рождения он подарил возлюбленной пуховый платок и несколько раз по праздникам – духи или туалетную воду. Зато кормил обильно. Их разлуке шла вторая неделя, а в холодильнике еще сохранилось кое-что из продуктов, что он привозил.

– И что на меня, идиотку, нашло? – укоряла себя Света. – Был мужик, продукты хорошие покупал, а теперь…

Подумав о еде, она ощутила голод и уже хотела подняться, но в это время с нее сдернули одеяло.

– Ой! – вскрикнула женщина и увидела перед собой доктора Крапивникова. Тот стоял над постелью при галстуке и с букетом роз.

– Почему на работу не вышла? – спросил он, жадно оглядывая ее обнаженное тело.

Встреча была бурной и долгой, Сегодня Валентин не спешил, и женщина ощутила в нем не только желание изголодавшегося за неделю мужика, но и нежность.

– Черт с тобой, давай поженимся, – проговорил он, откатываясь на край тахты.

– А жить где? – спросила Светлана, но счастливой улыбки не сдержала.

Валентин встал, подошел к стулу, где висел его пиджак, запустил руку во внутренний карман и добыл завернутый в газетную бумагу сверток.

– Держи свою квартиру. – И сверток полетел на тахту.

– Что это? – прошептала Светлана и с любопытством развернула газету. – Ой, доллары. Ой, как много!

– Я же сказал: квартира, – улыбнулся Валентин. Светлана с удивительной для ее полноты ловкостью вскочила на ноги и бросилась ему на шею.

– Свалишь, корова, – беззлобно проворчал доктор и снова увлек ее на ложе.

– Ну что, орлы, поработаем? – Ерожин оглядел своих подчиненных и, отметив искренний порыв на их физиономиях, улыбнулся.

– Так точно, товарищ подполковник, – ответил за всех Дима Вязов. Сотрудников отдела Никиты Васильевича Боброва Ерожин знал много лет, и знакомства как такового не требовалось. Но начать службу, не собрав в первое утро команду, было бы не правильно. Генерал Еремин ждал его в десять, и подполковник имел время побеседовать с ребятами. В кабинете не хватило стульев, и Коля Маслов приволок еще два из комнаты Тимофея Волкова.

– Вы, господа, меня знаете, я вас тоже, поэтому представляться друг другу нужды нет, а пить водку с утра не принято.

– Никита Васильевич в таких случаях заваривал чаек, – напомнил Ерожину майор Волков. Петр Григорьевич посмотрел на заварной чайник, прикрытый фетровой шляпой, выдвинул ящик, в котором полковник держал набор чайных коробочек, и покачал головой:

– В этом искусстве я профан. Никита Васильевич в чае толк понимал, от меня подобного умения ждать не приходится. А вот в деле постараюсь оказаться не хуже. Я очень уважаю полковника Боброва и занял это кресло по его настоятельной просьбе. Он никогда мне не отказывал, да что вам говорить, все происходило на ваших глазах. Не смог отказать и я ему. Вот мы и вместе. Надеюсь, сработаемся.

Ответить подчиненные не успели, в кабинет вошли два полковника.

– Сидите, ребята, – бросил. Александр Федорович Абашин и пожал руку Ерожину. – Разреши от нашего отдела поздравить тебя с назначением. Я твой должник по картинке Шагала, так что можешь обращаться с любой просьбой.

Ерожин знал на собственном опыте, что в отделе по борьбе с хищениями произведений искусства работают настоящие спецы и их помощь штука полезная.

– Спасибо, Саша. Рад тебя видеть.

– И от нашего экономического отдела прими сердечное «ура», – протянул руку полковник Шмаков: – Мы тоже доброе не забываем, и к нам – милости просим.

– Тебе после частного бюро легко не будет. Наше начальство только торопит да грызет, а раскошеливаться не привыкло. Без поддержки друг друга – хреново, – добавил Абашин.

– Спасибо, мужики. Я на казенных харчах давно не жировал, но не забыл, что слишком сладкими они не бывают.

Петр Григорьевич улыбнулся, еще раз пожимая руки коллег, те явились с презентами. Абашин принес в подарок Ерожину шикарный настольный календарь с картинами художников авангарда, а Шмаков вручил подполковнику керамического кота с щелью между ушами:

– Откладывать станешь на черный день.

Все полезли в карманы и первые «капиталы» гулко зазвенели в пустом брюхе кота-копилки. Подарок тут же установили на подоконник, и фетровая шляпа перекочевала с заварного чайника на его глиняную голову.

– Давайте, ребята, по местам. Будем считать, что торжественная часть закончена и начинаются рабочие будни. – Ерожин, проводив всех до дверей, Волкова придержал за локоток: – А ты, Тимофей, не уходи. Введешь в курс дел.

Майор Волков уселся рядом с новым начальником и раскрыл папку. Петр Григорьевич слушал, с трудом пытаясь сосредоточиться. Дел на нем повисло много, и в каждое предстояло вникнуть. Подполковник от такого масштаба отвык. Он у себя в бюро больше двух расследований в параллель обычно не вел. А теперь на него накатывался вал огромного города.

– Тут, Тимофей, за один присест не разберешься. Вы работайте, как работали, я постараюсь по ходу вникнуть. Дай мне немного времени. И еще у меня к тебе личная просьба. Узнай, пожалуйста, куда, скорее всего, из Шереметьева или других аэропортов, улетел Николай Иванович Грыжин, одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Место рождения – Новгород.

– Сработаем, – пообещал Волков.

Оставшись один, Ерожин попытался рассортировать бумаги. Предпринимателей убивали по заказу, приезжих уголовников – при разборках, а обычных горожан – в бытовых ссорах и по пьяни. Среди убитых часто попадались иностранцы. В Москве теперь обитало множество нелегалов из Китая, Вьетнама и других стран, немалая часть этого народа жила темным бизнесом. Так что на фото в криминальных отчетах попадались трупы с разным цветом кожи. Убийства разных людей сложно подогнать под определенную графу, но некоторая закономерность в этом мрачном списке прослеживалась.

Ерожин проглядел бумаги и задумался. Неприятно удивляло количество убийств с применением огнестрельного оружия. Когда он служил следователем в Новгороде, да и потом, в министерстве помощником замминистра, стреляли пореже. Теперь же гибли в перестрелках, как на войне. Уголовников Петр Григорьевич не жалел. Те знали, на что идут, выбирая для себя «сладкую жизнь». Но в перестрелках бандитов гибли нечаянные свидетели разборок или ни в чем не повинные прохожие. И это было грустно. Россия по сути превратилась в страну типа латиноамериканских республик, где выстрелы и убийства давно неотъемлемая часть быта. «Как быстро скатились! Почему это произошло? Неужели мы, русские, не цивилизованная, а полутуземная нация? – размышлял новый начальник отдела по раскрытию убийств. – Ладно, философия – не про нас. Наше дело убийц ловить», – решил Ерожин и пошел к начальству. Генерал Еремин принял его сразу.

– Ну, подполковник, о тебе мы наслышаны. Но здесь не частная контора. Приходится оглядываться на прокуратуру, считаться с прессой и вообще вертеться, чтобы нормально работать. Так что не создавай мне лишней головной боли. У меня и так ее до едрени Фени.

– Постараюсь, товарищ генерал.

– Да, уж постарайся. Еще мы наслышаны о твоем пристрастии к прекрасному полу. Не вздумай нанизывать на свой хер девок из управления.

– Мои донжуанские наклонности сильно преувеличены. Я женат, ращу двоих малышей и люблю жену, – серьезно возразил Ерожин.

– Вот и славненько. Не обижайся, подполковник, моя обязанность – предупредить. И еще. Волков держит в камере помощника депутата. Давят на меня из Думы. С этим разберись поскорее.

– Майор Волков работник опытный и зря человека не посадит.

– Пусть сидит, коль виноват, но ты проверь. Отложи другие дела и проверь. Это моя личная просьба. – Генерал внимательно посмотрел в стальные глаза нового подчиненного, пытаясь понять, дошли ли до того его слова в полной мере. И, решив, что, видимо, дошли, встал из-за стола: – Мне тебя вернуть на службу стоило немало крови. Учти это, Ерожин, и не подводи руководство.

– Я понимаю, товарищ генерал. Можно идти?

– Нет уж, погоди. – Еремин подошел к шкафу, достал бутылку виски и два бокала. – Давай символически. Я не каждый день ставлю нового начальника отдела. Надо уважать традицию. Мы же с тобой русаки.

– Спасибо, товарищ генерал.

– Что ты заладил: генерал, генерал. Не на параде. Меня зовут Афанасий Борисович, – сменив начальственный тон на человеческий, сообщил Еремин. Петр взял в руки бокал и, чокнувшись с начальством, залпом выпил.

– Спасибо, Афанасий Борисович.

– Будь здоров и работай, – ответил генерал и протянул Ерожину руку: – Приходи, если что. Поначалу легко не будет. И знай, с меня шкуру дерут и вам поблажки не будет. Работаем с людьми, которым платят гроши, а требуют совать башку под пули. От этого текучка кадров, непрофессионализм и взятки. Но, как говорится, чем богаты… Дерьма в демократической Москве расплодилось, только поворачивайся, а жопу для битья подставлять нам…

– Не с неба свалился. Догадываюсь, – успокоил генерала Ерожин.

– Ну, с богом… И первым делом – моя просьба. – Уже направляясь к двери, Петр Григорьевич услышал: – Грыжину поклон. Я с его помощью молоко на губах сушил.

– Непременно передам, – ответил Петр Григорьевич и вышел в приемную. Секретарша Еремина Лиза проводила нового начальника отдела теплым заинтересованным взглядом. Приход на Петровку моложавого подполковника с интригующей репутацией не остался незамеченным женской половиной управления.

Николай «умирал» вторую неделю. Он для этого не улетел в Африку на львиную охоту, не уплыл на Канарские острова, а по наводке врача из поликлиники Союза Высоких Технологий арендовал зимнюю дачу под Москвой. Недавно построенная на окраине писательского поселка Переделкино дача поражала своим масштабом. На первом этаже располагались гостиная с огромным камином, просторный, совмещенный с кухней холл и тридцатиметровая ванная с джакузи и контрастным душем. Второй этаж занимали три спальни, в одной из них, с видом на хвойный лес, Грыжин и обосновался.

В сумму аренды входила и оплата прислуги. Маленькая сухенькая Тоня каждый день появлялась в девять, кормила его завтраком, пылесосила ковры, подметала, вытирала пыль, готовила жильцу обед и в час дня уходила. Ее появление и исчезновение напоминали фокус. Тоня возникала словно из-под земли и так же нечувствительно растворялась. После часа Николай оставался в одиночестве. И хоть он с молчаливой Тоней ни разу в беседу не вступил, ее уход обреченного предпринимателя огорчал. Присутствие женщины все же скрашивало одиночество.

Бездельничать Николай Грыжин не умел, поэтому составил себе жесткое расписание и неукоснительно ему следовал. Вставал он в восемь, до завтрака быстрым шагом обходил рощу, большое запущенное поле и две дачные улицы. Потом принимал контрастный душ и брился. Глядя во время бритья на свою физиономию, с тревогой пытался обнаружить внешние признаки неизлечимой болезни. Но таковых не находил. Наоборот, его лицо от сельской жизни розовело, а щеки начали даже немного лосниться.

В девять тридцать Тоня подавала завтрак. На неоднократное предложение хозяина присоединиться к трапезе, женщина ртвечала одинаковой фразой: «Мы уже дома пойили», что означало поели. Николай понял, что отказ принципиален и приглашать прислугу за стол перестал.

После завтрака он час смотрел телевизор. На крыше висела тарелка НТВ+, и жилец имел возможность пользовать около пятидесяти каналов. Поначалу он старался некоторые избегать. Особенно раздражали его европейские новости, где каждый час давалась сводка деловой жизни планеты. О делах Грыжин старался не думать и смотрел в основном передачи о спорте, чаще всего наблюдая за теннисными турнирами. Для того чтобы болеть за теннисистов, надо разбираться в тонкостях этой только на первый взгляд простой игры. Николай сам неплохо играл, и соревнования по теннису его захватывали. Затем он пристрастился к каналу «Дискавери». Там часто показывали документальные исторические фильмы, уводившие мысли Грыжина от реальной жизни.

Перед обедом засидевшийся перед экраном молодой человек непременно отправлялся на большую прогулку. Она продолжалась часа два и всякий раз заканчивалась на старом переделкинском кладбище. Тут пешеход замедлял темп и с нездоровым интересом изучал надписи на памятниках. Его волновала продолжительность жизни покойных. Вычисляя годы от даты рождения до даты смерти, он пытался вывести формулу земного бытия. Но в переделкинской земле лежали и девяностолетние старцы, и годовалые младенцы, поэтому никакой математической закономерности мыслящему бизнесмену обнаружить не удалось.

Экскурсовод, шустрая старушка, водившая группки любопытных на могилы известных писателей, давно отметила странного молодого человека и улыбалась Грыжину, как старому знакомому. В церковь Николай ни разу не зашел. Лик строгого Бога на Большой Никитской остался в памяти странным укором, и встретиться снова с этим ликом Николай почему-то остерегался.

Посетив кладбище, Грыжин возвращался на дачу. За прогулкой следовал обед. Тоня уже успевала исчезнуть, и арендатор разогревал себе еду в микро-волновке самостоятельно. Неизлечимая болезнь пока не сказывалась на аппетите, пешие прогулки вызывали чувство здорового голода, и ел он много и с удовольствием.

Наступила осень, и день укорачивался. Вечерние часы становились для Грыжина самыми тягостными, когда время тянется нестерпимо медленно. И хоть он старался читать или опять усаживался за телевизор, но от загробных мыслей избавиться не мог. В постели молодой человек тосковал по дому, ребенку и жене. А потом он стал просыпаться от эротических снов. Образ обнаженной Маши и детали их последних интимных встреч преследовали затворника чуть ли ни каждую ночь. Но утром в силу вступал спасительный строгий режим, и о Маше он на время забывал.

Нынче с утра моросил дождик. Николай позавтракал и уселся за телевизор. В европейских новостях давали биржевые сводки. Сегодня Грыжин включил именно этот канал и жадно ловил деловую информацию. Цены на нефть опять подросли. За то время, что он затворничает в Переделкино, они поднялись на пять долларов за баррель. Контракт с немцами в связи с этим приносил огромную дополнительную прибыль. Молодой предприниматель принялся за подсчеты. Результаты настолько обрадовали бизнесмена, что он в первый раз за последние дни напрочь забыл о своей болезни. Дополнительный капитал позволял осуществить многое из его замыслов.

Однако внезапный порыв надолго не задержался. «Кому все это надо? Через месяц я превращусь в ходячего мертвеца, а через два меня зароют», – подумал он и вышел на террасу. Шел нудный частый дождь, создавая на глиняной почве Переделкино непроходимую скользкую грязь. Николай не учел осенних перемен, и уехал в кожаных ботинках. О прогулке в такой обуви нечего было и думать. Он послонялся по дому, в сотый раз оглядел себя в зеркало. Не заметив и сегодня признаков тяжелой болезни, подошел к телефону. Много дней молчавший аппарат угнетал Грыжина, и он старался его не замечать. Мобильный он отключил и оставил в московской квартире. Но сейчас подумал и набрал нужный номер.

– Валентин Аркадьевич, говорит Грыжин. Вы единственный человек, знающий мое место пребывания. Мне очень неловко, но я забыл осенние ботинки. По такой погоде гулять не в чем. Не будете ли вы столь любезны купить мне что-нибудь приличное сорок второго размера. Деньги сразу верну.

– Конечно, Коля. Вечером привезу. Как вы себя чувствуете?

– Прекрасно, если не считать тоски от безделья. Я хотел с вами поговорить об этом тоже. Если мне отпущено жить чуть подольше, здесь просто не выдержу.

– Я вас посмотрю, и мы подумаем, что делать, – ответил врач. – Ждите часов в восемь. Какой фирмы обувь вы предпочитаете?

– Обычно я ношу ботинки «Саламандера», но это не принципиально.

Возможность пообщаться с живым человеком подняла настроение Николаю. Он и без прогулки с аппетитом пообедал и стал думать, чем угостить визитера. Но доктор в восемь не приехал. Не приехал он и позже. Грыжин, привыкший иметь дело с обязательными людьми, не мог поверить, что его обманули. Николай плохо спал, несколько раз за ночь поднимался и сидел в кресле. С трудом дождавшись девяти утра, затворник снова позвонил в поликлинику.

– Валентина Аркадьевича нет, – ответили в трубке.

– А когда он будет?

– Не могу сказать. Доктор Крапивников не вышел на работу. Возможно, заболел. Запишитесь к Малецкой. Юлия Андреевна взяла его прием.

– А с кем я говорю? – поинтересовался Грыжин.

– С дежурной сестрой Новиковой.

– А могу я поговорить с Маргулиной?

– Светлана Маргулина на работу сегодня тоже не вышла.

Николай поблагодарил и положил трубку. Болезнь врача объясняла его вчерашнее отсутствие. «Что же, и доктора болеют. Позвоню через день-другой. В моем положении время большого значения не имеет», – решил он и подошел к окну.

Газон вокруг дачи из зеленого стал белым. Ночью выпал первый снежок.

– Надюха, ты?! – обрадовался Ерожин, услышав в трубке голос супруги. – Откуда мой служебный телефон знаешь?

– Глупенький, у меня же в книжке номер Никиты Васильевича. Если ты занял его место, то и телефон вычислить нетрудно. Тем более жене сыщика…

Разговор с Надей приятно отвлек подполковника, и он минуты три просидел с блаженной улыбкой. Но долго расслабляться начальник отдела по раскрытию убийств позволить себе не мог. Генерал Грыжин оказался прав. На казенной работе прохлаждаться не приходилось.

Вернувшись от высокого начальства, он вынул из груды текущих дел папку номер двадцать семь. В ней хранились акты и заключения всевозможных экспертиз, фотографии и справки. Согнав с лица блаженную улыбку, вызванную телефонным звонком из Самары, Ерожин снова углубился в бумаги. Это были документы, собранные следователем Волковым по делу об убийстве Марины Строковой. Подозреваемый в убийстве задержан, и именно из-за него генерал Еремин просил нового начальника отдела вникнуть в детали следствия. По сухим казенным отчетам опытный глаз подполковника без труда выудил главное, и он смог представить себе порядок событий.

Девушку нашли мертвой в квартире, которую она снимала. Нашла квартирная хозяйка; по заключению медэксперта, Строкова пролежала с пробитым черепом не меньше недели. В квартире явно что-то искали. Содержимое шкафов валялось на полу. Среди вещей было много дорогих и новых, но преступник на них не позарился. Не заинтересовали его даже золотая цепочка, кулон с дорогим камнем и часики с бриллиантиками. Поэтому версия ограбления отпадала.

Двадцатишестилетняя красавица приехала в Москву из Перми, Зачем – можно было лишь догадываться. В институт Строкова не поступала и на работу устраиваться не стала. Но квартиру сняла в центре города и, судя по ее гардеробу (список нарядов имелся в акте осмотра места происшествия), в средствах себя не стесняла. Родителей Марины богачами назвать никак нельзя. Отец – военный в отставке, мать – администратор дома офицеров. Пенсия подполковника и зарплата администратора позволяли семье сводить концы с концами, но обеспечивать дочке шикарную жизнь в столице не могли.

При осмотре квартиры в одном из нарядов убитой криминалист обнаружил визитку депутата Государственной Думы. Тимофей Волков, понимая, что с подобными персонами надо обращаться осторожно, провел большую работу и выяснил, что сам депутат в момент предполагаемого убийства находился в заграничной поездке и имеет стопроцентное алиби. Но Тимофей догадывался, что такой человек своих рук пачкать не станет, и занялся его окружением. Один из помощников депутата вызвал у следователя подозрение. Этим человеком оказался Влад Колесников. Влад Амбросьевич вел широкий образ жизни и имел связи в уголовном мире.

В доме, где снимала квартиру убитая, дежурила лифтерша. По фотографиям она сразу узнала и депутата, и его помощника. Народный избранник навещал Марину часто, а Колесников – всего несколько раз. Но именно Влад посетил Марину за неделю до того, как ее обнаружила квартирная хозяйка. А депутат, как следовало из документов, в это время путешествовал за рубежом. Волков получил ордер на арест и обыск. В прихожей Колесникова нашли ботинки, наследившие на ковре в квартире убитой. А в ее квартире – множество его «пальчиков». Подозреваемого взяли.

Согласно протоколам допросов, Влад Амбросьевич все отрицал. В своих сентенциях он напирал на то, что у него не было никаких причин убивать девушку. Он заявлял, что навестил Строкову по ее же просьбе, и обвинение в убийстве категорически отметал. Связь депутата с Мариной Колесников объяснял логично. Будучи родом из Перми, народный избранник знал отца Марины, и когда дочка знакомого перебралась в Москву, по-отечески принимал участие в ее судьбе. Ознакомившись с делом, Петр Григорьевич вызвал Волкова.

– Факт знакомства отца Марины с депутатом Думы проверили? – поинтересовался Ерожин.

– Обижаете, Петр Григорьевич. Конечно, проверил. Подполковник Строков с Логиновым действительно земляки и давние друзья. Он дал дочке в дорогу письмо к народному избраннику. Здесь Колесников, понимая, что его слова легко проверить, не врет. Но отеческую ли заботу проявил деятель к девушке, или у него к ней возник иной интерес, история умалчивает.

– Подруги, знакомые, сослуживцы у Марины были? По документам я этого не понял.

– Наши ребята обошли с ее фотографией все злачные места. Я предположил, что, приехав в столицу, девица кормилась проституцией. Но подтверждения не получил. Ни шлюхи, ни сутенеры ее не признали, а среди этой публики у нас полно осведомителей.

– Тимофей, скажи честно, ты сам уверен в вине Колесникова?

– Абсолютно. Этот тип родную мать зарежет и глазом не моргнет. Хотите на него посмотреть – можем еще раз привезти на допрос, – предложил майор. Ерожин отрицательно покачал головой:

– Касайся дело заурядного уголовника, твоих улик было бы достаточно, но в данном надо заполучить мотив. Тогда мы были бы застрахованы на все сто.

– Согласен, но как это сделать? Марина нигде не работала и вела закрытый образ жизни.

– Оформляй командировку и чеши в Пермь. Там-то у нее подруги остались, Понюхай, может, она с ними переписывалась или те в Москву к ней наведывались. Надо покопать в ее садике. Авось что и выплывет.

– Слушаюсь, товарищ подполковник. Разрешите завтра вылетать?

– Сегодня, майор, если есть рейс.

Ерожин улыбнулся и убрал дело Колесникова в ящик письменного стола. Волков направился к двери, но на пороге остановился:

– Вашу просьбу я выполнил. Николай Иванович Грыжин для своего отъезда авиалиниями не пользовался.

– Спасибо, Тимофей, ты мне очень помог.

В семь часов вечера Ерожин вышел из управления едва живой. Но несмотря на усталость, настроение у него было прекрасное. Надя по телефону сообщила, что она с малышами и матерью завтра возвращается в Москву. Надо бы выспаться и прибраться перед приездом жены. Но Петр Григорьевич сегодняшнюю программу еще не выполнил.

Мечтая о постели, он поехал на Фрунзенскую набережную, к тестю. Подполковник обещал старшему другу разобраться со странностями в поведении его сына и решил получить информацию о последнем разговоре беглеца с Аксеновым из первых рук. Езда по вечерней Москве требовала особых нервов. Но Ерожин научился использовать автомобильные пробки во благо. В пробках он думал. Весь день Петр Григорьевич чувствовал, что забыл какую-то мелочь. Мысль об этой мелочи пришла во время разговора с Грыжиным и касалась судьбы сыскного бюро.

Забыл дать телеграмму Михееву, наконец вспомнил он и, проползая мимо почты, припарковался. Выудив из ящичка бланк, Ерожин вывел вологодский адрес помощника и быстро сочинил текст: «Кончай лесную охоту. Пора работать». И подписался: «Бывший директор Ерожин». Теперь можно было ехать к Аксенову.

Иван Вячеславович принял зятя без особого воодушевления. Он кисло поздравил Ерожина с назначением и повел к столу. Марфа Ильинична, напротив, обрадовалась родственнику чрезмерно. Для строгой вдовы, привыкшей скрывать свои чувства, это было признаком особого расположения. Она настояла, чтобы Петр полностью отобедал, и только после чая с вареньем разрешила ему проводить «допрос» Аксенова.

В ходе беседы Ерожин понял, чем объясняется дурное настроение тестя. К самому Петру это отношения не имело. Аксенов грустил без заместителя.

– Понимаешь, Петя, ушел он в отпуск, и я понял, что никакой я не генеральный. Давно все на парне. Пора на покой. Вот вернется он из отпуска и пускай берет директорство на себя.

– Ну, когда вернется, вы это между собой и решите. Я хочу спросить о другом. Старик волнуется за сына. Я Ивану Григорьевичу обещал разобраться. Скажите, Иван Вячеславович, чем вам не понравился обед с Николаем Грыжиным?

– Почему? Китайская кухня мне пришлась по вкусу. Я и не ожидал от китаёз, – не понял смысла вопроса Аксенов.

– Я не о кухне. По словам Грыжина, сам Николай вам не понравился…

– Да, странно парень себя вел, – наконец сообразил Аксенов, о чем его пытает зять.

– Вот это меня и интересует.

Иван Вячеславович воспроизвел беседу за столом ресторана. Память Аксенов сохранил отменную, а военная привычка излагать конкретно и по существу закрепилась у него на всю жизнь.

– Значит, у вас возникло подозрение, что Грыжин собирается сменить работу?

– Именно так. Но Николай на мой прямой вопрос ответил, что уйдет с фирмы только в могилу. Не помню дословно, но смысл его ответа был таков. Мы же близкие люди, зачем ему врать? Я Николаю поверил.

– Да, не будет он с вами темнить. Он вас очень уважает, – согласился Петр Григорьевич, чем без умысла польстил тестю.

– Надеюсь… – расплылся Аксенов и немного порозовел от смущения.

– Иван Вячеславович, наши дамы завтра прилетают. Вы в курсе? – сменил тему Ерожин.

– Да, Лена мне звонила.

– Тогда я вас очень попрошу, встретьте их в аэропорту. Я теперь человек подневольный, мне смываться на второй день с работы просто неприлично.

– Не беспокойся, Петя. Ясное дело, встретим, – искренне заверил Иван Вячеславович. Он и сам соскучился по жене и намеревался лично встретить супругу с дочкой и внучатами без просьбы Петра.

– Ну тогда пора. Я бы еще хотел с Петровичем переговорить. По словам Грыжина, Петрович чаще других возит Николая.

– Он его персональный водитель.

Аксенов усмехнулся, но подполковнику послышалась в тоне тестя затаенная ревность. Аксенова можно было понять. Петрович возил еще его отца, генерала Аксенова. Иван Вячеславович вернул пожилого водителя с пенсии, взял по его же просьбе на фирму. Потом старик много лет возил самого Аксенова, а теперь перешел к заместителю.

Петрович жил рядом, на Фрунзенской. Квартиру ему помог получить отец Аксенова. Ерожин без труда отыскал солидный сталинский дом. Внизу сидела лифтерша. Узнав, что гость направляется в семнадцатую квартиру, она засомневалась:

– Не знаю, уж застанете ли. Петрович с утра за женой на дачу поехал, а вернулся ли, не видала. Но вы поднимайтесь. У них племянница из Ростова гостит. Хорошая девушка, красавица, но скромная. Она в курсе…

Ерожин вошел в лифт и почувствовал легкое волнение. Вот старый кобель! При одном слове «красавица» сразу заерзал, подумал он и вспомнил предостережение генерала Еремина. Впрочем, ростовская племянница Петровича в управлении работать никак не могла.

Лифтерша не обманула, дверь открыла очень красивая молодая женщина. Петр Григорьевич представился, и ему предложили войти.

– Дядя с тетей должны скоро быть. Обещали к девяти, сейчас уже половина. А я Наташа, – улыбнулась племянница, помогая Ерожину снять куртку.

– Что вы? Я сам, – смутился подполковник и подумал, что имя Наташа ему по жизни встречалось. Наташей звали его первую жену, а не так давно он познакомился с еще одной Наташей. Но об этом начальник отдела по раскрытию убийств предпочитал не вспоминать…

– Можно я вам чаю на кухне предложу, – спросила молодая женщина мягким южнорусским говорком. Ерожин только что пил чай у Аксенова, но возражать не стал.

– Вы давно в столице?

Прихлебывая чай, посетитель старался не рассматривать высокую грудь и длинную шею племянницы Петровича.

– Три дня. И ничего не видела. Знаете, одной в Москве без привычки трудно. Такая суматоха, того гляди, заблудишься, – виновато улыбнулась Наташа.

– Я теперь служу, но если хотите, на один из выходных мог бы стать вашим гидом, – предложил Ерожин.

– А это вам не в тягость? – Девушка покраснела и более внимательно вглянула на гостя прекрасными карими глазами.

– Вовсе нет. Запишите мой служебный телефон и позвоните в пятницу, в конце рабочего дня.

Подполковник продиктовал номер. Визитки для начальника отдела по раскрытию убийств напечатать еще не успели. Наташа записала и покраснела еще больше. Белобрысый моложавый москвич ей явно нравился.

Писательский поселок Переделкино давно обступили новостройки Москвы. Район Солнцева, обнимая Переделкино с юга, тянулся в область гораздо дальше. Появился он на месте деревни Суково, переименованной позже, видимо по соображению благозвучия, в Солнцево. Этот спальный придаток столицы благодаря местному мощному криминальному клану успел заработать репутацию одного из преступных центров. Солнцевская братва наводила страх не только в своей округе, интересы бандитской группировки распространились гораздо дальше. Но Переделкино административно продолжало числиться за областью.

Подмосковное местечко имело богатую историю. В тридцатых годах Сталин подписал указ, в котором земля от деревни Переделкино до Минского шоссе на западе и до полотна Киевской железной дороги на юге отдавалась под застройку писательских дач. С тех пор тут проводили летние месяцы, нередко и круглый год, многие мастера советской литературы. В Переделкине получили дачи Николай Погодин, Самуил Маршак, Константин Паустовский и другие, в их честь тут названы многие улицы. Прославили Переделкино и более поздние беллетристы и поэты, например Булат Окуджава, Гарольд Регистан. На них улиц уже не хватило. А вот Бориса Пастернака обошли тогда и потом. Зато к памятнику поэта на переделкинском кладбище каждый день тянулись поклонники. До сих пор по писательскому поселку прогуливаются живые знаменитости. Здесь можно встретить Егора Исаева, Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко и многих других звезд литературного небосвода.

Но не только мастера пера населяли и населяют подмосковный оазис. Высокие заборы прятали от любопытных глаз отдых разведчиков, вернувшихся в отпуск на родину, загадочных чужестранцев вроде папаши руководителя тайной полиции Восточной Германии, товарища Вульфа или журналиста Виктора Луи, который появлялся на всех дипломатических приемах, хотя злые языки утверждали, что его никто туда не приглашал. Но о подобных вещах ведали только избранные, свою известность поселок приобрел все же благодаря писателям.

Наверное, благодаря авторитету живых и памяти о мертвых, Переделкино административно не отошло к Москве и осталось в Одинцовском районе Московской области. Поэтому сигнал о трупе мужчины, обнаруженном сторожем одной из дач, поступил не в Солнцево, что в километре за железной дорогой, а в Одинцовский районный отдел МВД за двадцать с лишним километров. Группа в составе следователя Митяева, медэксперта Злотникова, экспертов Соколова, Якунчикова и кинолога Куре-бяченко прибыла на место через тридцать семь минут – прямо-таки рекорд для областной московской ментовки.

Снежок в овражке, где лежал труп обнаженного мужчины, немного подтаял, но не до конца. Сыскная овчарка Рекс резко потянула в сторону проселка, добежала до высокого забора, с интересом обнюхала узкий лаз под досками и принялась брехать на соседнюю с охраняемой Тихоном Глуховым дачу. Сыскники бросились туда и обнаружили четкие оттиски собачьих лап. Их спецы заметили и рядом с телом. Впрочем, к преступнику бросок Рекса отношения не имел, это был сугубо кобелиный интерес к голосистой темно-рыжей красавице Берте.

Осмотрев волосатое тело усопшего, следователь Митяев и криминалист Соколов сделали логичный вывод, что труп лежал тут еще до снегопада. Специалистов удивило отсутствие хоть каких-нибудь примет, объясняющих его появление в этом месте. Недавно наследил своими сапожищами Тихон Глухов. Автор скорбной находки уже дал показания и топтался возле калитки дачи, демонстрируя те самые сапоги, что оставили свежие следы. Они заканчивались в двух метрах от тела, подтверждая рассказ сторожа. Следователь Митяев предположил, что тело привезли на машине и сбросили с тянувшегося рядом с овражком проселка. Следов автомобильных протекторов на глине имелось множество. Но долгий дождь, а потом тающий снежок мешали определить время их появления – глина окончательно раскисла и поплыла. Пока эксперты трудились в овражке, следователь решил опросить владельцев близлежащих дач. По словам Глухова, соседские дачники в октябре жили в городе и наезжали только по выходным. Обитаемой оставалась лишь дача дипломата Дорохова.

– Туда ходить без толку. Там кроме легавой Берты одна престарелая родственница жены хозяина, – предупредил Тихон Андреевич. Но Митяев настоял.

Глухов открыл калитку, и они ступили в дикий заброшенный сад. Ворох опавших листьев и еще не растаявший снежок прятали от глаз дорожку к дому. Митяев чувствовал, как его кожаные штиблеты начинают набирать воду. Это было весьма неприятное ощущение. Раздражала и собака. Берта следовала за ними на расстоянии нескольких шагов и злобно брехала.

– Не люблю легавых, живность мучают, – вздохнул Глухов.

Милиционер сердито покосился на сторожа, но, поняв, что в слово «легавых» тот не вложил обидного подтекста, двинулся дальше. Возле крыльца сторож остановился и еще раз предупредил Митяева:

– Зря идете. Бабка плохо видит и не совсем нормальная.

– Попытка не пытка, – рассудил следователь.

Проникать в помещение пришлось через застекленную множеством узорчатых окошек холодную террасу. Замками в доме не пользовались. Глухов открыл дверь и пропустил милиционера внутрь. Митяев попытался вызвать хозяйку, но та не откликалась. Занавешенные шторами окна едва пропускали свет. Они прошли по темным комнатам, миновали кухню с множеством банок, баночек и сковородок, заглянули в чулан, но хозяйку так и не нашли. И, лишь открыв дверцу в последнюю не исследованную каморку, обнаружили в кресле-качалке закутавшуюся в плед старуху. Бабулька читала журнал «Новый мир» за семьдесят шестой год. У ее ног стоял электрический обогреватель.

– Серафима Игнатьевна, это товарищ из милиции. Он хочет с вами поговорить, – крикнул Глухов, наклонившись к старухе. Та повернула голову, изучила вошедших через толщенные линзы очков и отвернулась.

– Здравствуйте, я следователь Митяев из одинцовского отдела МВД. Хочу задать вам несколько вопросов. Рядом с вашей дачей убили человека. Вы случайно не заметили ничего подозрительно прошлым вечером?

– Нет, мы дачу не продаем. Всего хорошего, – не отрываясь от журнала, изрекла хозяйка.

Митяев с Глуховым переглянулись.

– Я же предупреждал, – напомнил Тихон Андреевич.

– Да, пожалуй, не стоило ее тревожить, – шепотом согласился следователь.

– Вы меня отнюдь не тревожите. Но дачу мы не продаем, – повторила пожилая дама. Видимо, слух у нее выборочно был не так уж плох.

Митяев поспешил удалиться. Неутомимая Берта дотащилась с ними до калитки, продолжая брехать вслед визитерам. Покинув участок, следователь отпустил сторожа и вернулся в овражек. Медэксперт Злотников на глаз установить причину смерти не смог:

– Ни ран, ни других повреждений. Могу только предположить: этот парень скончался менее суток назад, возможно, его отравили. Но для более точного заключения нужны вскрытие и лабораторная экспертиза.

Через десять минут следственная бригада собралась в микроавтобусе. Милиционеры составили акт, достали из портфелей термосы, бутерброды, с удовольствием перекусили и, дождавшись труповозки, с чувством людей, сделавших свое дело, отправились восвояси. На обратном пути одинцовские менты не упустили случая еще раз подивиться южной, столь нелегкой на фоне подмосковного предзимья пестроте одной дачи. Они еще не знали, что это, так сказать, «Пепсеты» грузинского президента Российской Академии художеств Зураба Церетели.

Гул моторов смолк, в поселке воцарилась тишина. Даже Берта наконец угомонилась. Глухов облегченно вздохнул и вернулся в дом. Показания с него сняли, подпись он поставил, таким образом, гражданский долг был им исполнен. Пообедав консервами прямо в банке, разогретыми на газе, Тихон Андреевич стер мокрой тряпкой грязь, оставшуюся на полу после посещения милиции, и посмотрел в окно. Тучи понемногу расползлись, и красноватое, по-осеннему грустное солнышко залило сад. Всю предзимнюю подготовку на участке сторож давно завершил, но солнышко манило из дома. Глухов натянул резиновые сапоги и вышел на улицу. Он сам не знал почему, но ноги понесли к овражку. Тихон Андреевич обошел место происшествия, и его внимание привлекло нечто, блеснувшее в лучах солнца. Старик нагнулся и поднял самопишущую ручку. Эта была обычная ручка, но ее украшали две белые буквы СК на темно-синем боку, а под ними – припечатанное серебряной краской слово «Забо…». Последние буквы стерлись. Глухов покрутил находку в руках и убрал в карман. Звонить снова в милицию и сообщать о такой мелочи он посчитал несерьезным. К тому же ручка валялась метрах в десяти от злополучного овражка, ее мог потерять кто угодно. Он немного погулял, вернулся домой и вывел на листке календаря: «Протопелин». Получилось красиво. Найденная ручка прекрасно писала густой черной пастой.

– Ты каждый день будешь возвращаться в это время? – спросила Надя, прижимаясь виском к колючей щеке мужа. Ерожин смотрел на жену и сиял от счастья.

– Не знаю, Надюха. Я всего второй день на службе.

Только обняв Надю и детей после недолгой разлуки, он до конца ощутил, насколько соскучился по ним. Лена и Ванечка, заметно за лето подросшие и черные от самарского солнца, как два папуасика, носились по комнате, громко топали и издавали победные крики. Надя тоже загорела и стала еще красивее». При смуглой коже ее белые волосы смотрелись, как изощрение модных парикмахеров.

– Давай положим их спать? – с просящей интонацией предложил Петр Григорьевич. Ему не терпелось получить жену.

– Они дрыхли в самолете. Попробуй их теперь загнать в постель, – понимающе улыбнулась Надя. Ей самой хотелось близости мужа, но материнское сердце призывало к терпению. – Пошли, покормлю тебя ужином.

Петр Григорьевич с грустью отпустил жену и поплелся и ванную. Возился он там довольно долго.

– Ты не умер? Мясо с грибами остывает, – поторопила молодая хозяйка.

– Подойди на минутку, – высунув голову, попросил Ерожин.

Надя прошла на зов и не успела понять ловушки, как супруг запер дверь и стянул с нее халатик. Высказать неудовольствие было поздно. Ваня и Леночка продолжали носиться, но заметив, что мамы нет, разом остановились, переглянулись и заорали в голос. Не закрывая рта, близняшки обошли квартиру и, сообразив, что единственное место, где могут укрыться родители, это ванная, принялись лупить в дверь ножками и ручками. Но им не открывали. На счастье Ерожина, в прихожей оказался большой мяч. Ваня первым заметил игрушку и переключил свое внимание на нее. Леночка, увидав, что брат захватил красивый мячик, замолкла, и оба, сопя от натуги, стали бороться за находку. Наконец дверь открылась, и раскрасневшаяся Надя взяла ребят за руки.

– До ночи дотерпеть не можешь, – укоризненно бросила она Ерожину, однако особого сожаления голос жены не выражал.

– Теперь могу и до ночи, – ответил удовлетворенный супруг, направляясь к столу. Дети, забыв мяч, набросились на него, и Петру Григорьевичу пришлось стать конем. Проскакав на четвереньках по всем комнатам, он снял с себя двойняшек и опять пошел мыть руки. Но на сей раз надолго не задержался.

Ужин начался как в рождественской сказке. Дети, усевшись отдельно за маленьким столиком, сосредоточено поедали каждый по банану. Надя в фартучке кормила мужа, успевая и к ним.

– Теперь я стану типичной офицерской женой. Буду готовить обед и ждать мужа со службы. Надеюсь, ночных дежурств у тебя не предполагается? – И она внимательно взглянула в серые глаза мужа.

– Я тоже надеюсь. – Петр Григорьевич выдержал взгляд жены и, на всякий случай, добавил: – Я пока не все свои обязанности знаю.

– Но ты когда-то служил, – возразила Надя.

– Служил, в министерстве. А начальником, так сказать, производственного отдела впервые.

– Никита Васильевич Бобров, по-моему, до ночи на службе не сидел… Ты же в молодости работал следователем? Не думаю, что многое у вас в системе изменилось.

Супруг хотел ответить, что капитан в областном отделе и подполковник в центральном управлении – это две большие разницы, но не успел, поскольку Ванечка перевернул столик и завалил свое креслице. Громкий крик сына заставил Ерожина зажать уши. Леночка сперва засмеялась, а потом присоединилась к брату на еще более высокой ноте. Надя подхватила малышей и увела их в детскую комнату.

Пока жена занимала двойняшек, Ерожин уселся за свой письменный стол и стал обдумывать завтрашний день. Работы было столько, что без разумной последовательности с ней не управишься. Да еще и личное расследование, которое он вел по просьбе генерала Грыжина. История с Николаем приобретала все более тревожный оттенок.

Подполковник дождался прошлым вечером Петровича и его супругу с дачи. За беседой с очаровательной Наташей время пролетело незаметно. Петрович вовсе не удивился вопросам Ерожина. Он сам заподозрил неладное и отнесся к визиту сыщика очень серьезно. От старого водителя Ерожин услышал много интересного. По словам старика, в последние перед отпуском дни молодой шеф сильно изменился. Он перестал спешить, откладывал деловые встречи, возил в рабочее время сынишку в Уголок Дурова, вообще вел себя как совсем другой человек. Они вместе прикинули, когда эти перемены начались. И оказалось, что отправным моментом можно считать день поездки в поликлинику. Особенно удивило Ерожина, что Николай, потратив столько времени на посещение медицинского учреждения и добыв справку, права менять не стал. Это было очень странно. Подполковник попросил Петровича припомнить, не брал ли Николай билет на поезд или междугородный автобус. Теперь на автобусе можно было добраться и до Парижа. Но такого факта водитель не зафиксировал.

– Ты снова в работе? – Надя стояла возле мужа, уперев руки в бока и, изображая гнев, комично морщила лоб.

– Что это детей не слышно? – Ерожин улыбнулся. Он и не заметил за своими мыслями, что в доме наступила тишина.

– Уложила. – Надя развела руки. – Теперь я твоя, мой повелитель. Или уже не нужна? Ты все в ванной успел…

Ерожин подхватил жену и понес в спальню. Его голова еще вертела деловые мысли, но для того чтобы перестроиться, соскучившемуся супругу хватило нескольких минут. Надя после волжских пляжей была обворожительна. Петру Григорьевичу казалось, что он обнимает нечто неземное. Она, счастливая его обожанием, отдавала себя нежно и одновременно неистово. Заснули они глубокой ночью. А в шесть утра пришел Ваня.

– Я хочу какать, – заявил карапуз с порога.

Ерожин с трудом поднял голову с подушки и переспросил. Поняв, что его чадо настроено серьезно, отец, пошатываясь, встал и понес сына на горшок. Мальчик через пять минут снова уснул, а Петр Григорьевич больше спать не мог. Он смотрел на спящую жену. Надя откинула одеяло, грудь ее обнажилась. Во сне она была прекрасна. Ерожин вспомнил, как флиртовал с Наташей, и ему стало стыдно. «Неисправимый скот! – ругал он себя. – Иметь такую бабу и заглядываться на других – распущенность и свинство». И Петр Григорьевич дал себе слово романа с Наташей не затевать. Хотя ростовская племянница Петровича, провожая подполковника, в дверях одарила его многообещающим взглядом, от которого он растаял.

Поначалу в рабочем кабинете счастливому су-пругу хотелось спать, и он через силу заставлял себя работать. Но в десять из Перми позвонил Волков, и Ерожин проснулся.

– Вы, как всегда, правы, Петр Григорьевич. Строкова отправилась в Москву не одна. Ее школьная подруга Маша Хлебникова ехала с Мариной в одном купе и до сих пор пребывает в столице. Ее мать и отчим московского адреса Маши не знают. Я вынул из семейного альбома несколько фотографий. Но там ей тринадцать лет. Именно в это время мать Хлебниковой вышла замуж второй раз. С тех пор ни одной ее фотографии в семье они не сделали.

– Плохо. Чеши в паспортный стол, по месту жительства. Пусть отсканируют фото с личной карты. Снималась же она для паспорта, – посоветовал Ерожин.

– Я уже там был. Обещают к часу дня выдать. Самолет у меня в четырнадцать десять.

– Жду.

Ерожин положил трубку и улыбнулся. Ему и раньше Тимофей Волков был симпатичен. И сейчас майор не подвел. Приятно иметь дело с умными мужиками. Петр Григорьевич легко прощал женщинам отсутствие прыткости мысли, особенно если их внешность этот недостаток компенсировала, но безбашенных мужчин презирал и опасался. «Против тупости даже лом не поможет», – говорил он в таких случаях.

В одиннадцать его вызвал Еремин и уже на пороге встретил вопросом о деле Колесникова.

– Работаю, Афанасий Борисович. Обещаю доложить в конце недели.

– А быстрее? – нажимал заместитель начальника Управления.

– Смогу – доложу раньше, – ответил Ерожин.

– Постарайся.

– Так точно, Афанасий Борисович.

– Ты почему до сих пор оружие не получил? – сменил тему генерал.

– Имею свое наградное.

– Покажи.

Ерожин достал из кармана маленький английский пистолетик с дарственной надписью министров Узбекистана и протянул генералу. Тот с мальчишеским любопытством рассмотрел оружие.

– А стрелять он может?

– С десяти метров уложил наповал преступницу.

– Это когда же?

– Несколько лет назад, на поле гольф-клуба в Нахабино. Вооружена была, стерва, и палила почем зря. Пришлось на поражение… – отрапортовал Ерожин.

– Помню эту историю. Тогда я о тебе впервой и услышал, – сообщил генерал, с сожалением возвращая подполковнику пистолет. Расставаться с красивой игрушкой начальству явно не хотелось:

– Когда-нибудь дашь пострелять?

– Возьмите сейчас, – предложил Петр Григорьевич.

– Сейчас некогда, – с сожалением отказался генерал и на прощание напомнил: – Табельное оружие ты все равно обязан получить.

– Так точно, Афанасий Борисович. Можно идти?

– Иди и поторопись. Меня уже с этим Колесниковым заколебали. Тут серьезных дел до хера, а они с думским поганцем достают.

«Нормальный мужик. Придется поднажать», – подумал Ерожин, возвращаясь в свой кабинет. Подполковнику было лестно, что генерал при всей своей занятости осведомлен о такой мелочи, как его табельное оружие.

Обедать Ерожин не стал. Обеденное время он решил использовать на посещение поликлиники. Петрович объяснил адрес по-шоферски образно, и Ерожин без труда отыскал типовое школьное здание в переулке за Ленинским проспектом. Он сразу обратил внимание на табличку, посылающую автолюбителей на второй этаж и, упругим шагом миновав лестницу, уперся в дверь двадцатого кабинета. Но тут подполковника ждало разочарование. На бумажке, приколотой исторической кнопкой, сообщалось, что в связи с болезнью доктора выдача справок временно не производится. Петр Григорьевич минуту подумал и спустился в регистратуру.

– Ничего не могу сказать. Уже несколько дней нет ни доктора Крапивникова, ни сестры Маргулиной. Когда появятся, не знаю.

Ерожин предъявил удостоверение начальника с Петровки и попросил выдать ему домашние телефоны медработников, занятых справками для автолюбителей.

– Валентин Аркадьевич на днях переехал в новую квартиру. Этого адреса пока у нас нет. Можете записать прежний. А Светлана Маргулина прописана в Мытищах, но дома сейчас не живет.

– Как не живет? – строго спросил подполковник.

– У нее кто-то из родни в отъезде. Вот Маргулина и переехала поближе к работе. Тут вот на стене бумажка с ее временным телефоном висела, да куда-то подевалась.

– Давайте, что есть. – Записал мытищинский адрес и телефон, поблагодарив пожилую медсестру, Егожин отправился на третий этаж. На двери кабинета он прочитал имя-отчество главного врача. Начальство оказалось на месте. Петр Григорьевич показал свое удостоверение:

– Здравствуйте, Александр Павлович. У вас проходил обследование Грыжин Николай Иванович. Я хотел бы знать результаты.

– Он работает в нашей системе? – маленькие глазки на пухлом холеном лице смотрели настороженно.

– Нет, он обратился в вашу поликлинику по поводу справки для получения водительских прав, – улыбнулся Ерожин.

– Тогда к Крапивникову. Мы держим карточки только наших больных.

– Доктор Крапивников не вышел на работу. А мне нужна срочная информация, – настаивал Ерожин. Он видел, что просьба не вызывает удовольствия у главного врача, но решил не отступать.

– Понимаете, эти делом мы занялись, чтобы помочь поликлинике материально. Возможно, мы немного формально относимся к людям со стороны. Иногда результаты их осмотра не фиксируются, – виновато признался Александр Павлович.

– Поверьте, я не намерен уличать вас в халатности, Меня интересует конкретный человек. Помогите, и на этом вопрос закроем.

– Вы говорите, его фамилия Грыжин? Если доктор Крапивников подверг его более тщательному обследованию, шанс есть. – Главный врач вздохнул и попросил Ерожина подождать. Отсутствовал он минут пятнадцать. Обеденный перерыв на Петровке кончался, и Ерожин с нетерпением поглядывал на часы.

– Вам повезло, – сообщил Александр Павлович, резво занимая свое место. – Нашелся ваш Грыжин. Ему провели рентгеновское обследование.

– У вас есть результаты? – оживился Ерожин.

– Я попросил нашего рентгенолога написать короткое заключение. Вот оно. – Доктор протянул посетителю небольшой бланк.

– Я полный профан. Не могли бы вы расшифровать эту бумажку.

– Тут нечего расшифровывать, все в норме. Николай Иванович Грыжин получил справку обоснованно. Он может управлять автомобилем, – заверил главный врач. К его удовольствию, с интересующим милицию пациентом в поликлинике обошлись по всем правилам. Вернувшись на Петровку, Грыжин первым делом позвонил Маргулиной в Мытищи.

– А кто Светку спрашивает? – услышал он простоватый женский голос.

– Подполковник Ерожин из Управления внутренних дел.

– Ой, Светка чего-нибудь натворила? – запричитала трубка.

– Нет, но нам надо с ней поговорить. А кто у телефона?

– Я ее мамаша. Вы позвоните Витеньке, она у него.

– А кто такой Витенька?

– Сынок мой, ейный братик. Витенька на газопроводе работает в Тюмени, так она сейчас в его квартирке. Сами понимаете, Светка девка взрослая, у ней своя личная жисть…

Петр Григорьевич записал телефон Витеньки, но там трубку не сняли. Подполковник дал отбой и подумал, что отсутствие на работе медсестры и врача может означать, что личная «жисть» Светланы Маргулиной связана с личной «жистью» доктора Крапивникова. В таких вещах Ерожин ошибался редко. Найти парочку большого труда милиции не составило бы, но задействовать аппарат Петровки для частного расследования начальник отдела позволить себе не мог.

В половине пятого появился Волков. Тимофей примчался прямо из аэропорта и первым делом выложил на стол две фотографии Маши. На снимке, полученном в паспортном столе, кроме мути и белого воротничка, Ерожин ничего не разглядел. Фотопортрет тринадцатилетней девицы говорил о Хлебниковой куда больше. Ерожин опытным глазом тут же определил, что Маша хороша собой, но злюка.

– Надо искать. Распечатай оба фото и пошли Диму и Колю по известному кругу. «Метрополь», гостиница «Москва» и т. д. Если она стала профессионалкой, отыщется быстро. А нет – будем думать. Как тебя приняли в доме Строковых? Убиты горем?

– Ничуть, – усмехнулся Тимофей. – Мамочка для приличия пару раз поднесла к глазам платок. А отец прошипел «шлюха» и ушел в другую комнату. Похоже, связь дочурки с народным избранником для него не секрет…

– А что из себя представляют родители Хлебниковой?

– Мать Татьяна Ивановна, по новому мужу Новоселова, хлопотушка и болтушка. Если откроет рот, не остановишь. Призвание Татьяны Ивановны – печь пироги и ублажать мужа. К дочери настроена благожелательно. Маша прислала матери посылку с дорогими подарками, и та уверена, ее чадо нашло свое счастье. А отчим при разговоре о девушке глаза отводил. Мне показалось, что он относится к ней… ну не совсем как к дочери.

– Вполне возможно. Ведь он познакомился с Машей, по твоим словам, когда ей было тринадцать. Девчонки в этом возрасте часто выглядят барышнями. Я бы сам, судя по этой карточке, дал ей лет семнадцать. Отчим вполне мог положить на падчерицу глаз…

Волков утвердительно кивнул:

– Именно такое подозрение у меня и возникло.

– Тимофей, генерал торопит, я дал слово, что мы постараемся. Пусть ребята времени не жалеют, дадим потом отгул.

– Я тоже подключусь. Найдем Хлебникову. Красивые девахи всегда на виду…

– Подключайся, хуже не будет. И покажи завтра фотки Колесникову, чем черт не шутит, – посоветовал Петр Григорьевич.

– Этот гнус нам не помощник. – Волков поморщился.

– А ты все-таки покажи, – настоял Ерожин.

– Будет сделано, товарищ начальник отдела. Разрешите идти?

– Да не лезь, Тимофей, в бутылку. Мы одно блюдо стряпаем. А эмоции засунь сам знаешь куда.

– Есть засунуть эмоции. – Майор прищелкнул каблуками и вышел из кабинета. Подполковник проводил Тимофея взглядом и позвонил домой:

– Надюх, я с работы ухожу, но есть одно дело. Поэтому немного задержусь.

– До ночи? – поинтересовалась Надя, и Ерожин понял, что жена обижена.

– Нет, Наденька, на час-полтора. В Марьину Рощу смотаюсь, там доктор один прописан. Очень нужно.

– Не заболел? – встревожилась супруга.

– Что ты, что ты, это я для Грыжина стараюсь. Дома расскажу. Вчера не хотелось о делах…

– Для дяди Вани можно и постараться. Буду ждать, – успокоилась Надя.

Глянув на часы, Ерожин вышел из кабинета. Рабочий день закончился. Теперь он имел права заняться частным расследованием.

Двухэтажный деревянный домик в улочках Марьиной Рощи доживал свой век, его со всех сторон теснили многоэтажные махины. Петр Григорьевич покрутился по двору, приткнул машину между корявыми яблонями, произрастающими здесь, видимо, с доисторических времен, и зашагал к единственному подъезду. Пятая квартира находилась на втором этаже. Почему она имела номер пять, когда дверей на площадке имелось всего три, Ерожин не понял. Он без особой надежды нажал на звонок и замер. Через минуту в глубине послышались быстрые шаркающие шаги, и низкий голос громко пообещал:

– Сейчас открою.

Дверь распахнулась, и Ерожин увидел маленькую щуплую пожилую женщину. Она смотрела на подполковника с явным разочарованием.

– Вы кто? – женщина говорила почти басом, что при ее росте и комплекции звучало комично. Петр Григорьевич с трудом погасил улыбку и, достав удостоверение, представился.

– Проходите, – бросила хозяйка, побледнев.

Ерожин прошел внутрь и почувствовал дух старого московского жилья. Пахло занавесками, крепким табаком, старинным комодом, ванилью и еще чем-то непонятным, но знакомым с детства.

– Я вас слушаю. – Хозяйка указала на кресло и, достав пачку папирос, уселась напротив.

– Не знаю, как к вам обращаться… – начал Ерожин.

– Меня зовут Вероника Арнольдовна.

– Очень приятно, Вероника Арнольдовна. Я бы хотел поговорить с Валентином Аркадьевичем, но не могу его найти.

– Я сама жду Вальку третьи сутки. Он никогда так не поступал с матерью, – нервно ответила хозяйка и достала папиросу. – Простите, поищу спички.

Подполковник подождал, пока Вероника Арнольдовна сходит на кухню и появится с дымящейся папиросой.

– Если я вас правильно понял, вы три дня не видели сына.

– Я Вальку иногда месяцами не вижу, но звонит мне сын каждый день. Это у нас за правило. Три дня мой телефон молчит. Если не считать идиотских звонков хулиганов.

– Хулиганы – это по нашей части. В чем выражается их хулиганство?

– Ни в чем не выражается. Звонят и бросают трубку. А я ему позвонить не могу. На работе его нет, у его нюшки телефон не отвечает, а номера в новой квартире я не имею.

– Нюша – это его жена?

– Нюшка – это нюшка.

Женщина надрывно закашлялась и от кашля покраснела. Петр Григорьевич ждал, стараясь не смотреть в ее сторону. Кашляла женщина долго. Так кашляют старые курильщики.

– Нюша – его жена? – повторил свой вопрос Ерожин, дождавшись конца приступа.

– Зовут ее, кажется, Светланой. Я один раз эту нюшку видела и попросила больше ко мне в дом ее не приводить. Если сыну нравится спать с подобными особами, это его дело, Валя уже взрослый. Но водить их к матери не обязательно. Эта нюшка режет котлету ножом и говорит «ко врачу» вместо «к врачу». Представляете, какой ужас!

– Да, неприятно, – согласился Ерожин и опять с трудом сдержал улыбку. – Вы сказали, что номера телефона в новой квартире сына вы не знаете, так?

– Да, он ее только что купил. Видимо, и сидит там со своей нюшкой, а про мать забыл.

– Адреса этой квартиры у вас тоже нет?

– Кажется, есть. – Вероника Арнольдовна стряхнула пепел в ладонь и резко поднялась. – Сейчас поищу.

Подполковник терпеливо и долго ждал. Он слышал, как Вероника Арнольдовна в соседней комнате снова борется с приступом кашля. Наконец она вернулась и протянула ему бумажку с адресом. Новая квартира ее сына находилась в районе метро «Сокол».

– Вы позволите мне воспользоваться вашим телефоном? Я постараюсь узнать номер Валентина Аркадьевича. – Подполковник мог позвонить по мобильному, но ему хотелось посмотреть всю квартиру.

– Ступайте за мной, – коротко приказала хозяйка и повела Ерожина в другую комнату. – Это владенье Вальки. Когда он дома, то ночует здесь. Садитесь и звоните.

Подполковник уселся в кресло и цепким профессиональным глазом сфотографировал обстановку. Комната Валентина Аркадьевича была меблирована тахтой, темным письменным столом на толстых точеных ножках и небольшим шкафчиком. Напротив стола висела фотография светловолосой полной молодой женщины. Ее круглое лицо было неприветливым.

– Это и есть нюшка Светлана? – указал он на снимок.

– Нет, это его бывшая жена Ольга. Она из вполне приличной семьи, но характер змеиный, – пояснила Вероника Арнольдовна. – Вы как будто хотели позвонить?

Ерожин связался с Управлением и через дежурную службу через пять минут получил нужный номер. Этот номер тоже не отвечал.

– Вероника Арнольдовна, если поведение Валентина Аркадьевича кажется вам странным, вы напишите нам заявление. Тогда у меня будет официальное право искать вашего сына, – предложил Ерожин.

– Что я должна писать?

Подполковник достал из кейса бланк и продиктовал текст. Мать доктора писала прямым угловатым почерком.

– Распишитесь вот здесь.

Женщина поставила размашистую подпись и достала из пачки очередную папиросу.

– Вы думаете, это правильно? – поинтересовалась она, передавая заявление. – А вдруг Валька просто загулял со своей нюшкой, а я на него милицию натравила.

– Милиция его не съест. Но если, к счастью, все окажется, как вы говорите, ваш сынок в следующий раз будет относиться к вам повнимательней, – улыбнулся Ерожин, убирая бланк. – У вас есть карточка сына?

Карточка у Вероники Арнольдовны нашлась. Со снимка подполковнику улыбался темноволосый сорокалетний мужчина. Петр Григорьевич поблагодарил и, поцеловав на прощанье хозяйке руку, удалился. На губах у него остался привкус крепкого табака.

Дома сегодня было тихо. Двойняшки получили по новой игрушке и самозабвенно старались их разломать. Это занятие поглотило их целиком, малыши даже не обратили внимания на появление папочки. За ужином Ерожин неожиданно попросил жену:

– Ты не могла бы в один из выходных погулять по Москве с племянницей Петровича?

– А это еще кто? – насторожилась Надя.

– Очень милая девушка. Но она не знает города и одна боится.

– Так погуляй с ней сам, у меня же дети.

– С детьми я посижу, а гулять мне не хочется.

– С каких это пор тебе не хочется гулять с милыми девушками? – не без иронии осведомилась Надя.

– С тех пор, как я на тебе женился, – соврал Петр Григорьевич и посмотрел на жену честными серыми глазами.

– Куда теперь, Тимофей Владимирович? – спросил майора Волкова водитель.

Молодой сержант Круглов шоферил уже год и Москву познал. Поначалу парню из Рязани столичные улицы давались кровью. Но милицейская работа быстро превращает новичка в аса, если у того есть зрительная память и смекалка. У Сани Круглова имелось и то и другое.

– Погоди, дай отдышаться, – устало бросил майор и откинулся на подголовник.

Волков уже три часа общался с народом, к которому в своей человеческой жизни и близко бы подходить не стал. Стукачи из сутенеров, барменов и официантов для работы были необходимы, и следователь, преодолевая отвращение, здоровался с ними за руку. Три часа ничего не дали. Никто из завербованной публики по фотографиям Машу Хлебникову не признал.

– Ладно, Саня. Двигай на Красную Пресню. Здесь нам показали фигу.

Майор вздохнул и выпрямил спину. Круглов завел двигатель и с визгом рванул с места. За окном проносилась вечерняя Москва. Люди спешили домой, в гости, влюбленные искали место, чтобы уединиться. Теперь, когда в столице открылось множество кафешек и барчиков, это было нетрудно. Но майору предстояла работа.

Тимофей Волков поделил между сотрудниками злачные места города, оставив себе бизнес-клуб на Ленинском проспекте и Хаммеровский центр. Дима Вязов отправился на Таганскую площадь, где имелось множество заведений, в том числе модное казино. Коля Маслов получил Тверскую. Найти красивую девушку в Москве, даже если она живет без прописки, не так уж сложно – в том случае, конечно, если эта девушка проститутка. В огромной столице, как это ни покажется странным, не так уж много мест, где девица может себя выгодно продать. На вокзалах и в аэропортах ищут клиентов потасканные шлюхи, для которых и двадцать долларов желанный гонорар. Молодые и красивые хотят значительно больше. Но работать в дорогих отелях они в одиночку не могут, там девушками торгуют сутенеры.

Давно прошли времена, когда самым заманчивым клиентом считался иностранец. Новые русские богачи гораздо шире и щедрее, это девицы быстро поняли. Но богатые соотечественники осторожны и договариваются о своем досуге со знакомыми сутенерами. В Хаммеровском центре работал такой сутенер, и Волков год назад его завербовал. Сутенера все звали Славиком, хотя ему было под пятьдесят и он успел нажить пузо и лысину. Официально Славик служил барменом в нижнем баре. Но его девчонки обслуживали клиентов на всех этажах. Многим москвичам удавалось видеть лишь статую Меркурия у входа да фасад бизнес-центра с улицы. Внутри бывали далеко не все. А это целый город со множеством ресторанов, магазинов и баров. Арендуют в Хаммере только очень богатые фирмы, которым тамошняя аренда по карману.

Волков приказал поставить машину на платную стоянку, сунул под нос охраннику удостоверение и вошел в холл. Здесь его сразу остановили, Хаммеровский центр стерегут круто. Но майору с Петровки путь не закроешь.

Тимофей засунул руки в карманы и огляделся. Огромный холл первого этажа со стеклянными пеналами для лифтов, снующих, словно стаканчики, вверх-вниз, медной статуей петуха у входа и искусственными деревьями с вечнозеленой листвой, внушал уважение и веру в доллар. Походкой бездельника протопав вдоль витрин, для порядка оглядывая сувениры, затем постояв, майор, огляделся, словно в поисках знакомого, и не спеша двинулся к бару. За стойкой сидели несколько мужчин, а за столиком одна девица, худая высокая брюнетка с прической из множества косичек. Мужчины говорили по-английски, а девица скучала. Бармен метнул в сторону Тимофея быстрый цепкий взгляд и отвернулся. Он знал, что майор не станет рекламировать их знакомство. Волков достал газету и скромно уселся за столик. Подав иностранцам очередной коктейль, бармен вразвалочку подплыл к майору и встал над ним. Тимофей молча раскрыл газету, и Славик увидел две фотокарточки.

– Ищу эту красотку. Помоги, – не поворачивая головы к бармену, попросил Тимофей.

Славик взял газету, проплыл за стойку, соорудил напиток в высоком стакане, принес его Волкову и снова вернулся на свое место. Тимофей видел, что лысый сутенер куда-то звонит. Через несколько минут к стойке начали причаливать красотки. Они ненадолго задерживались возле Славика и незаметно исчезали. Тимофей тянул напиток, оказавшийся минеральной водой, и изображал человека, убивающего время. Иногда он все же поглядывал на бармена, и тот отрицательно покачивал головой. Это означало, что пока результата нет. Прошло минут сорок. За это время через Славика процедилось около двух десятков девиц и несколько молодых людей. Результат по-прежнему оставался нулевым. Брюнетка за соседним столиком продолжала скучать. Для посторонних ее поведение выглядело загадочным. Красавица ничего не пила и интереса к проходящим мужчинам не проявляла. Но Волков сразу усек, что сей живой товар бармен для кого-то придерживает. Когда поток путан и молодых людей, вызванных Славиком, иссяк, сутенер пальчиком поманил соседку майора. Та лениво поднялась и, покачивая бедрами, двинулась на зов. По лицу Славика Тимофей тут же понял, что ситуация изменилась. Брюнетка Хлебникову признала. Через минуту она с газетой в руках подсела к нему за столик.

– Это Сенаторша, – томно сообщила девица и подвинула закрытую газету к майору.

– Рисуй подробнее, – приказал Волков. – Где живет, кто кот, контингент клиентов.

– Сенаторша на улицу не выходит. У нее не кот, а крутой хмырь, штатник из конгресса. Оттуда и кликуха. Он снял ей хату и навещает раз в два-три месяца. Другим Сенаторша не дает. Боится.

– Чего боится?

– Ясно чего. Потерять хату, тачку и бабки. Она как у Христа за пазухой. На кой рыпаться.

– Где он ей снял хату?

– В башне на Смоленской набережной. Вход сзади, со стороны Американского посольства. Этаж, кажется, пятый. Я у нее не была, но Шурка Капуста была и рассказывала.

– Шурка ее подруга?

– Подруг у Сенаторши в Москве нет. У нее подруга приезжая, из Говногорска, как и она. Но Сенаторша с ней разосралась. Тогда ее Капуста и приютила. А потом, когда Сенаторша заокеанского хмыря встретила, захотела перед Капустой показаться, вот и позвала ее.

– Что это ты за город назвала? – прикинулся дурачком следователь.

– Я все дыры так зову.

– Сама-то откуда?

– Оттуда же…

– Ты сказала, что Шура Капуста Сенаторшу приютила. Почему? Добрая эта Капуста, или та за приют отваливала много?

– Отваливать тогда Сенаторше было нечем. Но Капуста двухстволка. Нравилась ей эта девчонка, вот и приютила.

– Лесбиянка, что ли?

– Ага.

– Как найти Шурку?

– У меня телефон Капусты есть. Пиши.

– Капуста – это фамилия или кличка?

– Кликуха. Шурка за капусту станет говно лизать, а не только член. Вот ее Капустой и прозвали.

Волков знал, что эта публика капустой называет деньги. Он записал номер и заметил, что Славик делает брюнетке нетерпеливые знаки.

– Тебя, кажется, ищут. – Тимофей глазами показал на стойку.

– Газовщик подвалил, труба зовет, – усмехнулась брюнетка. – Лучше бы я тебе дала, чем такому хряку.

Майор пронаблюдал, как она, выдав оскал улыбки, медленно подплыла к двухметровой туше в долгополом пальто, и направился к выходу. Усевшись в машину, Волков связался по рации с ребятами и дал отбой. Искать Машу Хлебникову нужда отпала. Майор Тимофей Волков ее нашел.

Степанида Федотовна, маленький Фоня и Фрол Иванович стояли на платформе и махали вслед уплывающему вагону. Когда состав стал набирать скорость, мальчик с криком «мамочка» побежал за поездом.

– Видишь, хотел остаться, а теперь бежит за нами, – утирая ладонью слезу, сказала Люба.

– Не переживай, ему у стариков хорошо. Пусть поживет до больших морозов. В Москве еще насидится, – успокаивал жену Глеб.

Станция осталась позади, и поезд обступила тайга. Михеевым повезло. Кроме них, пассажиров в купе не оказалось, и молодые люди смогли разместить многочисленные узлы и корзины с дарами родителей. Наконец вещи были пристроены, и Михеев улегся на верхнюю полку. Там он мог, заняв и полку соседнюю, кое-как разложить свои длинные ноги. Люба присела у окна и смотрела на убегающий лес. Он бежал назад, к родителям Глеба. Туда, где в октябре тишина пахнет травой и первым снегом, где над полянами стелятся туманы и люди никуда не спешат.

– Жалко, что уехали, – грустно заметила молодая женщина.

– Петр Григорьевич телеграмму отбил. Никуда не денешься. Начальство надо уважать.

– А если начальник свояк?

– Тогда тем более, – улыбнулся Глеб.

Поездкой Михеев остался доволен. Кабана они с отцом завалили, уток настреляли не счесть и воздуху таежного попили всласть. А уж о ягодах и грибах говорить нечего. На всю зиму запас везут на себя и на родню. Сынок тоже на парном молоке и натуральных родительских харчах окреп. Поздней осенью ни комаров, ни слепней. Благодать. Глеб прикрыл глаза и снова увидел горбатый силуэт секача. Кабан шел прямо на него. Отец замер за елкой. Глеб выстрелил. Сердце охотника от воспоминаний забилось чаще. Такой выстрел еще не раз вспомнится в московской суете.

Со слов Любы, которая говорила из сельского почтового отделения с сестрой по телефону, Глеб знал, что в Москве ждут перемены. Надя сообщила, что Ерожин вернулся на работу в систему МВД. Глеб пробовал связаться с Петром Григорьевичем по мобильному, но вологодская тайга мобильный сигнал не пускала. Что теперь будет с бюро, Михеев представлял слабо. Он заканчивал третий курс заочного юридического института и понимал, что совмещать частную фирму с казенной службой свояк не сможет. Это подтверждала и странная подпись шефа на телеграмме: «Бывший директор Ерожин». Жалко, если бюро закроют, думал молодой человек. Без сыска он уже себя не мыслил.

– Ты чего затих, спишь? – спросила Люба и заглянула мужу в лицо.

– Задумался…

– Знаешь, Глеб, когда нас твои провожали, я на руки Степаниды Федотовны все смотрела. Добрые у нее руки, как корни яблони или вишни. Темные и добрые.

– Досталось маменьке. Хлеб деревенский тяжелый. Ты вот корову доить научилась, понимаешь теперь, как молочко достается. Но доить это так, ерунда. Накосить, насушить на всю скотину, натаскать зерно мешками… А вода из колодца? А дрова? И все руками…

– Темные и добрые, – повторила Люба, словно и не слышала мужа. – Я давно заметила, что руки у человека – второе лицо. По ним многое видно. Ты же сыщик, должен понимать…

– Я понимаю… – протянул Глеб и неожиданно добавил: – А баня была хороша!

– Ты это к чему? – Люба смутилась и покраснела.

– Да так, вспомнилось, – мечтательно протянул Глеб и обнял жену за плечи. – Теперь в Москве вдвоем поживем, как в первый год.

– Да я тебя в Москве и не вижу. Сутками в бюро пропадаешь…

– Может, и не будет больше бюро. Пойду работать, как все люди. В восемь уходить, в семь возвращаться.

– Не сможешь без своей работы. Ты у меня чумной.

Люба потрепала мужа по волосам и улеглась на нижнюю полку. Вагон мерно покачивало, и они не заметили, как уснули…

– Подъезжаем. – Проводница приоткрыла дверь и зажгла в купе свет. – Туалет закрою. Санитарная зона через полчаса. Просыпайтесь, голубки.

После лесной тишины Москва оглушала, путала шумной автомобильной каруселью. Глеб пер сквозь толпу огромный рюкзак, а Люба с трудом поспевала за ним с двумя корзинами.

– Машина нужна? – преградил путь усатый частник.

– Сколько?

– Это куда ехать.

– В Чертаново.

– Тыща.

– Спятил?

– Пятьсот.

– Триста.

– Сотенку набрось. Туда в пробках бензина больше нажжешь, – жалобно торговался усач.

– Хрен с тобой.

С трудом пробившись на проезжую часть к обшарпанному «жигуленку», Михеев скинул рюкзак и вздрогнул от перезвона своего мобильного.

– Глеб, вы где? – услышал он в трубке голос Аксенова.

– В частника грузимся. Мы на Ярославке.

– Я же за вами Диму выслал. «Фольксваген», в номере три семерки, – возмутился тесть. – Стойте и ждите.

– Поездка отменяется. Нас встречают, – огорчил Михеев усатого.

– Я из-за вас клиентов потерял, – проворчал тот и побежал назад к вокзалу.

– Что происходит, Глеб? – забеспокоилась Люба.

– Твой папочка за нами транспорт послал.

Он не успел договорить, как рядом с визгом притормозил микроавтобус. Из кабины выскочил коренастый крепыш.

– Ты Михеев? А рыжая – жена?

– Жена, жена, – отозвалась Люба, сгибаясь под тяжестью корзин. Голову она прикрыла платком, но рыжий локон из-под платка выбивался, и Дима его отметил.

– Все точно. Поехали.

– Как ты нас узнал? – спросил Глеб, с трудом проникая в чрево иномарки.

– Иван Вячеславович твой рост описал. Такую дылду за версту видно… Да и масть жены сходится.

Через заднюю дверь Дима в секунду забросил вещи, и вот они уже несутся по Садовому кольцу, вцепившись руками в спинки кресел.

– Ну ты и даешь! – восхищенно выдохнул Михеев, молотя макушкой по потолку салона.

– Нормально. Тебе, Глеб, в двенадцать часов надо быть на Чистых прудах. А сейчас половина десятого. Вам еще разгрузиться и перышки почистить. Так что времени в обрез, – со свистом обгоняя поток, сообщал Дима.

– Начинается… – вздохнула Люба.

– Что – начинается? – не понял Михеев.

– Москва начинается, вот что, – пояснила она и отвернулась к окну.

Дима умудрился подать микроавтобус задом почти в подъезд их чертановской башни.

– Тебя ждать? Или на свою сядешь? – поинтересовался водитель, подтаскивая корзины с дарами к лифту.

– На свою, – ответил Глеб, растирая затекшие коленки.

– А заведешься? У тебя тачка?

– «Жигуль». – И Михеев указал на присыпанный листьями автомобиль.

– Не заведешься, – убежденно предсказал Дима, быстро оглядев михеевский транспорт. – Шмотки поднимешь, спускайся. Вместе попробуем.

Но, к удивлению лихача Димы, «Жигули» Михеева с третьего раза завелись. Водитель Аксенова попрощался с Глебом за руку и укатил. Михеев запер машину и поднялся помочь жене разобраться с вещами.

– Сама разберусь, а ты садись есть. Ведь опять до ночи не появишься. – Люба на скорую руку соорудила из привезенных даров завтрак и посмотрела на часы. – У тебя на все про все пятнадцать минут.

Супруг заглотал пять бутербродов с домашней ветчиной из кабанятины, выпил пять стаканов компота и побежал одеваться.

В сыскном бюро Михеев застал обоих начальников. Ерожин и отставной генерал при появлении отпускника поднялись со своих мест и чинно поклонились.

– Здравствуйте, господин директор, – елейно улыбнулся Грыжин.

– Спасибо, что не опоздали, господин директор, – в тон ему подпел Ерожин. Михеев застыл посередине комнаты и удивленно смотрел то на одного, то на другого. – Почему же вы стоите? Садитесь в ваше директорское кресло. – Иван Григорьевич взял Глеба за локоть и подтолкнул к столу.

– Чего вылупился, следопыт? – со смехом спросил Петр Григорьевич. Лицо молодого человека и впрямь могло рассмешить.

– Ладно, кончай морочить парня, – пристыдил генерал Ерожина и обратился к Глебу: – Садись, шеф. Мы не шутим. Ты теперь у нас за директора. Ерожин-то на государевой службе. А я к тебе в помощники. Не прогонишь старика?

Михеев продолжал молча взирать на обоих.

– Садись, Глеб. Хватит торчать каланчой, – приказал Ерожин. – Посмеялись и будет.

Михеев было присел на краешек, но подполковник впихнул его в глубь кресла.

– Времени, Глеб, нет. Я на полчаса подрулил. Директор теперь ты. Бюро будешь тянуть вместе с Иваном Григорьевичем. Я смогу только советом помочь. Иначе придется закрываться.

– Я готов работать, – твердо заявил молодой сыщик.

Иван Григорьевич улыбнулся, пожал Михееву руку и достал из-под стола непочатую бутылку коньяка «Ани».

Николай Грыжин уже третий свой день начинал со звонка в поликлинику, но Валентин Аркадьевич на работу так и не вышел.

Осень установилась солнечная, ни дождя, ни снега больше не выпадало, и октябрь вошел в нормальное сезонное русло. В девять тридцать Тоня, как всегда, молча подала завтрак. Арендатор закусил и решил прогуляться. Глина Переделкино за эти дни подсохла, и его туфли на коже вполне отвечали погоде. «Почему бы мне самому не отправиться в магазин? – подумал молодой предприниматель. – Кажется, я еще жив и в состоянии лично приобрести ботинки». Это соображение подняло затворнику настроение, поскольку сулило некоторое разнообразие в его печальном заточении. Приняв решение, бизнесмен изменил режиму и пренебрег телевизионным просмотром. Надев плащ и закутав шею шарфом, он поинтересовался у Тони, где находится ближайший промтоварный магазин.

– По шоссейке до переезда. За шлагбаум зайдете и увидите, он сразу в глаза бросается.

Ясное утро радовало глаз. Деревья, пережившие снежок, листву сохранили, и она светилась золотом и багрянцем. Николай открыл калитку и зашагал к шоссе. Новосел за время своих прогулок в Переделкине освоился и округу изучил. Но переезд, за которым начиналось Солнцево, а значит, и Москва, не пересекал. В столице осталась его прежняя жизнь, не хотелось воспоминаниями усиливать горечь от безысходности его теперешнего положения.

Грыжин поднялся на бугор, мельком взглянул на ограду кладбища – имена многих мертвецов он уже помнил наизусть, – прошагал мимо двухэтажной конторы с поселковым начальством и увидел рельсы. Шлагбаум закрыли, и несколько легковушек, обреченно заглушив моторы, пережидали электричку. Электричка прошла, но шлагбаум не поднимался. По другому пути уже громыхал товарняк. Грыжин перебежал перед самым локомотивом. Перебежал и испугался. Задумчиво пересекая площадь возле станции, он пытался проанализировать свой испуг.

Чего я боюсь? Погибнуть под колесами? Так это гораздо быстрее и потому приятнее, чем, страдая от боли, медленно умирать съедаемый метастазами. Странное существо человек: мучительной смерти боится меньше, чем мгновенной. И Грыжин впервые задумался о самоубийстве.

Тоня указала дорогу верно. Промтоварный магазин возвышался над пристанционными строениями, и не увидеть его мог только слепой. Николай задержался у витрины, но в магазин не пошел. Его мрачное темное нутро с дешевым ширпотребом вызвало у Грыжина отвращение. Оглядевшись по сторонам, он заметил множество лотков. Тут торговали фруктами, напитками, разным ширпотребом и в том числе обувью. Молодой предприниматель быстро разобрался, что этикетки и упаковка вовсе не соответствуют предлагаемым изделиям.

– Откуда эти ботинки? – спросил он рослую блондинку в огромном пуховике. Торговка стояла поодаль, словно к своему лотку отношения не имела.

– Италия, – ответила она, не взглянув на товар.

– Китай, – возразил Грыжин.

– А ты чего за шестьсот рублей хотел?

– Шестьсот, конечно недорого. Но развалятся.

– А тебе что? До смерти? – Ответ продавщицы неприятно кольнул Грыжина напоминанием о недуге. – Мерить будешь? – Блондинка распахнула пуховик и подошла к прилавку.

– Рискну без примерки.

– Дело хозяйское. Размер свой хоть знаешь?

– Сорок два.

Девица нагнулась и, порывшись, извлекла коробку:

– Носи на здоровье.

Николай открыл бумажник и вытянул из пачки тысячерублевую бумажку.

– Богатенький ты, я погляжу. Обмыть покупку не хочешь?

– С тобой?

– Покупаешь у меня. Что, не нравлюсь? – Девушка сбросила пуховик на прилавок и кокетливо покрутилась перед незнакомым мужчиной. В облегающем свитере и узкой юбке она выглядела куда привлекательнее. – Ну как?

– Нормальная ты девчонка. Но у меня жена… – улыбнулся Николай, принимая покупку.

– Так жена где, а я здесь, – ответила блондинка и набросила пуховик на плечи. – В пять закончу, и подгребай. Я с хатой. Хоть и не хоромы, но отдельно. Не хуже жены накормлю и стаканчик налью. Коньячок и богатые любят. Не бойся, не больная. Лидой меня зовут. А тебя?

– Николаем. – Грыжин покраснел.

– Сдачу-то возьми…

– Оставь себе, – отказался застенчивый покупатель и пошел прочь.

– Так я жду, – услышал он вслед.

Обратный путь показался много короче. Вернувшись на дачу, Николай бросил обновку в прихожей, снял плащ и в шарфе уселся в кресло. Тоня успела, приготовив обед и закончив уборку, исчезнуть. В доме стояла угнетающая тишина. Грыжин поднялся, включил телевизор и уселся снова. На экране Кафельников побеждал чеха. Но наблюдал за игрой Грыжин рассеянно. Мысли бежали в голове отрывочно и непоследовательно. Они то возвращали его к локомотиву и самоубийству, то к жене и сыну, то к блондинке, так откровенно предлагавшей себя, то к ее обещанию угостить его коньяком. Грыжин никогда не пил больше двух рюмок и вообще позволял себе спиртное только во время деловых переговоров или на приемах. Там бокал вина или рюмка водки служили инструментами для дела. В быту к наркотическим допингам молодой бизнесмен испытывал презрение. Но сейчас ему до боли захотелось напиться. Уж очень он устал копаться в своих чувствах и прислушиваться к собственному организму. Состояние здоровья пока оставалось прежним, но каждый день он ждал появления признаков роковой болезни. И это ожидание сводило с ума. Скорей бы уже! – думалось в такие минуты.

В стоимость аренды дачи входил бар с коллекцией дорогих напитков. Грыжин туда из любопытства как-то заглянул и забыл о его существовании. А почему бы и нет? Алкашом за два месяца я все равно стать не успею. Он усмехнулся и шагнул к бару. Выбирал долго. Наконец достал бутылку дорогого шотландского виски и побрел с бутылкой на кухню. Первая рюмка согрела, но мозг оставался чистым, а нервы натянутыми как струна. После второй голова немного затуманилась и напряжение ослабло. Он поставил бутылку с рюмкой на поднос, нарезал кружками апельсин и вернулся в кресло. Кафельников выигрывал первый сет. Но игра по-прежнему не захватывала. Перед глазами вставала Лида.

Грыжин ни. разу жене не изменил. Не потому, что был ханжой или страдал излишней застенчивостью. Он любил Машу, она его устраивала как любовница, и тратить время на побочные связи молодой бизнесмен не желал. Азарт финансовых комбинаций увлекал его куда больше. Николай был еще молодым человеком, и здесь, на даче, его преследовали эротические сны, но объектом желаний оставалась Маша.

Неожиданно российский теннисист отдал третий гейм на своей подаче. Чех, поняв, что у противника что-то разладилось, прибавил в игре и уже вел тридцать – ноль во втором сете. Николая это расстроило, и он переключил программу. По каналу «Дискавери» крутили видовой фильм о дикарях. Еще две ртомхси с апельсином на закуску поддержали приятную муть. Грыжин откинул голову и задремал. Проснулся от чувства голода. Часы показывали половину четвертого, что означало время обеда. Но вместо того чтобы пойти на кухню и подогреть себе приготовленную Тоней еду, Николай направился в переднюю. Там он раскрыл коробку с приобретенной обувью и примерил ботинок. Он оказался впору. Грыжин обул оба, надел плащ и вышел из дома.

Лида продолжала торчать возле обувного прилавка, но Грыжин признал ее с трудом, потому что девушка от холода совсем запряталась в свой пуховик, Зато она приметила щедрого покупателя сразу.

– Сейчас только четыре. Я же сказала, в пять закончу.

– Сколько ты за этот час заработаешь? – поинтересовался Николай.

– Если продам пар шесть – триста. Я по полтиннику с пары имею. – Быстро сориентировалась Лида. Больше двух пар продать за час она не надеялась.

– Вот тебе тысяча, и закругляйся. Я голодный, – заявил Грыжин и достал бумажник.

– Галя! – крикнула блондинка толстушке за соседним лотком. Та торговала женским бельем и, судя по ее румяному лицу, вовсе не мерзла.

– Чего тебе, Лидка?

– Поторгуй за меня и сдай Ашоту товар. Завтра разберемся, а то ко мне друг пришел, – попросила блондинка и, взяв Николая под руку, быстро повела его в сторону Солнцева, нового района Москвы, печально знаменитого своей уголовной братвой.

Явившись утром в свой кабинет, Петр Григорьевич провел небольшое совещание. Он уже знал, что следы Маши Хлебниковой по кличке Сенаторша обнаружены. Теперь надо было решить, снимать с нее показания сразу или походить за ней пару дней и выявить контакты.

– Что думаешь, Тимофей? – спросил подполковник у Волкова.

– Думаю, отловить и тащить сюда. Выложит, что знает. Зачем ей в ее «сенаторском» положении у нас темнить, – убежденно высказался майор.

– А ты, Вязов? – Ерожин первый раз советовался с подчиненными, и ему хотелось понять, кто как мыслит в деле.

– Не могу дать точный ответ. Тимофею Николаевичу, конечно, виднее. В его руках вся информация. Но я бы подождал… – тактично предложил капитан Вязов.

– Твоя очередь, Маслов, – усмехнулся Ерожин.

Он помнил обоих капитанов еще зелеными лейтенантиками. Теперь это были опытные сотрудники со стажем. «Пусть извилины напрягут», – думал подполковник.

– Рассудим так, – начал Маслов. – Уверены ли мы, что Марину Строкову убил Колесников? Если уверены, Сенаторшу надо тащить сюда как можно быстрее. Если есть сомнения, стоит за ней походить. Вдруг выплывут новые фигуранты.

Петр Григорьевич почесал свой короткий бобрик. Маслов словно прочитал его собственные мысли. «Неглупый парнишка», – решил Ерожин.

– Сегодня среда. До пятницы времени немного, но денек-другой за девчонкой походить можно. Маслов этим и займется, – подытожил он. – Все свободны, кроме майора Волкова.

– Я, Петр Григорьевич, конечно, понимаю, было бы удобнее, чтобы убийцей оказался кто-нибудь другой. С помощником депутата головной боли много. Но поверьте моему опыту, это отпетый негодяй. И я убежден, что прикончил девчонку он, – высказался майор Волков, когда они остались одни.

– Не кипятись, Тимофей. Я не сомневаюсь, что Колесников отпетый негодяй, но где мотивы? Кстати, ты показал ему нашу красотку?

– Так точно.

– Реакция?

– Он ее узнал.

– А подробнее?

– Видел несколько раз с Мариной. Знает, что девочки поссорились.

– Причину ссоры назвал?

Волков задумался. Ерожин не торопил. Наконец майор созрел:

– Они чего-то не поделили. Кажется, подругу или парня. Но это по словам Колесникова.

– Думаешь, темнит?

– Не вижу смысла, – признался майор.

– Ты понимаешь, что это очень любопытная информация? – Ерожин встал и прошелся по кабинету.

– Пока не понимаю…

– Давай поразмышляем вместе. Согласен?

– Так точно.

– Да брось, Тимофей, – поморщился Ерожин, – нам с тобой вся эта субординация, как коту клюква. Будем считать, что Марина была любовницей депутата. А ее подруга – любовница богатого штатника. Обоих мужики содержат. Это вполне похоже на правду, поскольку ни та, ни другая не работают. Марина вообще не выходила на панель, а Маша немного покрутилась. Видно, штатник попался не сразу. Нет возражений?

– Нет, все в жилу.

– Тогда поехали дальше. Обе девки дают за бабки солидным мужикам, но хотят мальчика или девочку, если обе лесбиянки…

– А почему вы, Петр Григорьевич, решили, что они не могут иметь чувств к этим солидным мужикам или хотя бы серьезных намерений. Западники наших девочек любят. Я вам могу назвать десятки потаскух, которые выскочили замуж за иностранцев и превратились в светских леди. Отчего бы и Сенаторше с Мариной не строить таких планов? Только потому, что любовники старше? Но вы тоже старше Нади, однако не думаю, чтобы она хотела мальчика.

– Есть обстоятельство, которое Надю с этими девочками разнит.

– Вы хотите сказать, что ваше жена честная, а те шлюхи? – перебил начальника Тимофей.

– Нет, старикан, дело не в этом. Любить может и шлюха. Но у нас с Надей случился роман. Я ее ни с кем не совмещал. Мы любили друг друга и принадлежали друг другу. Надя всегда была девушка с самолюбием и не стала бы терпеть мужика, который ходит к ней позабавиться. А у шлюх самолюбия нет. Солидные мужики держат их для забавы и уделяют им внимание от случая к случаю. Девки это терпят за бабки, но им скучно. Вот почему они хотят мальчика. А Маша Хлебникова – штучка еще покруче. Она спала за крышу над головой не с мужиком, а с бабой… Поэтому между ними не исключена и подруга…

– Вы этот народ понимаете лучше, – сдался Волков.

– Тогда продолжим. У Маши или Марины появляется лирический объект. Они обе в него втюрились, но одна с ним трахается, а другая страдает. Возникает ссора, отношения испорчены, осталась ненависть. Допустим, повезло Маше. А Марина начинает ее шантажировать. Не отдашь мне его или ее, настучу конгрессмену. Это уже мотив.

– А Колесников? Он же наследил в день убийства, а следов Маши в квартире нет. Да и, по словам самого Колесникова, девушки поссорились примерно за месяц до гибели Марины.

– А ты лифтерше фотку нашей красотки показывал?

– Не успел.

– Покажи, хуже не будет.

– Хорошо, Петр Григорьевич, я покажу фотографию лифтерше и постараюсь выйти на парнишку.

– Вот это разговор. Действуй, Тимофей. У тебя сигареты случайно нет?

– А вы курите? – изумился Волков.

– Иногда балуюсь, – усмехнулся Ерожин.

Майор полез в карман и достал пачку «Кента»:

– Устроит?

– Вполне. И огоньку.

Когда Волков ушел, подполковник с удовольствием затянулся и выдвинул один за другим ящики стола в поисках пепельницы. Пепельницы не обнаружил. «Надо завести», – подумал он и хотел уже стряхнуть пепел в щель подарочного кота– копилки, но тут в кабинет постучали.

– Входите, – бросил Ерожин и увидел красивую девушку в форме лейтенанта милиции.

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться?

– Обращайтесь. – Ерожин улыбнулся и затушил сигарету в блюдце.

– Я лейтенат Зина Панкова из дежурной части. Вы подавали в розыск Крапивникова Валентина Аркадьевича как пропавшего без вести?

– Да, Зиночка, подавал. Есть новости?

– Так точно, товарищ подполковник, но неприятные. Его труп лежит в одинцовском морге.

– Опознали по фотографиям, что я давал?

– Так точно.

– Причина смерти?

– Отравление.

– Спасибо, Зиночка.

– Мне можно идти?

– К сожалению, можно…

– Почему к сожалению? – не поняла лейтенант Панкова.

– Потому что отпускать красивую девушку всегда жалко, – пояснил Ерожин.

Оставшись один, подполковник достал свой блокнот, выписал адрес новой квартиры доктора Крапивникова и вызвал Вязова.

– Капитан, бери экспертов и чеши по этому адресу. Там, скорей всего, никого нет. Во всяком случае, телефон не отвечает. Найдите понятых и при необходимости квартиру вскройте. Хозяина квартиры несколько дней назад нашли убитым в области. Меня интересуют его записные книжки. Ну и все, что может пригодиться. Сам на месте разберешься.

Отпустив Вязова, подполковник заказал служебную машину. Ехать на своем «Саабе» в Одинцовский областной отдел милиции он посчитал нецелесообразным.

Лида вела нового друга под руку, невзначай прижимаясь к нему бедром. Грыжина, пережившего многодневный пост, это почему-то не заводило. Николаю казалось, что они идут слишком долго.

– Далеко еще до твоего дворца?

– Рядышком. Сейчас свернем – пришли, – томно сообщила блондинка.

Дворец оказался длинным одноэтажным бараком, поделенным на четыре части. У каждой имелось свое крыльцо и отдельный вход. Лида подвела Грыжина к центральному и, отпустив его руку, стала рыться в кармане пуховика. Отыскала ржавый «антикварный» ключ, отомкнула дверь и, распахнув ее, пропустила гостя:

– Заходи, Колян. Чувствуй себя как дома.

В холодных сенях возле раковины висело сероватое к низу полотенце, и рядом стояли два ведра с водой. Двухконфорочная плита с газовым баллоном занимала угол, а на дощатой стене крепилась вешалка. Лида сняла с Николая плащ и разделась сама.

– Ты тут живешь? – растерялся молодой предприниматель.

– Это у меня холл, – важно заметила хозяйка и открыла вторую дверь. – А живу я здесь. – В комнате было тепло. – Садись, Колян, я сейчас на стол соберу.

Лида указала на кресло возле телевизора, обитое малиновым кожзаменителем и, набросив фартук, принялась хозяйничать. Николай уселся и, не без любопытства, осмотрел жилье своей новой подружки.

– Я эту хату два месяца назад сняла. Тут с удобствами не очень, зато к точке близко, – ворковала Лида, выставляя из холодильника на стол бутылки и закуски.

Огромный финский холодильный агрегат был единственным европейским предметом, привычным глазу бизнесмена. Он покосился на разложенную у стены двуспальную тахту, наскоро застеленную плюшевым покрывалом, внимательно оглядел ковер в красных розах по синему фону и комод, украшенный хрустальной вазой с бумажными цветами.

– И сколько ты платишь за этот отель?

– Сорок баксов в месяц, электричество отдельно. Вот, на холодильник пришлось раскошелиться, и газ сама привожу. Без мужика баллон вертеть тяжело, а так не жалуюсь.

Грыжин откровенно оглядел Лиду с ног до головы. Блондинка при высоком росте обладала тонкой талией и высокой грудью. Ее голубые глаза смотрели на мир с состраданием, выказывая добрую, отзывчивую душу. Если убрать с мордашки часть косметики и немного подправить широкий курносый носик, девушка была бы по-настоящему хороша.

– Почему без мужика? Ты красивая.

Лида скинула фартук и подсела к Николаю на подлокотник кресла.

– С чурками спать не хочу, а нормального мужика при моей работе разве встретишь. Я в Москве недавно.

– Откуда приехала?

– С Ельца. Там работы нет. Да что мы все обо мне. Двигай к столу. – Она встала и, проворно откупорив бутылку молдавского коньяка, разлила по фужерам. – За знакомство, Колян.

– Давай за знакомство, – согласился Грыжин и влил в себя половину фужера. Такими порциями он никогда раньше не пил, и в голову ударило.

– Ты закусывай. Говорил, что голодный…

Еда состояла из упаковок с нарезанной ветчиной, сыром и красной рыбой. Лида метнулась в сени и принесла кастрюлю с горячей картошкой. Когда она успела сварить картошку, Грыжин не углядел, но и не удивился. Коньяк делал свое дело, и его сейчас ничего удивить не могло.

– Мы будем спать на этой тахте? – спросил он и выдал дурашливую улыбку.

– Ты уже приплыл? А поесть? Я же говорила, закусывай, не то развезет. Вот я ни в одном глазу. Во-первых, с холода, а во-вторых, закусываю. Я без закуси никогда не пью.

Обведя глазами комнату, Николай остановил помутневший взгляд на хозяйке и заплакал.

– Ты чего, Колян? – Теперь уже растерялась Лида. – Обиделся, что ли? Но я от всей души…

– Ты хорошая, Лидочка. Просто не могу я больше ждать. Понимаешь, не могу!

– Чего ждать? Колян, ты о чем? Хочешь в койку, пошли. Я же старалась, как лучше…

– Смерти, Лида, ждать больше не могу. Устал.

Николай закрыл лицо руками и молча вздрагивал. Все, что он сдерживал в себе, благодаря алкоголю выплеснулось. Молодая женщина скорее почувствовала, чем поняла, что перед ней не пьяный слабак, а человек, попавший в беду.

– Колечка, милый, почему смерти-то? Ты здоровый, молодой, богатенький, – приговаривала она, усевшись перед Грыжиным на колени и обвив его руками. – : Заказали тебя бандюки? Да?

– Рак меня заказал. Жить мне, Лида, осталось месяца два, – высказал он наконец вслух малознакомой женщине то, что до этого говорил только себе. Высказал и ощутил облегчение.

– Господи, горе-то какое! – всплеснула руками Лида, и глаза ее потемнели. – Поплачь, Колечка, легче будет. И я с тобой пореву. – И по щекам блондинки покатились слезы.

Она побыла возле гостя несколько минут, потом поднялась, налила себе коньяку, выпила не закусывая и долго смотрела на мужчину, которого привела от бабьей тоски. А тот вместо утешения навалил на нее свой крест.

– Его же режут.

– Режут, если вовремя, а мне поздно.

– А ты его в себе чувствуешь? – с ужасом и затаенным любопытством спросила Лида.

– В том-то и дело, что ничего я не чувствую. – Николай резко поднялся. Ему показалось, что он трезвеет. Быть трезвым – это означало опять запрятать в себя весь ужас и нести его в одиночку. Грыжин подскочил к столу, сам налил себе из бутылки и залпом выпил. – Лидочка, у меня жена, сынишка Никита. Я убежал из дома, чтобы не умирать у них на глазах. Снял дачу и жду. А она не идет. Смерть, понимаешь, не идет. Я уж сегодня подумал, не сигануть ли под поезд. Потом тебя встретил.

– И давно ты ее ждешь в одиночку?

– Дней десять. Я дням счет начал терять. Я бизнесмен, деньги умею делать. А смерти ждать не умею…

– Нет, тут что-то не так. Или ты псих и мне все врешь, или дурак. Не может человек, которому осталась жить так мало, не чувствовать болезни. У меня тетка от рака умирала. Так ее пять лет доктора мудохали. На ней уж и живого места не было, а она все жила. А ты говоришь, не чувствую.

– Меня врач из солидной ведомственной поликлиники смотрел. Диагност, заместитель главного. Он точно сказал: месяца полтора-два, – обреченно возразил Грыжин.

– В этом бараке за стенкой Милка живет. Она в переделкинском кардиологическом санатории работает. У них там профессора ушлые. Не хуже твоего. Давай я ее попрошу, пусть посмотрят.

– Они не увидят. Я был в своей районной поликлинике. Там справку выписали, что я здоров. Мне для страховки такая справка понадобилась. Не увидели. И эти не увидят.

– Глазами не увидят, у них аппараты заграничные. Просветят насквозь. Ты же заплатить можешь. У тебя бабок полный карман.

Но Грыжин не ответил. Он спал. Лида с трудом подняла гостя, дотащила его до тахты, уложила, сняла ботинки, которые продала ему днем, и накрыла бархатным покрывалом. Затем вышла в предбанник, извлекла из кармана грыжинского плаща бумажник и, накинув свой пуховик, вышла на улицу. Единственный фонарь у перекрестка то загорался, то затухал. Лида подошла к соседнему крыльцу и постучала. Ей не открыли. Тогда она перелезла через низкий частокол палисадника и ударила кулаком в темное окно.

– Кто там еще? – раздался сонный недовольный голос.

– Милка, открой. Это я, Лида. У меня до тебя дело неотложное.

– Водки, что ли, не хватило? – В окошке загорелся свет, и широкая молодая женщина в ночной рубашке приоткрыла форточку.

– Милка, вот тебе тыща, устрой моего друга к какому-нибудь профессору. Только сразу, завтра утром.

– Что у него, трипак?

– Рак, говорит, а вырезать не хочет.

– Так у нас кардиология. – Голос Милы перестал звучать сонно.

– Ну пусть просветят. Это тебе в аванс, а профессорам он сам даст, – уговаривала Лида.

– Ладно, приходите к десяти, после обхода. Может, и договорюсь.

– Спасибо тебе, Милка. Привезут турецкие сапоги, без накрутки получишь. Прости, что разбудила…

– Чего уж… – вздохнула молодуха и захлопнула форточку.

Через минуту свет в окне погас. Лида перелезла через заборчик палисадника и вернулась к себе. Николай спал в неудобной позе, животом вниз. Девушка перевернула его на спину и, не раздеваясь, улеглась рядом.

Начальник Одинцовского отдела МВД Терехов лично встретил Ерожина у порога. Иван Захарович также имел чин подполковника, но столичный коллега занимал кресло покруче. Начальник с Петровки – это не уровень райцентра. Узнав причину визита столичного офицера, Терехов вызвал в кабинет всю следственную группу, принимавшую участие в выезде на дачный пустырь. Ерожин прочитал акт осмотра места, где нашли Крапивникова, запись беседы со сторожем Глуховым, глянул на черно-белые фото, сработанные допотопным «Зенитом», и понял, что эти документы – типичный продукт милицейского формализма. Но решил не изображать карающую руку центра и, подмигнув майору Митяеву, спросил:

– Глушняк?

– Похоже, товарищ подполковник. Ни одежды, ни обувки. Чудо, что опознали. Это наш медик Сеня Злотников по карточке убитого признал, а то бы валялся в морге до скончания века.

– Неужели ничего толкового не заметили? Переделкино не город, где следы через пять минут затопчут. На земле их так быстро не скроешь. Что молчите, господа эксперты?

Соколов и Якунчиков переглянулись. Каждому хотелось, чтобы ответил другой. Решился Соколов:

– Труп пролежал около шестнадцати часов. Погодные условия дрянь. Талый снег, а до этого несколько часов дождь. Глина размокла и поплыла. Переделкино – сплошная глина. Мы сфотографировали, как вы видели, несколько автомобильных протекторов, но на свежие ни один из отпечатков не тянет. А человеческих следов, кроме этого деда, никаких.

– Не залетел же он туда по воздоху. Если бы его сбросили с вертолета, он бы ссадин набрал, а по медицинскому заключению, труп чист, как младенец. Как же он туда попал? Да и старик вертолет бы услышал. У него фамилия Глухов, но он же не глухой.

– Нет, он не глухой, – простодушно согласился Митяев. – Он по слуху на труп и вышел. Соседская собака брехала. А следов, кроме лап этой собаки и сапожищ самого Глухова, мы не нашли.

Крапивников прописан в Москве, и районный отдел с удовольствием возвращал москвичу безнадежное дело. Ерожин попросил подготовить ему передачу документов и пошел с медэкспертом в морг.

– Что вы можете добавить к изложенному в экспертизе?

– Ничего. Мужик здоровый. Алкоголь в крови практически не обнаружен. Если и пил, то задолго до смерти и немного. Отравили его газом. Ни следов драки, еще каких отметин, гематом, что обычно мы находим при сопротивлении, на теле нет.

– А что это за газ? Боевой, армейский или промышленный?

– Этот газ мы все кушаем каждый день. Его выбрасывают автомобили. Все дело в концентрации. Ваш мужик получил смертельную дозу. Иногда им травятся автослесаря, когда заводят двигатели в слабо проветриваемых гаражах. Я думаю, что мужика угробили исподтишка. Не исключено, что он с убийцей имел отношения и не подозревал о намерениях преступника.

– Вы хотите сказать, что его отравил знакомый? – Ерожин насторожился.

– Я только высказываю свои предположения. А выводы – дело следователя. Не хочу чужой хлеб отнимать.

В кабинетике при морге два молоденьких санитара играли в шахматы, разложив доску на крышке гроба. Один из них, в роговых очках, скорей смахивал на молодого ученого, чем на работника морга. От них не тянуло перегаром, и интеллигентный вид молодых людей удивил Ерожина.

– Студенты. Они мне вчера труп Крапивникова доставали, когда я его по карточке опознавал, заметив недоумение на лице москвича, пояснил Злотников и обратился к шахматистам: – Покажите подполковнику этого мужика.

– Джентльмена с волосиками на груди? – уточнил поручение очкарик, и оба, с сожалением отложив партию, пошли выполнять просьбу.

Труп доктора Крапивникова выглядел жутко. Медэксперт после вскрытия не слишком старался. Все тело покрывали грубые швы. Верхняя половина черепа с трудом совмещалась с нижней, и лишь лицо мертвеца оставалось спокойным и умиротворенным.

– Вы его так разделали, что страшно родным для опознания показывать, – поморщился Ерожин.

– Лицо приоткроем, а всего показывать не будем, – успокоил Злотников.

Что перед ним лежит тело Валентина Аркадьевича Крапивникова, Ерожин не сомневался.

– Спасибо, можете продолжить партию, – бросил он санитарам-шахматистам.

Вернувшись в кабинет Терехова, московский визитер забрал документы, пожал областному коллеге руку и поехал назад в город. Возле Кольцевой скопилась огромная пробка. Подполковник достал свой мобильный и позвонил Глебу.

– Ты в бюро?

– В бюро, Петр Григорьевич. Мы с Иван Григорьевичем суп едим.

– Приятного аппетита. Я торчу в пробке на Минском шоссе. Через час надеюсь добраться до кабинета. Приеду, встретимся в проходной, или закажу тебе пропуск. Так что пили на Петровку.

– Бегу.

– Бежать не надо. Я же сказал: через час. Передай трубку Ивану Григорьевичу и доедай суп.

– Большому начальству привет. – Бас Грыжина выдавал иронию.

– Батя, от Николая вестей не было?

– Нет. Ни мне, ни Маше не звонил и не писал. А у тебя что-то появилось? – Ирония исчезла, и голос генерала чуть дрогнул.

– У меня появился труп врача, который выдал Николаю медицинскую справку на водительские права. Это пока все.

Автомобильный поток рывками продвигался к посту дорожной инспекции. Миновав эстакаду над Кольцевой, движение ускорилось, а после перекрестка с Рублевкой наладилось полностью. Подполковник почти угадал, до Управления он добрался за пятьдесят две минуты. Михеев ждал внизу. Возле бюро пропусков толпился народ, и они отошли к окну.

– Слушай меня, следопыт. Вот тебе план поселка Переделкино. – И Ерожин раскрыл папку с документами одинцовского облотдела. – Работа тебе, охотнику, предстоит знакомая. Надо разобраться по глине, как мужик оказался там, где он оказался. Одинцовские спецы не смогли и, боюсь, только натоптали. Вот адрес деда, обнаружившего труп. С ним тоже неплохо еще раз потрепаться. Он живет один, видно, природу понимает. Вытяни у него, что сможешь. Вы общий язык найдете.

– Когда ехать? – спросил Михеев.

– Вчера.

Больше вопросов молодой человек не задавал. Петр Григорьевич проводил его до выхода и, поднявшись в свой кабинет, вызвал по рации Вязова.

– Работаем в квартире Крапивникова, – отозвался Дима.

– Дверь ломали?

– Нет, жена открыла. С ней истерика. Пришлось «скорую» вызывать.

– Светлана Маргулина?

– Так точно.

– Выезжаю. Ждите.

Ерожин быстро спустился вниз, уселся в свой «Сааб» и газанул на Садовое кольцо. У площади Маяковского стоять не пришлось. Только на Ленинградке, в районе «Динамо», придержал небольшой затор. Дом, в котором убитый доктор прикупил квартиру, не был новостройкой. Этот величественный монстр являл собой типичный пример сталинского ампира. Ерожин свернул под высокую арку и оказался в глухом колодце двора. Нужный подъезд подполковник определил по оперативной машине Управления. На третьем этаже дежурил молоденький лейтенант Гуськов.

– Новенький? – спросил Ерожин, предъявляя свое удостоверение.

– Я старенький. Новенький вы, – вытянулся лейтенант. Он слышал, что руководство в отделе по раскрытию убийств сменилось, но пришедшего на смену начальника до этого в лицо не знал.

– Значит, познакомились.

– Так точно, товарищ подполковник, – козырнул Гуськов.

Ерожин быстро вошел в квартиру и с первого взгляда определил: пожить новоселы не успели. Кроме тахты, никакой мебели. Все вещи, сложенные в коробки и два больших чемодана, свалены в холле. Там же стопки книг, перевязанные бечевкой. Вторая комната стерильно пуста. И лишь на кухне некоторые признаки жизни, выраженные в сияющем белизной холодильнике, двух кастрюльках, сковородке и чайнике. Столовой и чайной посудой новоселы пользовались одноразовой. Ерожин хотел заглянуть в ванную, но Дима Вязов сделал выразительный жест, и подполковник понял, что там уединилась хозяйка. Он вернулся в комнату с тахтой. Эксперты сидели на полу и вместе с Димой пинцетами раскладывали по скатерти, расстеленной прямо на паркете, мелкие предметы и бумажки.

– Записную книжку нашли?

– Нет, Петр Григорьевич. Ни книжки, ни блокнота с адресами или телефонами тут нет, – ответил за всех Вязов.

Грустно, про себя заметил Ерожин, присел на корточки и тщательно разглядел находки, разложенные спецами на кучки. В одной кучке квитанции, чеки и документы от нового холодильника. В другой несколько писем и фотографий. В том числе и женщины с неприветливым круглым лицом, в которой подполковник легко признал бывшую супругу доктора Ольгу. В третьей несколько фломастеров, две шариковые ручки, перочинный ножик и набор новеньких зубочисток. Отдельно лекарства и витамины. Петр Григорьевич поднялся и двинулся по второму кругу. В холле он остановился возле книжных стопок, выбрал трехтомную медицинскую энциклопедию и понес ее на единственный в доме кухонный стол.

– Мы книжки поработали, в них ничего нет, – предупредил вслед эксперт Ларин.

– Хуже не будет, – философски изрек Ерожин и кухонным ножиком распилил бечевку.

По потертым обложкам было заметно, что в медицинскую энциклопедию Крапивников заглядывал часто. Но тома первый и третий явно пользовались большим спросом у доктора. Петр Григорьевич начал по порядку. Он раскрыл первый том, и потряс его листками вниз.

– Зря время теряете, – не без обиды на упрямого начальника проворчал эксперт.

– Я верю вам, Андрей Сергеевич, но чем черт не шутит, – усмехнулся подполковник и открыл второй том. Здесь тоже сюрпризов не оказалось. Зато в третьей книге сюрприз подполковника ждал. Небольшой листок из блокнота залип между страницами, но Петр Григорьевич его заметил. На листке имелась колонка цифр. Ни имен, ни фамилий там не значилось, но подполковник не сомневался, что видит номера телефонов.

– А вы говорите, поработали, – пристыдил он экспертов и передал Ларину находку. – Снимете «пальчики» и спишите мне эти номера.

Криминалист молча взял в руки книгу и покраснел. В наступившей тишине из ванны донеслось женское рыдание.

– Опять, – поморщился Вязов. – Только «скорая» уехала. Врачиха пообещала, что вдова успокоится.

Петр Григорьевич подошел к двери ванной комнаты и осторожно постучал. Ответа не последовало. Он нажал на ручку. Светлана не запиралась, и дверь легко отворилась. Маргулина стояла к двери спиной. Ерожин увидел ее лицо в зеркале. Глаза молодой женщины заплыли от слез и превратились в две красноватые щелки. Пухлые губы дрожали.

– Светлана, почему вы не подходили к телефону? – мягко начал Ерожин.

– Я бы подходила, но он не работает. Сама в автомат звонить бегала.

– Вы ждали Валентина?

– Я жда ла мужа. Мы с Валентином Аркадьевичем за два дня до… расписались.

– Это вы звонили к его матери и бросали трубку?

Светлана утвердительно закивала головой:

– Вероника Арнольдовна меня не любит. Я ее боялась, вот и ждала, не подойдет ли Валя сам к телефону. Но потом по ее голосу поняла, что Вали там нет.

– Как вы это поняли?

– Она хватала трубку сразу, и я бабьим чутьем просекла, что и она волнуется…

– Вы помните, о чем говорил Валентин, когда вы расставались в последний раз?

– Конечно, помню. Мы о медовом месяце мечтали. Хотели на машине в Финляндию съездить. Валя только права получил. Я ему, дура: «У тебя же машины нет? На чем мы поедем?» А он смеется: «Будет». Я ему: «Как будет?» – «Сюрприз», – говорит. И ушел.

Больше отвечать Светлана не могла. У нее опять началась истерика.

– Прилягте, сейчас вам дадут воды, надо успокоиться, – приговаривал подполковник, усаживая Маргулину на тахту и делая знаки Вязову. Тот понял и побежал на кухню за водой. Вдова выпила воды и затихла. Ерожин погладил женщину по плечу: – Вам получше?

– Спасибо, – ответила Светлана, готовая снова зарыдать.

– У меня к вам просьба. Припомните, во что был одет Валентин, когда уходил из дома.

– Я прекрасно помню. Он был в новом костюме, что мы вместе перед ЗАГСом покупали… И в плаще.

– Как выглядел этот костюм?

– Темно-серый, в мелкую полосочку. Вале он очень к лицу.

– Какой фирмы?

– Наверное, польский. Мы его в магазине польской моды у метро «Юго-Западная» приобрели. Бирка как золотистая ромашка. Да вон там, в кучке, чек валяется. – Светлана поднялась с тахты, вышла на середину комнаты и, усевшись на колени, потянулась к чеку.

– Не надо ничего трогать руками, гражданка, – остановил ее эксперт. Маргулину опять затрясло. Подполковник проводил ее до тахты и дал допить воду.

– Я переписал цифры с листка из книги. – Эксперт Ларин передал Ерожину блокнот и виновато улыбнулся: – Извините, упустил…

– Бывает, старший лейтенант. В жизни все бывает. Просто я очень хотел найти что-нибудь подобное….

– Вы знали про этот листок?

– Нет, я подозревал, что Крапивников где-то держит интересующий меня телефон или адрес. А здесь пять телефонных номеров. Вдруг повезет? – усмехнулся Ерожин и наклонился к Светлане: – Надеюсь, что завтра вам будет легче и мы сможем поговорить. Капитан Вязов выпишет вам повестку как свидетелю. Завтра к одиннадцати я вас жду.

Светлана кивнула, продолжая рыдать, и Ерожин не понял, дошло до ее сознания его приглашение или нет. Он спустился вниз, сел в машину и вернулся в Управление. Сначала он заглянул к связистам и попросил установить адреса телефонов, списанных с листка из книги. Затем поднялся в кабинет и внимательно изучил этот список.

Все номера начинались с пятерки. Петр Григорьевич прекрасно знал, что так начинаются телефоны областных абонентов. Это были московские прямые номера, но их владельцы в Москве не жили. Ерожин решил начать разведку по порядку и набрал первый номер.

К телефону подошли быстро, но подполковник услышал столь непристойную брань, что растерялся. Он еще не успел и рта раскрыть, а его уже трехэтажно обложили. Пережив «обиду», начальник отдела по раскрытию убийств поставил галочку с восклицательным знаком рядом с номером хама и набрал следующий. Второй абонент тоже вел себя странно. Он среагировал по-другому: просто поднял трубку и молчал. Молчал и Ерожин. Пауза затянулась. Наконец на другом конце провода дали отбой. Петр Григорьевич подумал и поставил напротив галочку с вопросительным знаком. Третий номер вовсе не отвечал и заработал только галочку. Четвертый ответил глухо и коротко:

– Кто?

– Можно Ивана Григорьевича? – назвал Ерожин пришедшее на ум имя-отчество Грыжина.

– Нельзя, – ответили в трубке и нажали на рычаг.

Этот номер подполковник пометил галочкой с плюсом. Перед пятым, последним абонентом, начальник задумался. Никакой закономерности в реакции на его звонки, на первый взгляд, не прослеживалось. Но подполковнику казалось, что эта закономерность есть, только он не может ее расшифровать. Пятый абонент оказался разговорчивее.

– Я вас внимательно слушаю.

– Можно Ивана Григорьевича, – попросил Ерожин, услышав приятный баритон.

– Голубчик, вы знаете, куда позвонили?

– Нет, – искренне признался Ерожин.

– Вы, голубчик, позвонили почти в рай.

– Очень любопытно, выходит, я разговариваю почти с ангелом?

– Близко. Вы говорите с плотью, но она по дороге в рай.

– И хороша дорога?

– В рай? Как вам сказать? И да, и нет.

– Я по природе очень любознательный человек, – заверил Ерожин. – Не могли бы вы пояснить ваши наблюдения на пути в это заоблачное место.

– Как там, я пока не знаю, но что здесь говно, осведомлен. А дорога хороша тем, что нет багажа. Туда багаж не нужен. А без него так легко шагается…

– С этим трудно не согласиться. Но вы сказали «и да, и нет». Чем же нехороша дорога в рай?

– Хм, вы неглупый человек. Кто вы по профессии?

– Я милиционер.

– Странно. В основном ваши коллеги болваны.

– Ну зачем сразу оскорблять. Болваны встречаются в любой сфере деятельности. Вы ушли от вопроса.

– Нехороша дорога в рай, голубчик, одиночеством. В это путешествие нельзя пригласить попутчика. А человек – скотина стадная.

– Если не секрет, кто вы по специальности?

– По образованию я журналист, а зарабатывал на хлеб переработкой мусора.

– Полезное дело, и цели наших профессий чем-то схожи, – улыбнулся Ерожин. – Я, видимо, попал к вам, спутав номер. Назовите мне ваш телефон. Мне будет интересно иметь информацию с дороги в рай. Я бы позвонил вам через недельку.

– Не надо, голубчик. В рай попадают по зову свыше. Если Господу угодно, он нас с вами соединит, а не угодно, не соединит. И потом, дорога в рай не бесконечна… Прощайте, голубчик. У меня сейчас по расписанию ланч.

Ерожин положил трубку. Теперь он мог вывести некоторую закономерность из своих телефонных экспериментов. Во-первых, все четыре абонента мужчины. Во-вторых, все ведут себя странно. В первом случае его обругали. Человек на другом конце провода обозлен до предела. Обозлен на всбх, потому что даже не разобрался, с кем говорит. Второй был напуган и молча выжидал, пока звонивший себя назовет. Третий раздражен, но не настолько, как первый. Последний откровенно скучает. Только от скуки мужчина начнет философствовать с незнакомым мужчиной. Другое дело, если бы позвонила девица со звонким голосом. На педераста последний полуангел не походил. Иначе он бы дал свой номер и пытался знакомство продолжить. Ерожин был уверен, что журналист-мусорщик трепался с ним от скуки.

Телефонный звонок прервал размышления подполковника. Ерожин снял трубку и услышал голос супруги.

– Ты в курсе, сколько сейчас времени? – спросила Надя.

– Седьмой час, – ответил Петр Григорьевич, пытаясь понять, куда она клонит.

– Твой рабочий день закончен. Ужин на столе. Жена в переднике, а ты в кабинете. Ты развода хочешь?

– Надюха, бегу. Не надо развода. Лучше поужинаем вместе, – рассмеялся Ерожин, вставая.

На пороге он столкнулся с Волковым.

– Петр Григорьевич, день пустой. Сенаторша из дома вышла один раз и то в гастроном в собственном доме. Купила пачку кофе и вернулась назад.

– И к ней никто не приходил?

– Приходил.

– Кто?

– Смазливая девица.

– Личность установили?

– Не смогли.

– Как это не смогли? Ну-ка, давай подробно. – Ерожин вернулся в кабинет и уселся за стол.

– Она пришла, часа два пробыла у Сенаторши. Вышла. Маслов послал за ней Сашу Крутова. Тот девчонку упустил.

– Хоть номер машины запомнил?

– Он ее во дворе упустил. Она через проходной проскочила. Думаю, опасалась слежки.

– Плохо.

– Я понимаю, что плохо. Кругов у нас недавно, опыта маловато, – заступился Волков.

– Усильте группу наблюдения. – Ерожин насупился. – Были еще контакты? Ей звонили?

– Один звонок из Штатов. Слюни. – Волков достал из кармана кассету и протянул Ерожину. – Но вы послушайте.

– Девчонку упустили – это черт знает что, какой-то кружок «Умелые руки»! Постарайся дальше без накладок.

– Постараюсь, Петр Григорьевич.

– Ну давай.

Простившись с майором, Ерожин вставил пленку Сенаторши в гнездо магнитофона.

– Машенка, дэвочка моя. Я позвоню пятый раз. Почему не говоришь с Микоэлом? Микоэл скучает, – услышал Ерожин мужской баритон с сильным англо-американским акцентом.

– Микки, я все время дома. Наверное, что-то с телефоном не так. Где ты, милый?

– Я в небе. Через час Калифорния, даю речь на боготворный завтрак, пансионат ветеранов Вьетнама.

– Благотворительный, – поправила Сенаторша.

– Да, это есть очень трудное слово.

– Милый, когда я тебя увижу?

– Я сам тебя хочу, как арабская жеребец. Во сне трогаю твой поясница и просыпаюсь мокрый, как мышь. У тебя такой тонкий поясница!

– Не поясница, а талия, – кокетливым тоном уточнила Сенаторша.

– Хорошо, талия, – согласился Микоэл.

– Как хочешь, но я одна здесь больше не могу. Приезжай и забери свою девочку, – капризно потребовала Хлебникова.

– Я звал, твоя не хотела. Что изменилось у моя девочка?

– Раньше не хотела, а теперь хочу. Надоело без тебя жить. Я поняла, что любовь – это главное.

– Я есть очень радостный от твоих слов. Буду брать на днях самолет. Но ты, эндестэнд, жить в одном дом нам не можно. Микоэл имеет семья.

– Снимешь мне хату.

– Я возьму для тебя прекрасную квартиру в район Централ Парка. Это Манхеттен, очень солидная район Нью-Йорк. Буду ходить тебя каждый день, иногда ночь.

– Вот и хорошо. Я жду.

Ерожин выключил магнитофон и рванул из кабинета. По дороге к дому любящий муж остановился возле цветочного магазинчика и приобрел букет белых астр. Он знал, что если путь к сердцу мужчины лежит через желудок, то к сердцу женщины – через глаза, нос и уши.

…Николай с трудом приоткрыл веки и обнаружил перед носом синий ковер с огромными аляповатыми цветами.

«Где я?» – ошалело повертев головой, спросил он себя. Голова была пустой и одновременно тяжелой, как пивной котел, во рту и глотке пересохло, а из утробы поднималась отвратительная тошнота. Помещение казалось жалким и незнакомым. Лишь сверкающий белизной финский холодильник, резко выделяясь из остального хлама, о чем-то смутно напоминал. Постепенно возвращавшаяся память прояснила его вчерашнее приключение, и молодой человек, с опаской развернув голову, покосился на соседнюю подушку. Никого рядом не заметив, он с облегчением вздохнул и сбросил с себя плюшевое покрывало.

Поняв, что спал в брюках и свитере, стал мучительно вспоминать момент отхода ко сну. Но не вспомнил. Зато вспомнил пьяное застолье и почувствовал себя виноватым и самому себе противным. Особенно досаждала непристойная мысль: переспал ли он с хозяйкой этой лачуги или нет? Грыжин приподнялся и поглядел на стол. Следы вчерашней пьянки исчезли. Все было прибрано и чисто. Где-то за стеной громыхнули ведра, затем распахнулась дверь и появилась Лида:

– Вставай, Колян. Сейчас мы с тобой в санаторий сходим, а позавтракаем, когда вернемся.

– Какой санаторий?

– Кардиологический. Ты чего, совсем без памяти?

– Я, правда, не помню. Зачем нам туда идти?

– Рак твой светить. Ты вчера умирающим прикинулся, вот я с соседкой Милкой и договорилась. Она там медсестрой и обещала тебя профессору показать.

Николай густо покраснел. Он вспомнил, как вчера расплакался и проболтался продавщице о своей болезни.

– Зря это, Лида. Мне диагноз уже поставили.

– Зря не зря, а пошли. Иначе я воровкой окажусь. А я не воровка.

– Ты о чем? – Николай поднялся с тахты и вопросительно смотрел на девушку.

– О том. Я у тебя вчера из бумажника тысячу для Милки вытянула. Это ей за хлопоты. Не пойдешь, я деньги у нее назад не возьму. Выходит, я воровка. А профессору сколько дать, Милка скажет.

– Ну вытянула, и ладно. Я тебя воровкой не считаю. А идти не хочу.

– Денег пожалел? – зло бросила Лида.

– Да при чем тут деньги. – Грыжин поморщился. – Я бы все отдал, если бы это помочь могло.

– Все у тебя никто не просит. У них самый дорогой профессор больше ста баксов не берет. Не разоришься… Пошли.

– Прости, Лида, не хочу.

– Как это не хочу?! Ты вчера ко мне подвалил, я думала, выпьем, приласкаешь деваху одинокую, а ты на меня свой груз навалил. И после этого – не хочу?! Нет, парень, если ты хоть немного мужик, пойдешь. – И Лида надвинулась на гостя, грозно подперев бока руками.

– Ладно, будь по-твоему.

В вестибюле санатория стояла охрана. Лида усадила Грыжина на кожаный диван и куда-то убежала. Вернулась с плоской широкой молодкой в белом халате.

– Знакомься, моя соседка Милка.

– Очень приятно, – приподнялся Грыжин. – Николай.

– Иди, Николай, за мной, не оглядывайся и делай вид, что ты тутошний. Понял? – распорядилась молодка и быстрым мужским шагом повела Грыжина за собой. Они миновали длинный коридор, поднялись по мраморной лестнице и остановились у стеклянных дверей. – Жди, – шепнула Мила и исчезла.

Ждал Грыжин довольно долго. Двери несколько раз открывались, но Мила не выходила. Другая медсестра, старая и полная, вывела под руку молодого мужчину. За ней выглянула Мила и поманила пальцем. Николай вошел в огромный светлый зал. Это и был кабинет профессора. Возле окна за столом сидел миниатюрный сутулый человечек. Зыркнув на молодого бизнесмена, он резво покинул кресло и быстрыми шажками засеменил навстречу.

– Значит, умирать надумали? – спросил он, сверля Николая маленькими глазками-буравчиками.

– У меня рак желудка в последней стадии, – тихо сообщил Грыжин.

– Да, видок у вас несколько помятый. Вижу, вчера по себе поминки справляли. Часто закладываете? – пропустив мимо ушей само диагноз пациента, поинтересовался профессор.

– Так сильно первый раз, – смутился молодой предприниматель.

– Раздевайтесь – и сюда, на ложе.

– Как раздеваться? – переспросил Николай, покосившись на низкую кушетку в углу кабинета-зала, покрытую белоснежной простыней.

– Как раздеваются? Снимают с себя тряпки. Вы что, на простынях одетым спите?

Грыжин чуть не признался, что сегодня именно так и спал. Но решил воздержаться, молча разделся догола и улегся на кушетку. Профессор уселся рядом, внимательно и долго разглядывал его с головы до пят, оттягивал веки, изучал зрачки, зачем-то велел открыть рот и показать горло. Потом поднялся, взял со стола стетоскоп, прослушал грудь и спину, натуженно и громко сопя, промял Николаю живот.

– Ели?

– Что? – не понял Грыжин.

– Что, меня не интересует. Утром пищу принимали?

– Нет, пока не завтракал.

Профессор удовлетворенно хмыкнул и позвал Милу.

– Своди его на кровь, потом, если анализы не унесли, пусть помочится, и к Василию Абрамовичу.

– Так голым и идти? – испугался Грыжин.

– Зачем голым? У нас не клуб нудистов. Одевайтесь и двигайте.

Через полтора часа, обойдя несколько кабинетов, пациент вернулся к профессору. Но тот его не принял:

– Погуляйте, перекусите. Отсутствием аппетита не страдаете?

– Не жалуюсь…

– Я так и думал, а после обеда – жду.

Мила провела Николая в холл. Лида сидела на кожаном диване, сложив руки на коленях. При виде своего нового приятеля она вскочила:

– Ну?

– Велел после обеда явиться.

– Владимир Алексеевич анализы ждет. С рентгенологом и лаборантами надо рассчитаться сейчас, – предупредила Лидина соседка, – А с профессором после.

Грыжин раскрыл бумажник:

– Сколько?

– Василию Абрамовичу пятьсот и триста в лабораторию. – Николай вытянул очередную тысячу и протянул Миле. – Где ж я такие деньги поменяю, – растерялась медсестра.

– У меня мелкие есть, – Лида извлекла из сумки кошелек, рассчиталась и взяла Николая под руку:

– Пошли, Колян, завтракать Я с тобой сама не жрамши.

– Лидочка, я не хочу есть.

– С перепоя, что ли?

– Не знаю, но не хочу. Я здесь подожду.

– Дело хозяйское. Ты теперь дорогу к моей хате знаешь, захочешь – милости просим. А мне на точку пора. Я Галку до обеда упросила, надо и совесть знать.

Оставшись один, Николай медленно вышел из парадного и побрел по парку. Вековые липы окаймляли широкие засыпанные павшей листвой аллеи. По аллеям прогуливались больные. Большинство из них утеплилось, накинув поверх пижам пальто и пуховые куртки. У скамьи собралась группка пожилых мужчин. Седой бородач кормил белку, протягивая ей на ладони орех. Белка сидела на дереве, обхватив лапками ствол в метре от лакомства, но взять орех не решалась. Николай остановился и вместе со всеми ждал, когда зверек осмелеет. Не дождался и побрел дальше. Обойти весь парк санатория неспешным шагом удавалось за двадцать пять минут.

Грыжин делал круг за кругом, и в конце каждого он смотрел на часы. Чем ближе стрелка подходила к назначенному времени, тем тяжелее становилось на сердце. Он уже поборол себя, все рассчитал, сделал все необходимые шаги, чтобы облегчить близким их жизнь без него, а Лида заставила пережить все сначала. В какой-то момент он было решил на заключительный прием к профессору не идти, и зашагал к воротам санатория. Но, подумав, что проявляет трусость, остановился, постоял и зашагал назад.

К профессору он явился минута в минуту. Тот сидел спиной, повернув кресло в сторону окна, и смотрел на пожелтевшие липы. Грыжин замер у стола и ждал. Стриженый затылок маленького профессора делал его похожим на школьника. Вдруг Николай увидел, что плечи доктора начали тихонько вздрагивать. Это дрожь на глазах усиливалась, и через минуту плечи тряслись так, словно старичка било током. Наконец профессор оглянулся, и Грыжин с изумлением увидел на его глазах слезы. Но профессор не плакал, он хохотал. Хохотал совершенно беззвучно. Николай не знал, как реагировать на столь странное поведение эскулапа. Внезапно профессор хохотать перестал, вытер огромным платком слезы, живо вскочил, обежал стол и положил руку Грыжину на плечо:

– Вот уж, природа выдумщица, век живи, а что-нибудь новенькое, да отмочит. Представляете, молодой человек, за всю свою практику я еще никогда не встречал столь здорового умирающего. Вас, милый, кто-то очень ловко и зло разыграл. У вас такой же рак, как у меня, простите за сравнение, гонорея. Так что, катитесь ко всем чертям, пейте водку, имейте барышень, работайте. И если все это станете делать в меру, не до ста, а уж до восьмидесяти дотянете непременно.

– Вы уверены, доктор?!

Николай так привык считать себя стоящим на пороге смерти, что не мог в один момент изменить направление мыслей. Но старый врач производил впечатление опытного профессионала. Да и толщенный рентгенолог Василий Абрамович выглядел мастером своего дела. Он под лучами рентгеновского аппарата вывернул Грыжина наизнанку. И, кстати, тоже хохотнул при прощании.

– Вы не шутите, профессор? – недоверчиво выговорил Николай.

– Шучу? Это вы, мил человек, уж так пошутили, что старику от смеха плакать пришлось.

– Я буду жить?

– Придется, милый. – Профессор снова затрясся от смеха и полез в карман за платком. – Я с первого взгляда понял, что вы липовый больной. На последней стадии рак в прятки не играет. Первый признак – потеря веса. Почему я вас и раздел догола. Вы здоровый бугай, на вас воду возить… Меня сперва синева под глазами смутила, а потом вижу: типичный алкогольный синдром. И что пьете редко, тоже заметно. Советую эту привычку не терять. Пьянство скверная штука.

– Выходит, я могу работать! Могу вернуться в семью! Могу встречаться с друзьями! – вслух осознавал пациент.

– А что вам мешает все это проделать?

– Спасибо, профессор. Сколько я должен за прием?

– Вы с коллегами рассчитались, а мне привезите что-нибудь на память. Безделушку какую-нибудь. Денег я с вас брать не хочу. Редко кто так рассмешит. А теперь катитесь. У меня на очереди настоящий тяжелый больной. Я два раза его с того света возвращал. Но смогу ли в третий, не уверен. Повторный обширный инфаркт. Вот уж действительно не жилец. С такими пациентами сам сникаешь, – сразу погрустнел пожилой доктор. Николай не знал, как выразить свои чувства. Он схватил профессора в охапку и закружил по кабинету.

– Отпусти, дубина, раздавишь! – завопил старик, переходя на «ты».

Николай чмокнул старика в щеку, поставил на пол, снял с руки свой золотой «Ориент», сунул профессору и выбежал в коридор. Навстречу ему молодой человек в белом халате катил инвалидное кресло с тучным пожилым мужчиной. Грыжин понял, что это и есть безнадежный пациент с обширным инфарктом. Он впился в лицо больного. Мимо проплывала желтая, одутловатая маска с налитыми мешками у глаз и бесцветным, ничего не выражающим взглядом. Перед Грыжиным провезли живой труп. Молодой бизнесмен вышел на улицу и побежал в сторону арендованной дачи. «Похоже, я буду жить!» – повторял он громко. Интеллигентная пожилая пара, совершающая променад возле Дома творчества писателей, с удивлением на него оглянулась. Грыжин остановился и выкрикнул в их удивленные лица:

– Да, господа, похоже, я буду жить!

– Мы ничего не имеем против, молодой человек, – испуганно ответила пожилая дама, и супруги ускорили шаг. Николай рассмеялся и побежал дальше.

Через минуту он свернул на знакомую улочку и увидел у своей калитки «Сааб» Ерожина.