Товарищами

                     были они

по крови,

              а не по штатам.

Под рванью шинели

                                 прикончивши дни,

бурчали

              вдвоем

                          животом одним

и дрались

                 вдвоем

                             под Кронштадтом.

Рассвет

             подымался

                               розоволик.

И в дни

            постройки

                            и ковки

в два разных конца

                               двоих

                                         развели

губкомовские путевки.

В трущобе

                 фабричной

                                   первый корпел,

где путалась

                     правда

                                 и кривда,

где стон

              и тонны

                           лежат на горбе

переходного периода.

Ловчей

            оказался

                           второй удалец.

Обмялся

               по форме,

                               как тесто.

Втирался,

                любезничал,

                                     лез

                                           и долез

до кресла

                директора треста.

Стенгазнул

                  первый —

                                  зажим тугой!

И черт его

                 дернул

                             водить рукой,—

смахнули,

                как бы и нет.

И первый

                через месяц-другой

к второму

                вошел в кабинет.

«Товарищ…

                   сколько мы…

                                        лет и зим…

Гора с горою…

                        Здоро́во!»

У второго

                взгляд —

                                хоть на лыжах скользи.

Сидит

           собакой дворовой.

«Прогнали, браток…

                                 за што? —

                                                  не пойму.

Хоть в цирке

                     ходи по канату».

«Товарищ,

                 это

                       не по моему

ведомству

                  и наркомату».

«Ты правде,

                   браток,

                              а не мне пособи,

вгрызи

           в безобразие

                                челюсть».

Но второй

                в ответ

                            недовольно сопит,

карандашами ощерясь:

«А-а-а!

           Ты за протекцией.

                                        Понял я вас!»

Аж камень

                 от гнева

                               завянет.

«Как можно,

                   без всяких

                                    протекций

                                                     явясь,

просить о протекции?

                                   Занят».

Величественные

                           опускает глаза

в раскопку

                 бумажного клада.

«Товарищ,

                 ни слова!

                                Я сказал,

и…

     прошу не входить

                                  без доклада».

По камню парень,

                            по лестнице

                                                вниз.

Оплеван

              и уничтожен.

«Положим, братцы,

                               что он —

                                              коммунист,

а я, товарищи,

                       кто же?»

В раздумьи

                   всю ночь

                                  прошатался тенью,

а издали,

               светла,

нацелилась

                   и шла к учреждению

чистильщика солнца

                                  метла.