— Сеньор Шофилд, — она грациозно склонила голову, и я выдавил что-то в ответ.
Пульс у нее не зашкаливал, насколько я мог заметить, — ну конечно, ведь был Панчо, который мог ее предупредить. Это была совершенно не та пляжная девочка, которую я встретил первый раз. Одета она была с иголочки — в красивое, безупречного покроя платье слегка в испанском стиле. Волосы стянуты в узел сзади на шее. В ней не было ничего от того томного и ленивого существа. Лицо ее было подгримировано так, чтобы подчеркнуть римскую правильность черт. Но ошибки быть не могло. Это была Гретхен Уайли.
Дон Луис начал объяснять ей, что произошло, она слушала молча. Когда он закончил, она снова кивнула мне.
— Очень сожалею, сеньор. Вы пройдете со мной?
Дон Луис щелкнул каблуками.
— Если вы меня извините, — сказал он, — сеньора присмотрит, чтобы вам было удобно.
Я тоже щелкнул каблуками. Это у меня получилось впервые и было забавно. Такой резкий щелчок, как у него, у меня, конечно, не получился. Я последовал за Гретхен из комнаты, но в дверях задержался.
— Кстати, сеньор, — сказал я. — Вы случайно не знакомы с тореро по имени Эль Лобо?
Глаза его загорелись.
— Внук одного из моих самых старых друзей! — воскликнул он. — Он, между прочим, сейчас гостит здесь. Вы его знаете?
— Нет, — ответил я. — Не имел удовольствия. Счел бы за честь с ним познакомиться.
— К сожалению, сегодня его здесь нет, — сказал дон Луис. — Он вчера уехал в Лос-Анджелес. Но вскоре должен вернуться. Может быть, у вас будет возможность познакомиться с ним до вашего отъезда.
— Мне доставило бы большое удовольствие. Благодарю вас, сеньор, за ваше гостеприимство. Буэнас ночес.
— Буэнас ночес, сеньор Шофилд.
Выходя из комнаты, я взглянул на «сеньору» Уайли. Лицо ее не изменилось, но руки были крепко сжаты в кулачки. Я закрыл дверь и широко ей улыбнулся. Она повернулась и пошла прочь.
Я последовал за ней через пустую гостиную и по неширокому холлу в комнату в самом конце. Это была маленькая спальня, достаточно уютная для гостя. Гретхен ждала в дверях, пока я вошел и сел на высокую старомодную кровать.
— Вам нужна медицинская помощь? — спросила она.
Я провел руками по разбитому лицу.
— Не-а, — сказал я, — все будет в порядке. Если бы ты просто принесла мне небольшой свисток…
Она пристально смотрела на меня с минуту, потом закрыла дверь и облокотилась на нее.
— Он безобидный старик, которому осталось немного, — сказала она. — Почему вы хотите причинить ему боль?
— Я не хочу. Он мне нравится. Я не желаю его видеть жертвой такой стервы.
— Я привожу ему карты, — сказала она, — и делю с ним его воспоминания. Он счастлив.
— А как же старина Джордж?
— Джордж тоже счастлив.
Аргументы она привела неотразимые. Трудно было отрицать, что Джордж был счастлив. Дон Луис тоже, хоть и был немного не в себе, вовсе не выглядел опечаленным.
— Поэтому, если вы дунете в ваш маленький свисток, — сказала она, — вы не добьетесь ничего, только сделаете двух счастливых людей несчастными.
— Ну ладно, пока, — сказал я. — Я отдохну немного, подожду, пока вернется Мигель с моей машиной, и потом уеду.
— Вы можете переночевать как желанный гость.
— Я знаю. Желанный, как лиса в крольчатнике.
Она посмотрела на меня неприязненным взглядом.
Она знала, что я ее провоцирую, но не была уверена в том, как много мне известно. Я чуть было не попытался развить эту тему дальше, но вовремя остановил себя — пока. Я сомневался, что дон Луис умышленно сказал мне о плантациях маков.
— Почему Эль Лобо поехал через границу? — спросил я.
Она рассматривала свои длинные пальцы.
— Я не знаю. Существует вероятность — я просто предполагаю, — что он был, скажем, слишком любопытным.
— О-о, — протянул я.
— А теперь, пожалуйста, разрешите мне уйти, — сказала она. — Вы хотите, чтобы я вам сообщила, когда вернется Мигель с грузовиком?
— Полагаю, я его услышу, — сказал я.
— Хорошо.
Она вышла, элегантная юбка прошелестела вокруг точеных ног танцовщицы. Я вытянулся на кровати и попытался поразмыслить о некоторых вещах. Но усталость оказалась сильнее, и через минуту я спал. К счастью, я начал храпеть и разбудил себя в самое подходящее время.
Каса была тиха, как мавзолей. Снаружи проникали голоса ночных птиц и реже — животных. Вдалеке перекликались койоты. Я не знал, сколько я проспал, но сон не мог быть долгим.
Встав с кровати, я подошел к дверям и выглянул в холл. Там было темно, двери с обеих сторон закрыты. Я прошел к парадной двери, открыл ее и вышел наружу. Низкая луна бросала серый свет на поросшую чахлой растительностью пустынную землю.
Я пошел по гравию за угол касы, назад, к навесам, которые заметил по приезде. Тут и там попадались глинобитные развалины, казавшиеся призраками в лунном свете. Навесы были в ужасном состоянии, за исключением одного чуть подальше с тыльной стороны касы. Перед навесом стоял большой грузовик, все еще груженный. В нескольких футах от него, капотом к ведущей на ранчо дороге и шоссе стоял мой автомобиль.
Ключи были на месте. Я осмотрел задний бампер; он был стянут проволокой — Мигель сделал это на шоссе. Они облегчили мне обратную дорогу.
Я услышал неожиданный раскат хриплого мужского смеха. Позади, на заваленном мусором участке стоял небольшой домик с освещенными окнами. Внутри я смог различить фигуру Панчо, откинувшегося на шатком стуле, сомбреро его удерживалось на спине шнурком, надетым на шею. На столе рядом с ним стояла бутылка пива емкостью в кварту. Я услышал другой, не смеющийся голос. Мигель.
Я обошел грузовик и заглянул в сарай. Было темно, но через минуту глаза привыкли, и я смог в тусклом свете луны кое-что разглядеть. Вдоль одной стены стоял верстак, а на нем весы в стеклянном ящичке. Весы были очень чувствительные и выглядели так, словно за ними хорошо ухаживали.
Я прошел дальше и обнаружил какое-то оборудование. Оборудование для замены шин. Это был тот мощный кронштейн с вращающимися рычагами, который заменил допотопные монтировки. Теперь такие кронштейны использовались на каждой заправочной станции от Майами до Калифорнии.
Но заправочная станция или гараж обычно имеют и другое оборудование. Я мог предположить, что какие-то механические работы на ранчо производятся. Но в сарае были только съемник для шин и ручной насос. Никаких инструментов на большом верстаке.
Там была шина, на колесе со снятым колпаком, приваленная к съемному механизму. Узкая небольшая шина. Колпак я заметил на скамейке. Взглянув в направлении открытых дверей домика, я увидел, что Панчо все еще сидит со своим пивом. Тогда я подошел к скамье и взял крышку. Та принадлежала машине марки «ягуар». Как тот «ягуар» Бонни, который сбросили под откос по дороге к Энсенаде.
Зачем было оставлять одну шину? Одно колесо?
Я еще раз бросил взгляд на домик и двинулся вдоль скамейки к весам. Это были прекрасные весы, с точностью до граммов, а может быть, миллиграммов. Я полюбовался ими сквозь стеклянный колпак.
Под весами, под скамьей были какие-то ящички. Я осторожно вытянул один из них, не спуская теперь глаз с открытой двери домика напротив. Сунул руку в ящик и нащупал что-то мягкое, как кусок шероховатой ткани. Я вытащил — это был замшевый мешочек, один из многих, аккуратно сложенных в ящике. Мешочек был с завязками. Я распустил их и просунул пальцы внутрь. Изнутри он был выстлан вощеной бумагой. И пуст.
Неожиданно в домике воцарилась тишина. Я посмотрел туда — широкая фигура Панчо закрыла свет в дверном проеме. Пока я смотрел, он вышел наружу, направляясь к сараю. Я сунул мешочек обратно в ящик, задвинул его, выскользнул наружу и пошел, стараясь держать грузовик между мной и приближающимся Панчо. Когда я обошел переднюю часть грузовика, к Панчо присоединился Мигель. Они шли наперерез к моей машине. Я подошел первым, открыл дверь; они остановились, наблюдая за мной.
— Спокойной ночи, — сказал я. — Я как раз уезжаю.
Они ничего не ответили. Мигель бросил взгляд на сарай, затем снова посмотрел на меня.
— Спасибо за заботу о моей машине, — сказал я.
Мигель стоял молча. Панчо потряс животом.
— Вы сейчас уезжаете, сеньор? — спросил он.
— Си, сеньор, — сказал я. — Я уезжаю сейчас.
— Спокойной ночи, — сказал он.
— Спокойной ночи.
Я сел за руль, а эти двое стояли, пока я заводил машину, прогревал ее и, наконец, отъехал. Машина шла хорошо, только одно из помятых крыльев слегка скребло по шине.
Я выехал на грунтовую дорогу и проехал две мили до шоссе. Там я остановился и поразмыслил. Я мог повернуть направо, проехать три-четыре мили, пересечь границу, и я был бы дома, подальше от всего этого. Или я мог повернуть налево, проехать пятнадцать миль и опять оказаться в Тихуане, ну, а там — кто знает? Первый путь означал, что и бросаю Золотую Девушку. Второй путь означал, что я, вероятнее всего, снова буду связан с ней. До того я был готов бросить ее, так как она, совершенно очевидно, сделала все возможное, чтобы отбить у меня всякое желание ей помогать. Но теперь, увидев Ранчо Добрых Друзей и старого дона Луиса, а также Гретхен в ее новой роли, я чувствовал себя неловко в отношении Бонни. Будет тяжело сказать Кэрол, что ей придется искать для нее другую няню, но в сто раз труднее будет объяснить, почему я вышел из игры именно в этот момент.
Я сидел и раздумывал минут десять, не меньше, потом повернул налево и поехал назад, в Тихуану.
Было не поздно, и жизнь на главной улице еще бурлила. Я поставил машину за углом у гостиницы и прошел пару кварталов. Одежда моя была в плачевном состоянии, пришлось зайти в магазин и купить себе пару рубашек, носки и шорты, а также длинные шорты-бермуды, поскольку я не хотел дожидаться, пока на мои обычного покроя брюки пришьют оторванные манжеты.
Я пошел в гостиницу и, поднимаясь в номер, обнаружил, что потерял ключ, который получил, когда регистрировался. Я вернулся к стойке и получил другой. В комнате я уселся на кровать и взялся за телефон. Сделав заказ, после продолжительного ожидания на том конце линии раздался голос Мамаши Фразелини. Связь была неважная, и нам пришлось кричать. Я прокричал, что хочу поговорить с Дженни.
— Ты сумасшедший, Пит Шофилд! — прокричала Мама.
— Как там Дженни? — прокричал я.
— Ее здесь уже нет!
— Куда она уехала?
— Она не сказала. Почему ты не…
— Мама, ты передашь ей кое-что?
— Конечно. Говори.
— Скажи ей, что я люблю ее и скоро буду дома.
— Что?
Я еще раз прокричал ей. Она ничего не ответила.
— Ты поняла? — закричал я.
— Поняла, поняла. Что еще?
— Дай я поговорю с другой женщиной, миссис Данди…
— Ее здесь нет.
— Куда она уехала?
— Не сказала.
— Они уехали вместе?
— Да.
— Хорошо, Мама, береги себя.
Она положила трубку. Я сел на кровать и посмотрел в окно на противоположную сторону главной улицы. Взгляд мой уткнулся в «Бомба Клаб», где Бонни с Гретхен останавливались в тот вечер. Интересно, почему?
Что я должен сделать, так это пойти туда и попытаться что-то разнюхать. Но я знал, что это выше моих сил. На сегодня я полностью иссяк.
Я разделся до трусов, залез в постель и уснул. Спал я очень хорошо. Я спал, пока не наступил день, и когда я, наконец, разлепил набухшие веки и не торопясь оглядел комнату, все в ней было так же, как прежде, за исключением нескольких мелких деталей.
Белые кружевные трусики, белый бюстгальтер, коротенькие носочки, среднего размера розовая маечка и легкое розовое летнее платье беспорядочной кипой громоздились на кресле к юго-западу от моей кровати. Дверь в ванную была закрыта, оттуда доносился шум включенного душа.
Я перебрался на край постели, достал свой ключ и осмотрел его. Он был прицеплен к большой пластиковой бирке, на которой написан номер комнаты и название гостиницы. Читалось это легко, как и номер на двери. Без сомнений, это был мой номер.
Я положил ключ, перевалился на дальний край постели и стал ждать. Я прождал около пяти минут, а затем дверь ванной открылась и вышла Бонни Данди — розовая, чистенькая и совершенно голая.